Страница 2 из 2
– Конечно, – ответил император.
– Так вот, государь, Чернышёв морит меня скукой! – сообщила княгиня и после этого преспокойно отправилась в Варшаву.
В то время, когда эпицентр польско-русских конфликтов находился в Королевстве Польском, шляхта бывших литовских земель, ставших российскими губерниями Западного и Юго-Западного краёв, продолжала считать себя насильно отделённой частью единой шляхты Речи Посполитой, и события в Королевстве Польском находили самый заинтересованный и сочувственный отклик в Литве и на Руси. Правда, не у всех хватало материальных возможностей хоть чем-то проявить такое сочувствие. А кое-кто старался просто выжить в новых условиях бытия и как-то приспособиться к ним. Общественное мнение, отражавшее точку зрения старой шляхты, неприязненно воспринимало растущее число новых российских чиновников из числа бывшей польско-литовской шляхты.
27 ноября 1815 года император даровал Королевству долгожданную конституцию. 12 декабря конституция была обнародована. Форма государственного устройства, в теории вводимая ею, укрепила убеждение в добрых намерениях Александра и в том, что Польша видится теперь чуть ли не независимым государством. Конституция считалась самой либеральной в Европе, несмотря на то, что она определяла значительные прерогативы самодержца. Российский император при вступлении на престол всякий раз должен был короноваться польским королём, что соответствовало монархическим традициям поляков. Значительные общественные группы получили право избирать и быть избранными. Расширил свои полномочия Сейм – в числе прочих он получил право принимать бюджет, за что безрезультатно боролся во времена герцогства Варшавского. Конституция гарантировала гражданские свободы (в том числе слова и печати); в гражданских и военных учреждениях занимать должности могли только поляки. «Назначение на высшие посты только соотечественников и лишение такого права иноземцев придавало стране чисто национальное обличье», – утверждала Виридианна Фишерова. Назначения на министерские должности подтвердили, что правительство будет в руках поляков, а «их испытанный патриотизм и безупречное прошлое позволяли связывать с ними определённые надежды, и народ мог только рукоплескать выбору Александра». Среди вновь назначенных были хорошо известные полякам Станислав-Костка Потоцкий, Тадеуш Мостовский, Тадеуш Матушевич, Юзеф Вельгорский, Томаш Вавжецкий, Игнацы Соболевский. Эту идиллическую картину несколько нарушала неконституционная должность императорского комиссара при правительстве, которую занял Николай Новосильцов, ярый противник автономии Королевства. Во главе армии встал великий князь Константин Павлович, брат императора, который своим поведением и импульсивностью производил на поляков отталкивающее впечатление. Наконец, Адам Чарторыйский, человек самостоятельный и независимый, не был назначен наместником вопреки всем прогнозам. Этот пост неожиданно занял Юзеф Зайончек, генерал, известный своим патриотизмом, но слывший карьеристом и фигурантом Константина и Александра, слишком ревностным исполнителем их указаний.
Большое впечатление вызвали и декларации Александра – туманные, но понятные по смыслу – о присоединении к Королевству так называемых западных губерний Российской империи. Создание Литовского корпуса, указы, предписывающие завершить все судебные дела в Литве и урегулировать проблему долгов петербургской казне, порождали веру в то, что «надежда скорого объединения с братьями» (Юлиан Урсын Немцович) реальна и расширенное Королевство будет достойным наследником прежней Речи Посполитой. Лояльность к новому государству и признание Королевства своим облегчало и то обстоятельство, что многие деятели времён герцогства Варшавского нашли своё место в новой обстановке и очень быстро сменили свои симпатии с пронаполеоновских на проалександровские. С новым государством отождествляла себя не только политическая верхушка, а может быть, в первую очередь, многочисленные чиновники (Роснер А.).
* * *
Идиллия отношений между императором России и польским обществом в 1815 году весьма сильно потускнела у же в 1816 году. Через год «после Венского конгресса в Варшаве состоялись народные торжества по случаю «восстановления Королевства Польского». Обнародование документов, присяга нового правительства, благодарственные молебны, наконец, новый герб Королевства, впрочем, принятый враждебно («орёл чистый, белый, распятый на груди чёрного двуглавого чудовища»), сопровождались балами, театральными постановками, иллюминацией. Многочисленные поэтические сочинения, панегирики в честь Александра немногим отличались от подобных творений времён Наполеона. Воплощая в себе обычаи и литературную традицию эпохи, они в то же время отчасти передавали и чувства тех, кто искренне верил в возрождение собственной государственности. Некоторые политики явно перебрали по части пресмыкательства и крайней степени лояльности, подтверждением чего стал общественный бойкот в отношении Томаша Вавжецкого, который руководил июньскими торжествами 1816 года и произнёс излишне верноподданническую речь. Осмеянию подверглись и стихи Марчина Мольского, страдавшие тем же недостатком.
Особую позицию занимал в то время Костюшко. Разочаровавшись в решениях Венского конгресса и отказываясь в этих условиях от сотрудничества с Александром, он писал Адаму Чарторыйскому: «Мы должны быть благодарны императору за воскрешение исчезнувшего уже столь славного для нас польского имени. Но само имя ещё не нация, а лишь только населённое пространство земли»» (Роснер А.).
Столкнувшись с нерыцарским поведением российского императора, давшим, но не сдержавшим данное им слово о восстановлении Речи Посполитой в прежних до 1772 года границах, поляки вскоре были не только глубоко разочарованы, но и прониклись презрением к своим завоевателям. Для польского шляхетства, определявшего национальный характер и моральный климат в обществе, соблюдение данного слова являлось едва ли не важнейшим обязательством и признаком благородности. Шляхта в начале XIX века продолжала жить по правилам, столетиями выработанным в её среде, придерживаясь в отношениях между собой так называемого «рыцарского кодекса поведения», ревностно соблюдая его в малейших проявлениях общественной жизни. Нарушение правил этого кодекса наносило непоправимый ущерб виновному в этом.
В 1816 году, несмотря на все ранее пройденные процедуры, всю шляхту опять обязали представить в казённые палаты губерний сведения, доказывающие её права шляхетство. Часть мелкой шляхты или земян, ранее ухитрившихся доказать своё шляхетское происхождение, была переведена в «русское дворянство», остальные же – в «вольных людей» или, по российскому правовому статусу, в сельской местности в однодворцы, а в городах и местечках – в мещане. Таким образом, русская власть, стремясь стать популярной в глазах польско-литовской шляхты, одновременно возбуждала у неё крайнее неудовольствие собою, сходное с презрением к выскочке, требующем подтверждений в благородстве от шляхтича со многими поколениями предков, сам не имея того, что требует. В Речи Посполитой такое было бы просто немыслимо. Напротив, там существовала горделивая поговорка: «шляхтич на загроде равен воеводе»!
В первой половине XIX века на землях бывшей Речи Посполитой, вошедших в состав Российской империи, даже после всех директивных «расшляхтований» прежнего польско-литовского благородного сословия, бывшая шляхта, включённая в состав «российского дворянства», вместе с пришлыми русскими помещиками всё ещё составляла более 8% населения. Этим, вероятно, в сочетании с огромным числом «расшляхтованных», сохранявших свои прежние привычки и традиции, объясняется стойкий аристократизм, вжившийся буквально во все слои польского общества. Этот аристократизм поляков в России осознавался с отчётливым привкусом сложной смеси эмоций – от пренебрежения и шовинизма до подсознательной зависти вековечного раба к свободному человеку. Польский аристократизм пережил даже глобальные социальные потрясения начала и середины XX века. Заметно потускнел он лишь позднее – под давящим прессом коммунистического режима. Ф. М. Уманец в XIX веке отмечал: «в отказе Костюшки вступить в русскую службу уже заключается сознание собственного превосходства. Подобное же чувство очень скоро после присоединения образовалось в массе польского народа».
На комиссию, проводившую ревизию 1816 года, была возложена обязанность рассмотреть права лиц, называвших себя шляхтой, с точки зрения наличия записи о них в шляхетских ревизских сказках 1795 года. Из рассмотрения была исключена шляхта, получившая подтверждение Дворянских Депутатских собраний, и ожидавшая подтверждения в Герольдии Сената. Право утверждения в шляхетском звании Сенат передал губернаторам.
Ещё в 1811 году, после проведения ревизии, был разработан указ от 29 марта 1812 года, по которому шляхетское звание признавалась только за теми, за кем оно уже было утверждено.
Как было установлено в результате «разборов шляхты», по ревизии 1811, а затем и 1816 годов в местечке Белозёрке Кременецкого повета значился проживающим Ницепор (Никифор) Максимиллианович Перхорович Дзиковицкий вместе с женой Региной и сыновьями-близнецами. Никифор был потомственным униатским священником, родился 9 февраля 1771 года и умер не ранее 1818 года. Его дети Григорий и Фёдор родились 24 января 1794 года и тогда же были занесены в метрическую книгу церкви села Подлис Ковельского уезда. Но теперь они числятся в составе шляхты Кременецкого уезда. С 10 июня 1812 года (как сообщает формулярный список от 1 февраля 1818 года) Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий, сын бывшего униатского священника Никифора Максимиллиановича и его жены Регины, по окончании наук вступил в службу писцом в канцелярию начальника Контрольных таможен в Волынской губернии. За уничтожением управления контроля с 30 июня 1815 года Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий остался вне службы. Но с этого времени он занимался приведением в порядок письменных дел и сдачей их в ведение начальника Радзивилловского таможенного округа в Волынской губернии (на границе с Австрией).
13 октября 1815 года Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий был определён по делам канцелярии волынского гражданского губернатора. 31 декабря 1815 года Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий произведён в низший классный чин – коллежского регистратора. По прошению 22 февраля 1816 года Григорий Перхорович Дзиковицкий был уволен со службы, после чего находился в Радзивилловской пограничной таможне «при письменных делах». В это время в его формулярном списке даются такие примечания: происходит из дворян, селений и крестьян не имеет. Под судом и в штрафах не был, в военных походах участия не принимал. Способен к продолжению статской службы и достоин к повышению чина (Государственный архив Житомирской области. Фонд 146, оп. 2059).
Ф. М. Уманец констатировал: «В то время, когда Россия энергически отставала, присоединённое к России королевство Польское быстро продвигалось вперёд. Мы могли заставить Польшу бояться, но заставить уважать себя не могли. Конечно, народ более благоразумный, нежели поляки, умел бы так устроить дело, что, оставаясь при сознании собственного превосходства, он не допустил бы до разрыва с Россией. Немцы и финляндцы точно также сознают своё превосходство, но они избегают крайне натянутых положений. Поляки же, со старым легкомыслием, тотчас создали конституционную оппозицию и, не измерив своих сил, пошли на неравную борьбу. Польские министры сделались ответственны за непопулярность России. Началась травля польских министров по адресу русского правительства. С своей стороны, польские министры и вообще сторонники России при Александре I, вместо того, чтобы в борьбе с оппозицией искать нравственную точку опоры, должны были «пугать» ею поляков. Но страх никогда не создаёт приверженцев. Оппозиция с каждым днём всё более и более входила в моду. Преданность России (искренняя или основанная на расчёте) в глазах польского общества становилась синонимом отсталости, трусости или чего-нибудь ещё худшего. Когда умер наместник Зайончек, никто даже из самых близких его друзей, боясь скандала, не решился сказать надгробное слово.
Несколько слов о коренных русских людях, посланных в Варшаву представлять интересы русско-польского союза. Поляки просили великого князя Михаила Павловича, но, по династическим соображениям, надо было послать цесаревича Константина Павловича. Он приехал сюда не только с предубеждением против конституции, но и чувствуя себя несколько униженным тем обстоятельством, что принуждён действовать в конституционном государстве.
Цесаревич обучал польские войска «по-русски». Пошли в ход палки и брань. И эта бестолковая воинственность сменила наполеоновские походы! Своими дерзостями на каждом смотру цесаревич растил недовольство в офицерах и был едва ли не главной причиной, почему польские офицеры спешили принять участие в тайных обществах и заговорах.
Другою страстью цесаревича были знаки внешнего чинопочитания. Варшавские школьники скоро это заметили и вменяли себе в особенное удовольствие не снять шапки при встрече с великим князем. Аресты, гневные бури (цесаревич кричал тогда: «Я вам задам конституцию!»), затем освобождение и новая история в том же роде».
После эпохи бурных перемен и войн, потрясших всю Европу, в духовной жизни общества разных государств проявилась тоска по средневековому рыцарскому идеалу и единению на основе христианских ценностей. Это выразилось в появлении пласта культуры, воспевавшего средневековые идеалы и ценности. Это духовное направление получило название «романтизма» и обозначилось прежде всего в литературе. В Англии наиболее ярким его представителем был Вальтер Скотт, во Франции – Виктор Гюго и Александр Дюма, в Германии – Стефан Цвейг, в Польше – Генрик Сенкевич, Адам Мицкевич и много других писателей, поэтов и философов. Поляков и литвинов толкало в объятия «романтизма» чувство гордости за рыцарское прошлое их родины, которое они воспевали в своих произведениях, и чувство несогласия с её нынешним униженным состоянием.
До самой смерти императора Александра I обстановка в Королевстве Польском была более или менее спокойной. Куда напряжённее были дела в Вильно, где начали действовать тайные организации «филоманов» и «филаретов», в работе которых активно участвовал знаменитый поэт Адам Мицкевич.
В 1817—1818 годах проходила очередная волна «разбора шляхты» в присоединённых к России западных и юго-западных губерниях. Юридическое положение польской шляхты в Российской империи долгое время не было определено. И вообще было непонятно: эта шляхта для подданных Российской империи соотечественники или иностранцы? Этот вопрос частично был разрешён только в 1817 году. «Государственный Совет представил государю, что, так как дворянское достоинство русскими подданными приобретается не иначе, как заслугами, то и иностранцы, присягнувшие на подданство России и просящие о причислении в русское дворянство, по дипломам этих государей, не иначе могут быть причисляемы, как за заслуги российскому государю и государству» (Романович-Славятинский А.).
27 октября 1817 года в Пинске паны Якуб, Пётр и Анджей Онуфриевичи Дзиковицкие, сыновья старшего брата Григория Стефановича, составили завещание на полученные ими ранее земли в Малых и Больших Дзиковичах от двоюродного деда Яна Владиславовича Дзиковицкого, в пользу панов Мартина Анджеевича Дзиковицкого и Мацея Якубовича Серницкого.
Но Дзиковицкие, жившие в Махновском уезде Волынской губернии, зная о принятом Минским Дворянским Депутатским собранием решении в отношении Дзиковицких, на руки никаких документов не получили, довольствуясь тем дворянством, которое было за ними на тот момент признано. Да им было тогда и не до этого: они собирались завести нового ребёнка.
Известно, что в это время в Пинском повете в околицах Дзиковичи Великие и Малые имелся землевладелец Теодор Анджеевич, который владел землями совместно со своими братьями Игнацием и Иваном. Братья относились к Дому Костюковичей рода Дзиковицких. О детях последнего из братьев рассказ ещё будет ниже. В том числе и в связи с доказательствами их принадлежности к шляхетству.
В связи с очередным «разбором шляхты» появилось на свет свидетельство от 18 октября 1817 года, данное в Пинске двенадцатью шляхтичами и «гражданами» Минской губернии Пинского повета, владеющими привилегированными землями в районе Больших и Малых Дзиковичей. Все они являлись отпрысками разных Домов и линий рода Дзиковицких и остались на землях «дедичных», когда другие разошлись искать свою фортуну в соседних краях. Среди других нуждавшихся в подтверждении шляхетства Дзиковицких, эти свидетели клятвенно подтвердили принадлежность к их общему шляхетскому роду семейства бывшего ксёндза Перхоровича Дзиковицкого, проживающего в это время в Волынской губернии.
В заявлении ксёндз писал, что прошло уже два века, как их предок Афанасий Перхорович Дзиковицкий выехал «из грунтов дедичных», расположенных в околицах Дзиковичей. Факты, подкрепляющие доказательства своего шляхетского происхождения, Перхоровичи Дзиковицкие в 1818 году представили в Минское Дворянское Депутатское собрание в качестве дополнения к общим документам рода от 1804 года.
На основании представленных документов и свидетельств Перхоровичи Дзиковицкие добились от Волынского губернского Дворянского Депутатского собрания, на территории которого они ныне проживали, получения 2 июля 1818 года «Вывода родовитости шляхетской». В этот же день бывший ксёндз Кременецкого повета Волынской губернии Никифор Перхорович Дзиковицкий подал прошение на имя императора Александра Павловича, в котором указывал на древнее происхождение рода Дзиковицких и, основываясь на этом, просил признать его сыновей в дворянстве и дать указание Волынскому Дворянскому Депутатскому собранию о внесении их в дворянскую родословную книгу губернии. Прошение своё ксёндз написал по-польски. Видимо, он не владел русским языком.
По определению Волынского Дворянского Депутатского собрания, «состоявшемуся 1818 года за №79, признан в дворянстве Никифор Максимиллианов сын Дзиковицкого Перхоровича с сыновьями Григорием и Фёдором для внесения в шестую часть родословной книги. Документы, вошедшие в состав сего определения, получены из собрания ксёндзом Ницепором Перхоровичем Дзиковицким» (Государственный архив Житомирской области. Фонд 146, оп. 2059).
А в семье Григория Стефановича 1 сентября 1818 года в Махновском костёле был крещён третий ребёнок – сын Илья. В метрике всё так же, как и при рождении первых, уверенно было записано о сословном статусе родителей – «дворяне Григорий и Домицелия с фамилии Вышинских». И так же было указано место жительства семьи – село Мшанец.
30 июня 1819 года Фёдор Никифорович Дзиковицкий из Перхоровичей Дзиковицких, окончив изучение наук в институте, при бывшем Виленском лицее учреждённом, вступил в службу в нижний земский суд Речицкого повета (уезда) Витебской губернии землемером. 14 июля 1819 года он был произведён в чин коллежского регистратора. Это был самый младший, начальный чин XIV класса. Нижний земский суд был судом лишь по имени. Он состоял под председательством земского исправника или капитана из 2 или 3 заседателей, в зависимости от обширности уезда… Нижний земский суд был административным органом. А землемер – это техник, снимающий на план земельные угодья и вообще части земной поверхности. В межевых законах установлены следующие должности землемеров: в губерниях и областях – губернские и областные землемеры, которые заведуют губернской чертёжной и входят в состав губернского правления на правах членов, помощники их (в некоторых губернских городах); уездные землемеры – по одному на каждый уезд.
Следует иметь ввиду, что время тогда само по себе будоражило горячие умы и пламенные сердца. Во всём мире происходили волнения и революции, сообщения о которых волновали неравнодушных к судьбам отечества. Так, в начале 1820 года вспыхнула революция в Испании, затем последовали революции в Неаполе, Португалии, в далёких Бразилии и Сан-Доминго. Но эти же события заставляли и русские власти быть более осторожными в предоставлении свобод и вольностей покорённым полякам. Когда в 1820 году Александр I приехал в Варшаву на заседание Сейма, ему пришлось уступить давлению Новосильцова и великого князя Константина и практически покончить с конституционной системой правления в Королевстве, что ещё больше оттолкнуло поляков от России.
Необузданный нрав великого князя Константина несколько смягчился, когда после развода с первой супругой, принцессой Кобургской, он 12 мая 1820 года женился на Иоанне Грудзинской, принадлежавшей к старинной шляхетской польской фамилии. Свадьба, состоявшаяся два месяца спустя после развода, была совершена почти тайком в часовне замка. Но слухи о ней тотчас распространились по городу, и при выходе из дворца новобрачные увидели толпу народа, осыпавшую их приветствиями и благословениями. Из-за пылкой страсти к польской красавице великий князь добровольно отказался от своих прав на наследование императорской короны в случае смерти бездетного Александра I. В то же время, общественное мнение как в России, так и в Королевстве Польском отнеслось к этому браку с осуждением. Иоанна Грудзинская, морганатическая, законная супруга великого князя, получившая вскоре титул княгини Лович, приобрела на него огромное влияние; это был «лев, укрощённый голубкою». Она иногда говорила ему: «Константин, надо сначала подумать, а потом действовать; ты же поступаешь как раз наоборот». Великий князь Константин был самым покладистым мужем. Княгиня Лович знала о своём влиянии, и своим влиянием она пользовалась в интересах отчизны, так же, как, разумеется, и в интересах мужа. Но она не могла, однако, изменить настолько нрав последнего, чтобы его привычки не остались важным препятствием для правильного осуществления конституции.
«В этой трудной атмосфере на политической сцене Королевства появилось молодое поколение, не отягощённое комплексом катастрофы разделов и не склонное к компромиссам, не желающее – в отличие от поколения эпохи Просвещения – примириться с потерей независимости. Молодые поляки сильно ощущали горечь российской неволи» (Роснер А.).
История относительно кратковременной политической автономии Кракова сопровождалась противоборством соперничающих «партий», представлявших интересы аристократии и «третьего сословия». Станислав Водзицкий, возглавивший Сенат, выражал интересы именно аристократических кругов. Монархически настроенные краковские аристократы рассчитывали, что город рано или поздно войдёт в состав Королевства Польского. Эту позицию не разделяли представители «третьего сословия» – краковских предпринимателей и интеллигенции, в том числе и руководители Ягеллонского университета, пользовавшиеся большим авторитетом в городе. Напомним, что Ягеллонский университет, древнейший в Польше, был основан ещё в 1364 году и всегда рассматривался как один из символов польской национальной идентичности.
Для либералов, представлявших интересы «третьего сословия», более предпочтительным будущим города казалось сохранение им статуса демократической республики с дальнейшим укреплением автономии. Однако, несмотря на декларируемые демократические позиции, либералы тесно сотрудничали с Пруссией, которая была заинтересована в торговле с Краковом и рассчитывала через поддержку либеральной «партии» оказывать влияние на политику городской власти. Стремясь ограничить своих соперников из Собрания представителей в реальном влиянии на городскую политику, председатель Сената Краковской республики Водзицкий взял практику обращаться к российскому императору за поддержкой. Эта позиция Водзицкого привела к росту общественного недовольства его деятельностью на посту руководителя Сената. В 1820 году прошла массовая демонстрация студентов Ягеллонского университета, что ухудшило отношения между университетским руководством и председателем Сената.
После 1820 года позиции тех, для кого спасение политических свобод было равносильно сохранению национального бытия, пришли в противоречие с противоположными взглядами. Александр даровал Королевству конституцию, но не хотел и не мог допустить, чтобы она претворялась в жизнь. «В 1821 году читатели „Курьера варшавского“, просматривая объявления, могли обнаружить информацию о том, что можно приобрести по подписке гипсовые бюсты известных национальных героев, пользующихся признанием людей. Среди них „очень похожий бюст Тадеуша Костюшко“ и изваяние Александра I „в стиле античной скульптуры“. Костюшко давно занимал в памяти народа положенное ему место, а вот не просчитались ли молодые ваятели, подыскивая клиентов для своих творений, что кто-то купит бюст императора Александра? Кажется всё же, что они прекрасно чувствовали общественные настроения» (Роснер А.).
В 1821 году власти Краковской республики раскрыли деятельность нелегальной студенческой организации «Белый орел», после чего Водзицкий лично обратился к государствам – попечителям и добился ограничения университетской автономии. Этим он рассчитывал избавиться от опасного конкурента – ректора университета Валенты Литвинского. Но такой демарш против университета – гордости Кракова – способствовал лишь окончательной дискредитации Водзицкого и его политического курса в глазах подавляющего большинства жителей города.
В 1821 году в Королевстве Польском возникла самая значительная из прежде существовавших польских тайных организаций – Патриотическое общество. Его целью было подготовить восстание за освобождение Польши на основе конституции 3 мая 1791 года. Литва и Правобережная Украина (Русь) также оказалась в сфере деятельности общества. Именно с 1821—1822 годов состояние польской народности на территориях Руси и Литвы вплоть до восстания становилось хуже год от года. Оскар Авейде свидетельствовал: «Конституционная жизнь соседнего Царства, в котором был и столь желанный шляхтой Сейм, и исключительно польский официальный язык, и народная армия, равным образом производили сильное и неоспоримое влияние на жителей Литвы и Руси. Самая система управления в этих провинциях, как было сказано, помогала развитию упомянутых влияний. Но вообще можно сказать с полной справедливостью, что весь этот период времени до 1831 года был относительно временем наилучшего благосостояния, каким только пользовались эти несчастные провинции от падения Польши до настоящего времени».
31 декабря 1822 года Фёдор Никифорович Перхорович Дзиковицкий, продолжая занимать должность землемера, был произведён в следующий (XII класса) чин – губернского секретаря.
В семье Григория Стефановича Дзиковицкого в селении Мшанец появился четвёртый ребёнок – сын Антоний. 17 января 1823 года он был крещён в Махновском костёле Липовецко-Махновского деканата Луцко-Житомирской римско-католической духовной консистории, о чём сохранилась запись (Государственный архив Житомирской области. Метрические книги Махновского костёла).
В начале 1823 года установились связи польского Патриотического общества с руководителями одного из двух центров декабристского заговора в России – «Южного общества». Бердичев был важным средоточием польского национального движения. Тут располагался один из центров польского тайного Патриотического общества.
14 октября 1823 года Фёдор Никифорович Дзиковицкий переведён из землемеров в уездном городе Динабурге Белорусско-Витебской губернии в Луцкий уезд Волынской губернии на ту же должность.
В 1824 году правительством России был издан очередной закон, направленный на сокращение численности польско-литовской шляхты. Отныне шляхтичи, не имевшие крестьян, но занимающиеся торговлей, должны были записываться в купцы и брать свидетельства торгующих мещан. 12 ноября 1824 года в Минское дворянское депутатское собрание были представлены дополнительные документы, подтверждающие шляхетское происхождение Стефана Владиславовича Дзиковицкого, продолжавшего проживать в Пинском уезде вместе со старшим из сыновей и его детьми Якубом, Петром и Анджеем.
Стефан Владиславович Дзиковицкий прожил долгую жизнь и умер после 1824 года уже не в том государстве, в котором родился. И было ему тогда за 90 лет.
Году примерно в 1825 Григорий Никифорович Дзиковицкий был уже женат.
В декабре 1825 года «Северное общество» декабристов выступило с попыткой революционным нажимом на власть ввести в России конституционное правление. В 1825 году со смертью Александра I надежды поляков на восстановление Речи Посполитой окончательно рухнули. Пользуясь непопулярностью великого князя Николая Павловича в армии, лидеры декабристов агитировали за его брата Константина Павловича. Для привлечения симпатий политически неграмотной и монархически настроенной солдатской массы, офицеры-декабристы использовали лозунг: «Да здравствует Константин и его жена Конституция!». Однако «Северное общество» было разгромлено в Петербурге при неудачной попытке восстания, а в январе 1826 года на Украине был разбит восставший Черниговский полк, что означало конец «Южного общества». Многие декабристы оказались в ссылке на каторжные работы в Сибири. Однако Патриотическое общество сохранилось, хотя было полностью ликвидировано на территории Руси и сильно пострадало в Королевстве.
Николая I в народе не любили и прозвали Солдафоном, Сапогом и даже Палкиным. Николай Павлович, младший из братьев, в отличие от старшего брата Александра, категорически не любил поляков с детства и считал их национальные чувства «химерой». И из этого, конечно, должны были в скором времени последовать закономерные последствия.
Уже в самом начале царствования, в 1826 году, по воле Николая было специально открыто Третье отделение при Тайной Канцелярии, которое призвано было присматривать и контролировать брожение умов. То есть, если иносказательно, царь учредил государственную полицию, «ВЧК-НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ» нашего времени.
В 1826 году над университетом в Краковской республике был установлен кураторский контроль, а руководить кураторами назначили генерала Юзефа Залусского, который приступил к «чисткам» университета от либерально настроенной профессуры. Вместе с тем, деятельность Залусского на этом посту не следует оценивать однозначно – он не только увольнял неблагонадежных профессоров, но и приглашал на работу преподавателей из других городов, а также открыл в Кракове Технический институт.
В 1826 году умер наместник королевства Польского старый Зайончек и великий князь Константин объединил в своих руках обе должности – и наместника, и главнокомандующего. Сверх того, новый «король» Николай I поручил ему начальствование над русскими военными силами в «восьми воеводствах» – в литовских и украинских землях. Первая из этих мер могла заставить поляков опасаться ещё более сурового режима; вторая была способна заставить их поверить в присоединение «восьми воеводств».
При новом императоре, изначально ненавидевшем поляков и их шляхту, ничего хорошего ожидать не приходилось. И действительно, уже вскоре, указом от 8 июня 1826 Николай I установил «порядок перевода в иное сословие людей, необоснованно отнёсенных к чиншевой шляхте». Указом 18 июня 1826 года было объявлено, что шляхтичами могут считаться только те особы, которые были записаны в это сословие до 1795 года, что для рода Дзиковицких вообще было нереально, так как территория Пинского повета отошла к Российской империи лишь после подавления восстания Тадеуша Костюшко в 1795 году. Таким образом, персонально благодаря Солдафону на троне (именно такое прозвище получил этот император) Николаю Павловичу многие Дзиковицкие были выписаны из состава шляхты.
В 1826 году в Луцком уезде Волынской губернии в семье Григория Перхоровича Дзиковицкого родилась дочь Аделаида. А в селе Мшанцы Махновского уезда в это время проживал уже 12-летний Ян, сын Григория и Домицелии Дзиковицких. Подросток вёл жизнь простую, практически ничем не отличавшуюся от жизни соседних крестьян. Единственное, что его кардинально разнило с соседями – это чувство внутреннего высокородства, проистекавшего из сознания того, что его предки были «благородным шляхетством». Это, однако, ничуть не мешало ему участвовать в сельских развлечениях, которые разнообразили повседневную жизнь деревенской молодёжи.
Стремясь одновременно и к ослаблению влияния на местную жизнь на землях Киевского генерал-губернаторства польских панов-землевладельцев, и к повышению своего авторитета в качестве заступников среди крестьян, правительство Солдафона на троне старалось взять под своё наблюдение отношения между теми и другими. Всё более активно вмешиваясь в дела по так называемым «злоупотреблениям помещичьей властью», правительство Солдафона на троне 6 сентября 1826 года издало рескрипт, согласно которому оно хотело «без огласки прекращать всякие беспорядки и излишества и злоупотребления в образе управления помещичьими крестьянами». Однако, особых перемен во взаимоотношениях панов и их подданных не произошло.
В 1827 году в Краковской республике Станислав Водзицкий проиграл очередные выборы на должность председателя Сената. На этот пост был избран Юзеф Никорович, занимавший до этого должность председателя апелляционного суда и считавшийся выразителем интересов «третьего сословия» и человеком либеральных взглядов. Такой поворот событий не мог удовлетворить консервативную элиту Кракова, в результате чего «аристократы» покинули заседание Сената. В начинающийся политический кризис вмешались представители государств-попечителей, которые распорядились оставить Станислава Водзицкого на посту председателя Сената, а Собрание представителей распустили. Так был нанесён первый удар по реальной автономии Краковской республики.
В 1828 году в Краковской республике по инициативе российских дипломатов был создан Эпурационный комитет в составе самого Станислава Водзицкого и ещё троих пророссийских сенаторов. Водзицкий при поддержке России делал всё возможное для отстранения либерально настроенных политиков, включая и профессоров Ягеллонского университета, от участия в управлении «вольным городом». Такая политика Водзицкого вполне удовлетворяла интересам Российской империи, стремившейся установить более плотный контроль над Краковом. В Петербурге прекрасно понимали, что если Краков не попадёт в российскую сферу влияния, то рано или поздно окажется либо под управлением Пруссии, либо в составе Австрии.
Конец 1820-х – начало 1830-х годов принесли пополнение в семьях различных Домов и ветвей рода Дзиковицких. Так, в Пинском повете проживал представитель рода по имени Яков (неизвестного автору Дома), родившийся не позднее 1827 года. В 1827 году у младшего из трёх братьев из Дома Костюковичей фамилии Дзиковицких – Яна (Ивана) Анджеевича – родился первый сын, названный Николаем. В том же 1827 году, когда Фёдор Никифорович Перхорович Дзиковицкий получил чин коллежского секретаря, в семье его брата Григория появилась вторая дочь – Мария. Опять же в 1827 году в семье Ивана Ивановича Дзиковицкого родился старший сын Николай, крещённый, как и отец, по римско-католическому обряду. Деда новорожденного, как и отца, тоже звали Иваном Ивановичем. После прадеда Ивана вглубь веков по восходящей шли Самуил, Фёдор, Трофим, Гриц, Кирилл и, наконец, Костюк. То есть основатель Дома Костюковичей в роду Дзиковицких. В 1828 году в семье Григория Никифоровича Перхоровича Дзиковицкого родился сын Феофил-Феодор-Эдмунд. В 1829 году в семье Григория Никифоровича Перхоровича Дзиковицкого родился второй сын – Ириней-Владислав-Мечислав.
К концу 1820-х годов молодые поляки уже не тешили себя надеждой на монаршее снисхождение к их разделённой родине. Оставалась единственная надежда – только на самих себя. И 15 декабря 1828 года в Польше восемь подхорунжих под руководством инструктора муштры Петра Высоцкого организовали тайное общество под названием «Военный союз», занявшееся непосредственной подготовкой к восстанию. Основную его численность составляли польские офицеры, невоенная шляхта, участники прежних нелегальных обществ. «Военный союз» стал впоследствии ударной силой следующего польского восстания.
11 мая 1829 года, Николай Первый был коронован ещё и на Королевство Польское в Варшаве. Состоялась официальная процедура в Сенаторском зале Королевского замка. То есть, теперь Солдафон уселся ещё и на польский королевский трон. Это не обещало ничего хорошего.
6 апреля 1829 года в Минское Дворянское Депутатское собрание Григорием Стефановичем Дзиковицким были представлены документы, подтверждающие его принадлежность вместе с детьми к числу отпрысков рода Дзиковицких. Однако он сильно опоздал – документы рода вместе с генеалогической таблицей, в которой его имя оказалось вычеркнутым, уже ушли в Санкт-Петербург на утверждение Герольдии.
1 декабря 1829 года в селе Мшанцы было прилюдно объявлено о предстоящем назавтра венчании в Махновском костёле 18-летней старшей дочери Григория и Домицелии Дзиковицких и её жениха Симона Томашевича Домбровского. На церемонию приглашались все родственники и друзья. 1 декабря при свидетелях Казимире Вижаньском и Марианне, жене Томаша Вижаньского, венчание состоялось. С этого времени дочь Яна покинула родительский дом и переехала в семью мужа.
Незадолго до Ноябрьского восстания в семье Григория и Домицелии Дзиковицких родилась дочь, ставшая пятым ребёнком в семье, а 31 января 1830 года в Махновском костёле она была крещена и наречёна именем Бригида. В этом же году в Махновке была открыта одноклассная церковно-приходская школа. Несмотря на её наличие, а также открытое ранее, в 1820-х годах, дворянское уездное училище, дети семьи Григория Стефановича и Домицелии не имели возможности их посещать: приходскую школу потому, что были католиками, а дворянское училище из-за выведения их отца из шляхетского достоинства по недавним указам Солдафона на троне от 8-го и от 18-го июня 1826 года. Кроме того, после постановления от 11 июля 1828 года и указа от 14 апреля 1830 года шляхтичи, не предоставившие доказательств своего благородного происхождения, должны были быть записаны в мещане или государственные крестьяне. Это отныне относилось и к Григорию Стефановичу Дзиковицкому.
В 1830 году, когда Янеку Дзиковицкому, сыну Григория и Домицелии Дзиковицких, исполнилось 16 лет и он достиг гражданского совершеннолетия, в Российской империи начались народные волнения, оставившие след в записях историков. Так, 3 июня взбунтовались в Севастополе матросы, солдаты и «прочие гражданского звания люди». Потом начались вооружённые «холерные бунты» военных поселян, выступления саратовского и тамбовского крестьянства. Летом этого приметного года не знала спокойствия и Европа – вспыхнули революции в Албании, Бельгии, Ирландии, Испании, Италии и Швейцарии.
Оскар Авейде писал: «Заговоры дореволюционные, их состав, число, сила, влияние и деятельность росли и увеличивались, с одной стороны, после стеснения и нарушения правительством конституции, по мере образования оппозиции законной и незаконной и по мере проявления и увеличения неудовольствия жителей, как в Царстве, так и в провинциях. Эти-то заговоры произвели восстание 1830 и 1831 годов». Под конец своей жизни Григорий Стефанович стал свидетелем нового восстания поляков, в составе которых основным, движущим ядром была шляхта, но, хотя бы по причине возраста, он не мог уже играть в событиях, связанных с восстанием, получившем позднее название Ноябрьского, никакой роли.
Я лучше буду повстанцем, чем рабом.
Цитата из фильма «Суфражистка».
Сильнейшим потрясением для всей бывшей польской шляхты стали события, произошедшие в ноябре 1830 года в Варшаве. В сущности, великий князь Константин добросовестно потрудился над созданием польской армии, которая и послужила делу польского восстания. Он так близко принимал к сердцу свою роль защитника польской территории, что против русской крепости Тирасполя вооружил Бобруйск. За этот необыкновенный польский патриотизм поляки должны были бы обожать Константина. Но он вместо этого возбудил ненависть мелочным деспотизмом, постоянным вмешательством в гражданское управление, подчёркнутым презрением к конституции.
В 1830 году во Франции произошла Июльская революция, дом Бурбонов был свергнут, власть получил Орлеанский дом. Бельгийская революция в Нидерландах привела к отделению Южных провинций и созданию Бельгии. Жандарм Европы русский царь Николай I решил подавить революцию в Бельгии. Польская армия должна была принять участие в походе вместе с русскими войсками. Это послужило толчком к выступлению поляков против «российского императора и польского короля».
В ноябре 1830 года в Варшаве вспыхнуло давно готовившееся восстание, получившее название Ноябрьское.
В северных широтах в ноябре ночь наступает рано. В 6 часов вечера 29 ноября (17-го по русскому старому стилю) 1830 года Высоцкий, возглавлявший тайный кружок в созданной великим князем Константином школе подпрапорщиков, сказал: «Братья, час свободы пробил!». Заговорщики ему ответили криками «Да здравствует Польша!». Он прибавил, что русские уже начали резню в городе и что надо торопиться. В то же время польские пехотные полки потихоньку вооружались в казармах, а студенты – в Лазенковском лесу. Высоцкий со 150 подпрапорщиками напал на казарму гвардейских улан, между тем как 14 заговорщиков побежали к Бельведеру, где находился великий князь Константин. Сообщники отпёрли им решётки, окружавшие дворец. В ту самую минуту, когда они готовились захватить великого князя, обер-полицеймейстер Любовицкий, пришедший к князю с рапортом, поднял тревогу, но упал, проколотый штыками. Константин – в халате – успел убежать и спрятался в каком-то тайнике. Заговорщики не посмели проникнуть к княгине Лович, но убили генерала Жандра. Таким образом, удар, занесённый над Бельведером, не попал в цель. В то же время Высоцкий потерпел неудачу у казармы улан. Вскоре к нему в подкрепление пришли 2.000 студентов и толпа рабочих. Дорогой он приказал перебить польских генералов Гауке, Новицкого, Трембицкого и других, виновных в верности присяге, данной русскому царю и польскому королю Николаю.
Русские полки могли бы подавить восстание в самом начале, но, отрезанные в своих казармах, не получая никаких известий и никаких приказаний от великого князя, солдаты бездействовали. С теми из них, кто отважился выйти на улицу, завязался бой. Большинство польских полков ещё сдерживалось своими командирами. Один из них, Жимирский, даже увлёк за собой гвардейских конных егерей, защищал во главе их Краковское предместье Варшавы, а потом двинулся вслед за великим князем, которому удалось бежать за город. Ночью Константин призвал к себе русские полки, и в два часа утра Варшава была совершенно от них свободна. Княгиня Лович также последовала за мужем. Во время этих критических событий Константин держал себя странно. Когда ему обещали верную победу над мятежниками, он вдруг сказал: «Вы можете ошибиться: польские войска – лучшие в Европе, и ничто, ручаюсь, не в силах противостоять солдатам, мною воспитанным». Ему предложили взять город обратно – последовал ответ ещё более странный: «Не желаю вмешиваться в эту польскую драку». На его взгляд, дело должно было быть улажено между Польшей и её королем, то есть императором Николаем, в частном порядке.
Переворот был совершён красными, то есть радикальным крылом польской оппозиции; они не сумели предотвратить крайностей. Русские генералы были все пощажёны, но шесть польских генералов были убиты как предатели Польши.
Когда в Королевстве Польском вспыхнуло народное восстание, подъём национального движения начался и в Кракове. Сначала «вольный город» превратился в основной центр внешней поддержки восставших в Королевстве Польском, а затем восстание распространилось и на Краков. Молодые радикалы во главе с Яцеком Гудрайчиком арестовали Станислава Водзицкого и заставили его покинуть Краков. В город вернулись многие прежде покинувшие его либералы.
Одним из последствий отступления великого князя из Варшавы было то, что революция за сутки распространилась по всему королевству. На другой день после Ноябрьского восстания 1830 года польская армия состояла из 23.800 пехотинцев, 6.800 кавалеристов при 108 артиллерийских орудиях. Правительство развило лихорадочную активность: оно призвало старослужащих, объявило набор рекрутов, зачисляло в полки поляков, перебегавших из австрийских, прусских и русских земель, поощряло образование вольных партизанских кавалерийских отрядов, равно как и отрядов косиньеров, которые после первых побед должны были обменять свои косы на ружья, захваченные у неприятеля.
Князь Константин, окружённый польскими войсками, готовыми его покинуть, и русскими полками, деморализованными и голодными, сам находился в большой опасности. Он поспешил принять уполномоченных административного совета, отказался что-либо обещать от имени брата, но согласился отослать от себя польские полки, обязался не призывать войск Литовского корпуса и перейти через Вислу с тем войском, которое у него было под рукой, с условием, чтобы его не тревожили во время отступления и снабдили съестными припасами. Встречая во время отступления польских солдат, спешивших присоединиться к восставшей армии, великий князь Константин приказывал им построиться, производил мелочный осмотр, рекомендовал не забывать его добрых советов, повторяя беспрестанно: «Это мои дети; ведь это я обучал их военным приёмам». Офицерам он говорил: «Я более поляк, чем все вы. Я женат на польке. Я так долго говорил на вашем языке, что с трудом изъясняюсь теперь по-русски».
После Вислы был перейдён и Буг.
В это время в Варшаве генерал Хлопицкий, поставив в вину советникам революционного правительства их пустые разглагольствования, насилия революционных клубов, недисциплинированность армии, объявил Совет восстания распущенным и собственной властью провозгласил себя диктатором. Хлопицкий был в то время очень популярен и среди красных, и среди белых, ибо первые воображали, что он поведёт беспощадную войну, а вторые верили, что он добьётся примирения Польши с её королём. Хлопицкий постарался успокоить Австрию и Пруссию, обязавшись уважать их границы. Депутатов Любецкого и Езерского он послал в Петербург для переговоров. Если не считать требования «восьми воеводств» (воссоединения с Польшей ранее отторгнутых литовско-русских земель), данные им инструкции были довольно умеренны: послы должны были ходатайствовать перед королём Николаем о соблюдении конституции, о свободе и гласности заседаний Сейма, о вотировании налогов палатами и об охране королевства исключительно польскими войсками.
Чего можно было ожидать от Николая, совершенно бескомпромиссного и не склонного договариваться? 15 декабря, после парада, он объявил своим войскам о «преступлении» поляков, прибавив, однако: «Когда вы выступите против поляков, не забывайте, что вы – братья одной крови». Он отдал приказ фельдмаршалу Дибичу о мобилизации русской армии. 17 декабря Николай обратился к полякам с воззванием, в котором клеймил «гнусное посягательство».
Когда эти факты стали известны в Варшаве, они возбудили сильное раздражение в революционных клубах. Адам Чарторыйский счёл своим долгом встать во главе депутации только что созванного Сейма и потребовал объяснений у Хлопицкого. Последний высокомерно отказал, заявив, что намерен «управлять именем конституционного короля». Оскорблённый Сейм отнял диктатуру у Хлопицкого, затем, ввиду протестов народа и армии, возвратил её, но назначил ему в качестве помощников двух комиссаров. Зато Хлопицкий добился приостановки заседаний Сейма.
В польской столице уже вовсю полыхала война, а лучший полководец Николая I граф И. Ф. Паскевич-Эриванский хворал в Тифлисе. 16 декабря 1830 года фельдмаршалу доставили письмо. Вице-канцлер Карл Васильевич Нессельроде сообщал, что государь «решился задавить гнусный мятеж в Польше».
В Петербурге послы Любецкий и Езерский были приняты сначала канцлером Нессельроде, который высмеял столь неразумное в данный момент требование «восьми воеводств». Когда депутаты были допущены к императору, он повторил им то, что говорилось в воззвании от 17 декабря. Его манифест к русскому народу от 24 декабря, в котором он клеймил подданных, «осмелившихся диктовать условия своему законному государю», окончательно лишил депутатов всякой надежды.
Перед Польшей вставал тот же вопрос, что и перед Францией: желательно ли остановить революцию, ограничившись отстаиванием конституции, или же довести её до крайности, бросившись в войну с могучей Россией, а потом с Австрией и Пруссией? В Варшаве не могло образоваться умеренное правительство. Красные, то есть партия действия, находившаяся в сношениях с Лаффитом и с франко-польским комитетом в Париже, насчитывала в Сейме две трети голосов.
Когда были получены первые известия о неудаче переговоров в Петербурге, Сейм возобновил свои заседания. Хлопицкий нарисовал мрачную картину общего положения и призрачность надежд на Европу; он видел спасение только в примирении с Николаем: «Он – ваш король, вы ему присягали». Сейм вторично отнял диктатуру у Хлопицкого и хотел оставить ему командование армией, но Хлопицкий ответил, что намерен служить только простым солдатом. Тогда 20 января 1831 года общее командование было поручено князю Радзивиллу, человеку престарелому и не имевшему никакого военного опыта.
Затем депутат Роман Солтык предложил объявить Николая и его наследников лишёнными польского престола и освободить от присяги на верность не только поляков в королевстве, но и их «братьев» в восьми литовско-русских воеводствах. Сверх того, он предложил объявить войну Австрии и Пруссии и не складывать оружия до победы или до полной гибели. Чрезмерность этих предложений на первых порах испугала собрание. Но 25 января 1831 года, когда приехал Езерский и подтвердил, что Николай дарует полякам лишь одно прощение, послышались крики возмущения; в одну минуту был составлен и единогласно принят членами Сейма, начиная с председателя Сената Чарторыйского, акт о низложении Николая с польского трона.
Режим военной диктатуры был заменён национальным правительством (Жонд Народовый) во главе с князем Адамом-Ежи Чарторыйским, крупным магнатом и политическим деятелем. В планах повстанческого правительства предусматривалось восстановление Речи Посполитой и получение ею государственной независимости. В книге писателя и историка С. Кеневича «Лелевель», посвящённой этому известному деятелю того времени, также вошедшему в состав повстанческого правительства, говорилось: «Люди, родившиеся, как и сам Лелевель, ещё во времена старой Речи Посполитой, люди, которые целью своей жизни считали уничтожение преступного раздела Польши, такие люди, естественно, представляли себе Польшу в её границах до раздела. Каждое стремление к „неполной“ Польше они расценивали как пагубный компромисс; Чарторыйского осуждали именно за то, что в дипломатических переговорах он ограничивал требования территорией королевства, созданного Венским конгрессом. Лозунг границ 1772 года был, таким образом, общим для всей польской эмиграции, этот лозунг признавал и Лелевель: „Всякое уменьшение древних границ следует оценивать как ущемление интересов нации, нарушение её независимости“, – подчёркивал он».
Восстание быстро распространилось на землях не только Королевства Польского, но и в губерниях бывшей Речи Посполитой, включённых ныне в состав собственно России – в Литве и на Руси. В январе 1831 года русская армия под командованием Ивана Дибича-Забалканского начала боевые действия. Стоит отметить, что польская армия, полная патриотизма, была вполне боеспособна. Её высшее офицерство прошло отличную школу Наполеона. Затем многие офицеры и солдаты прошли школу русской армии. Однако она была слишком малочисленна и довольно слабо вооружена в сравнении с русской армией. При этом Варшава не получила помощи Запада, как надеялась. Ни Франция, которая ещё не пришла в себя после наполеоновских войн и революции, ни Англия, ни Австрия или Пруссия (боявшиеся распространения восстания на их территорию) не оказали активной поддержки Польше. К тому же в подчинённом Пруссии Великом княжестве Познанском положение поляков было вообще очень шатким и ухудшалось с каждым годом. Пруссия проигнорировала все условия автономии Великого княжества Познанского и развернула политику беспощадной германизации уже с начала 1830-х годов.
Когда начались военные действия Королевстве Польском, русский главнокомандующий Дибич пригласил великого князя Константина принять в них участие. Но тот, при виде русской кавалерии, отброшенной польскими уланами, не мог удержаться, захлопал в ладоши и воскликнул: «Браво, дети мои! Польские солдаты – первые солдаты в мире». Великий князь так радовался неудачам Дибича, напевая под его окнами «Еще Польска не сгинела», что фельдмаршал попросил императора отозвать из его армии великого князя. Тем не менее, Константин был поражён в самое сердце тем, что он называл «неблагодарностью поляков».
В январе 1831 года фельдмаршал Дибич прибыл в Белосток, где располагалась главная квартира русской армии. В приказе по войскам он заявил: «Русский штык докажет полякам, что их измена столь же бессильна, сколь и преступна». Зима позволяла русским переправляться через реки по льду. 5 февраля 1831 года, зная, что приготовления поляков далеко не закончены, крупные силы царских войск под командованием Дибича (около 115 тысяч человек) пятью колоннами вступили в Королевство Польское для подавления восстания. Повстанцы оказали мужественное сопротивление, но численность польской армии не превышала 55 тысяч человек, причём они были разбросаны по всему краю. Дибич решил идти прямо на Варшаву.
Русские генералы Розен и Пален слишком увлеклись преследованием, и польский главнокомандующий Радзивилл надеялся разбить порознь эти две русские дивизии, заманив их в леса и болота Грохова.
19 февраля началась первая битва при Грохове. Пален выступил раньше Розена, не нашёл достаточно места, чтобы развернуть свои войска, и на его глазах они были обстреляны сорока пушками польского генерала Шембека, потеряли два знамени и две батареи. Получив подкрепления, Пален заставил отступить поляков, но не смог отбить у них ольховую рощу, служившую им как бы плацдармом. 20-го бой возобновился; Розен также потерпел поражение при атаке ольховой рощи, потеряв 2.000 человек. Дибич, поспешивший на место боя, был того мнения, что надо подождать подхода корпуса Шаховского.
24 февраля русские взяли Бялоленку; 25-го Круковецкий отнял её обратно. Русские с ожесточением атаковали ольховую рощу. Хлопицкий был серьёзно ранен, и это лишило оборону общего руководства. Русская артиллерия совершенно подавляла польскую числом орудий и скорострельностью. Затем русская кавалерия массой обрушилась на польские позиции, но была встречена в упор огнём пехоты и атакована с фланга Кицким. Здесь был совершенно уничтожен русский кирасирский полк имени принца Альберта. Но эта блестящая защита обеспечила полякам лишь отступление к укреплениям Праги. Они оставили на месте боя 10.000 человек, а русские 8.000. Битва была, быть может, проиграна поляками, но они с честью померялись силами с цветом императорских войск. Они могли снова восстановить силы в Варшаве, в то время как русские стояли бивуаками под открытым небом в суровую зиму, нуждаясь в припасах и умирая от разразившейся холеры.
Так как польский главнокомандующий князь Радзивилл обнаружил полнейшее отсутствие всяких военных талантов, Сейм заменил его Скржинецким, который объявил, что спасёт национальную честь, «так как устроит великую могилу для русской армии». Тем не менее, он вернулся к политике Хлопицкого и попробовал начать переговоры с Дибичем.
26 февраля русская пехота силой заняла Прагу и разместилась там. Дибич не делал попытки ни перейти Вислу, ни даже сжечь большой мост: он ожидал предложений капитуляции. Но так как их не последовало, фельдмаршал решил расположиться на зимние квартиры. Он приказал войскам отступить и разместил их по окрестным деревням. В это время Сейм под влиянием революционных клубов решил пропагандировать восстание в соседних областях. С этой целью он послал корпус Дверницкого в Подолию и на Волынь, а корпус Серавского – в Люблинское воеводство.
В марте 1831 года польская армия имела в наличии 57.924 человека пехоты, 18.272 регулярной кавалерии, 3.000 волонтеров – всего 79.000 человек с 158 орудиями. Русские с самого начала могли выставить в поле 86.000 человек пехоты, 28.000 человек кавалерии, в общем 114.000 солдат при 356 орудиях, не считая гарнизонов и крепостной артиллерии. В марте и апреле поляки наступали на Вавр, Дембе-Вельке, Игане.
Из трёх губерний Руси наиболее сильным восстание было на территории, прилежащей к Королевству – на Волыни. Возглавил его на Бердичевщине и вообще в губернии местный помещик Карл Ружицкий. Шляхта околиц Бердичева и Махновки приняла активное участие в восстании, хотя, как отмечал участник этого восстания М. Чайковский, далеко не все шли в ряды повстанцев с охотой, а больше из страха перед общественным мнением шляхетского сословия. В Ноябрьском восстании принял участие, в частности, Томаш Падура (1801—1871), польский поэт-романтик так называемой «украинской школы», музыкант-торбанист и композитор-песенник, родившийся в шляхетской семье. Падуру считают автором польско-украинской песни Hej Sokoly (Эй, соколы) о казачестве Украины. И хотя он родился в одном месте, умер в другом, но похоронен почему-то был в Махновке. По свидетельству Михала Чайковского, накануне восстания между польскими шляхтичами и русскими офицерами (в Бердичеве в это время размещался штаб Охтырского гусарского полка) сложились дружеские отношения – они ездили один к другому в гости, обменивались литературой.
Поначалу повстанцы здесь действовали успешно и даже разгромили российский отряд вблизи Чуднова, однако вскоре, около села Жеребки, потерпели поражение. Вообще, восстание на литовских и украинских землях сильно ослабляло то, что участие в нём приняли почти исключительно шляхта и католическое духовенство. Народ же в массе своей остался в стороне. Крестьяне, основное население, будучи настроены в целом враждебно к помещикам-полякам и будучи, в отличие от них, приверженцами православия, не только не поддержали восставших, но даже следили за своими панами, сообщая обо всём подозрительном властям.
В апреле 1831 года на помощь повстанцам юго-западных губерний был направлен 5-тысячный корпус широко известного в тогдашней Польше генерала Дверницкого. Это был тот самый Дверницкий, которому Наполеон, вторгшийся в Россию, собственноручно прицепил крест и на кого сам царь Александр I на смотре побеждённых польских полков в Варшаве приказал надеть свой плащ, любимец простых солдат, с которыми он на биваках выпивал стопку водки. Дверницкий ранее входил в Патриотическое общество и был в числе руководителей Ноябрьского восстания.
Выступив на Волынь, генерал прошёл туда с боями через Сточко, Пулавы, Новое Село. Здесь он стал рассылать воззвания, листовки и прокламации, призывая крестьянское население к восстанию, но никто за оружие не брался. Крестьянам было мало услышать слово «свобода». Поколениями воспитанные в рабстве, они не знали, что материального им даст эта свобода, и отсиживались по домам, в то время, как Дверницкий в ярости называл их прирождёнными холопами. У него, шляхтича, была иная психология, нежели у среднего мужика.
Повсюду ходили слухи, что на Волынь из Подолии пробивается со своим отрядом знаменитый разбойник и бунтарь Устим Кармелюк. Однако он не дошёл – его поймали и сослали в Сибирь, а отряд его разбежался.
В этом же апреле корпус Дверницкого стал над рекой Стырь недалеко от Берестечка, как раз напротив русского корпуса Ридигера. Значительная часть окрестной шляхты влилась в войско Дверницкого. Но, несмотря на её приток, силы были неравны – русские превосходили поляков втрое. Польский генерал издал прокламацию о ликвидации крепостничества. Это прибавило ему сил за счёт местных хлопцев из числа тех, кого должны были забрать в рекруты, но ещё не успели. Однако такая помощь оказалась не слишком значительной.
Смяв корпус Ридигера, Дверницкий перешёл Стырь, направляясь на Кременец, а в Берестечко прислал гарнизон – кавалерийский полк под командованием капитана Белевского. 27 апреля, когда Дверницкий неожиданно узнал, что от Волочиска против него идёт корпус царского генерала Рота, который мог зайти в тыл польскому войску и ударить с территории Австрии, он издал приказ об отступлении корпуса в Галицию. На австрийской границе всех польских офицеров австрийские власти, разоружив, арестовали, а рядовых солдат выдали в качестве пленных русским. Таким образом, до восточных границ Волынской губернии, где располагался Махновский уезд с жившим в его пределах семейством Григория Дзиковицкого, корпус генерала так и не дошёл.
В конце апреля фельдмаршал И. Ф. Паскевич, направленный на подавление восстания, выехал в Польшу. Русская гвардия под начальством Бистрома и великого князя Михаила была расположена между Бугом и Наревом, в деревнях вокруг Остроленки. Полякам надо было помешать Дибичу соединиться с ней. Для этого Скржинецкий послал 8.000 человек остановить и задержать фельдмаршала; а сам с 40.000 тайком перешёл через Буг и расположился в Сероцке. Великий князь и Бистром, очень встревоженные, поспешили отступить; поляки заняли Остроленку и преследовали русских по направлению к Белостоку. 15 мая русская гвардия и корпус Дибича соединились и смогли выставить против 40.000 поляков 70.000 русских войск. Русские вернулись к Остроленке, вновь захватили этот город и начали переправляться через Нарев. Чтобы помешать им, Скржинецкий дал 26 мая кровавое сражение, но должен был уступить превосходству артиллерии и отошёл сначала к Пултуску, а потом к Варшаве. Польские войска при Остроленке потеряли более 8 тысяч человек. Между тем, когда уже затихало восстание в Подолии и на Волыни, первые польские победы повлекли за собой восстание в Литве. Но генералы Хлаповский, Гелгуд и Дембинский, посланные для поддержки этого восстания, не успев захватить Вильно, вскоре должны были отойти.
Николай I был очень недоволен Дибичем, обещавшим вступить в Варшаву ещё в конце февраля. 9 июня граф Орлов был послан к фельдмаршалу с предложением подать в отставку. «Я сделаю это завтра», – ответил фельдмаршал. Но на другой день он скончался от холеры. Его преемником был назначен Паскевич-Эриванский.
В расстроенном душевном состоянии великий князь Константин также легко стал жертвой холеры, которая сопутствовала русской армии. На пути в Петербург он должен был остановиться в Витебске, где и скончался 27 июня 1831 года. Его последние слова, обращённые к княгине Лович, были: «Скажи императору, что, умирая, я заклинаю его простить поляков».
В июле 1831 года в русских войсках насчитывалось более 86.000 человек. То был момент, когда обе враждебные армии почти сравнялись численно. И, однако, всё то, что осталось от польской армии, сформированной Наполеоном и великим князем, растворилось в массе рекрутов, правда, храбрых, но не прошедших военной подготовки, тогда как русские имели под знамёнами почти исключительно испытанные войска. Помимо того, в продолжение всей войны русские сохраняли двойное превосходство в кавалерии и тройное в артиллерии.
Неспешно, основательно и наверняка Паскевич обложил Варшаву, отрезав город от остальных повстанческих сил. 15 августа в Варшаве произошло выступление народных низов, недовольных неудачами польских войск и повстанцев и требовавших смены польского повстанческого правительства и всеобщего вооружения народа. Но повстанческое правительство отказалось выдать всем оружие, которого и без того крайне не хватало, и распустило Патриотическое общество. Князь Чарторыйский, потеряв веру в успех восстания, выехал в Париж, где впоследствии его дом – «Отель Лямбер» – стал центром шляхетско-аристократической эмиграции.
Польский главнокомандующий Круковецкий, испуганный создавшимся положением, сделал попытку завязать тайные переговоры с Паскевичем. Последний предложил полякам амнистию и некоторые гарантии на будущее время; но о «восьми воеводствах», составлявших территории Великого княжества Литовского и Руси (Правобережной Украины), не могло быть и речи, и амнистия не должна была распространяться на литовских повстанцев, в которых царь Солдафон видел просто взбунтовавшихся русских подданных, не достойных ни малейшего снисхождения. Эти предложения были сообщены польскому правительству и с негодованием отвергнуты. Круковецкий ответил фельдмаршалу, что поляки «взялись за оружие для завоевания независимости в тех границах, которые некогда отделяли их от России». Таким образом, несмотря на угрозу явного поражения и потери самой Варшавы поляки не отказывались от своего принципиального требования возвращения Литвы и Руси.
19 августа русская армия расположилась в нескольких милях от Варшавы и стала готовиться к последнему штурму. В сентябре общая цифра польских войск, сильно уменьшившаяся после первых боев, поднялась до 80.821 человека. Это был максимум того, что могло выставить государство, имевшее 4 миллиона жителей, в борьбе против империи с 60-миллионным населением. Наконец, ни один из польских главнокомандующих не мог сравниться как стратег если не с Дибичем, то, во всяком случае, с Паскевичем, нанёсшим последний удар польскому делу.
Альбин Иванович Дзиковицкий (из Дома Костюковичей от общего с Григорием Стефановичем Дзиковицким рода Домановичей) родился 19 августа смутного 1831 года, когда уже подходило к концу Ноябрьское восстание, и был вторым сыном в семье Яна Анджеевича Дзиковицкого, дворянина Волынской губернии, признанного таковым в 1804 году и потому внесённого в 6-ю часть дворянской родословной книги. Альбин был, естественно, крещён по римско-католическому обряду (РГИА в г. С-Петербурге. Фонд 1405, оп. 48, д. 5303).
6 сентября на рассвете русская артиллерия открыла страшный огонь по передовым редутам. Русская армия (свыше 70 тысяч), намного превосходившая численностью (39 тысяч) и вооружённостью польские войска, начала штурм Варшавы. Перед боями князь Паскевич приказал солдатам оставить ранцы на местах ночлега и облачиться в парадную форму «для лучшего отличия в пылу боя от неприятельских войск». Бой был кровопролитным.
Передовые редуты были взяты в штыки русской пехотой, так же как Раковец и другие деревни. Деревня Воля была почти окружена. Польский генерал Совинский, защищавший её, на требование сдаться ответил русским: «Одно из ваших ядер оторвало мне ногу под Бородиным, и я более не в состоянии сделать ни одного шага назад». Когда деревня была взята приступом, бой продолжался в церкви; Совинский был убит у подножия алтаря; Высоцкий, будучи ранен, сорвал зубами повязки, наложенные на раны хирургами.
Вылазка, произведённая защитниками второй линии и города под начальством Дембинского и Круковецкого, потерпела неудачу; русские уже сильно окопались в укреплениях бывшей первой польской линии. Всю ночь с 6 на 7 сентября русская артиллерия бомбардировала вторую линию; польская артиллерия, которой не хватало зарядов, отвечала с перерывами.
7 сентября двести пушечных жерл гремели против городских укреплений; польская артиллерия едва отвечала. Русская армия, построившись тремя колоннами, начала приступ, причём гвардия и кавалерия оставались в резерве. Штыковая контратака, руководимая генералом Уминским, была отбита русской картечью. В 4 часа утра русские, имея впереди барабанщиков и полковые оркестры, разом атаковали все внешние укрепления и взяли их в штыки. Ничто больше не защищало Варшаву, кроме низкой ограды, походившей на простую таможенную заставу для взимания городских ввозных пошлин.
8 сентября в 5 часов русские заняли посты, арсеналы и склады. В 19-ю годовщину Бородинского сражения Варшава пала. В 10 часов фельдмаршал Паскевич торжественно вступил в город. Он написал царю: «Варшава у ног вашего величества».
Польша потерпела поражение. Не было больше ни королевства, ни армии. Политическое творение Александра и то, что сделал для польской армии великий князь Константин, – всё это было одинаково уничтожено. Официально русские потери – свыше 10 тысяч человек, польские – около 11 тысяч. Паскевич в бою был контужен. Паскевич сделался героем, светлейшим князем Варшавским и препроводил в Москву, в Оружейную палату, богатые трофеи – знамёна, королевский трон, дворцовый флаг, а также «ковчег с покойницей конституцией». Остатки польской армии отступили к Полоцку. В сентябре 1831 года последние польские отряды вышли в Австрию и Пруссию, где сложили оружие. Гарнизоны Модлина и Замостья капитулировали в октябре. Таким образом, Королевство Польское усмирили.
В сентябре 1831 года в Краков вошли русские войска под командованием генерала Ф. В. Ридигера. Корпус Ридигера оставался в Кракове на протяжении двух месяцев, разгромив остатки польских повстанцев. Ноябрьское восстание и последовавшая длительная война против повстанцев способствовали дальнейшему ужесточению политики Российской и Австрийской империй в отношении Краковской республики. В Санкт-Петербурге разочаровались в краковской элите, которая во время восстания оказывала поддержку повстанцам. Учитывая, что к этому времени между Россией, Пруссией и Австрией уже существовали союзнические отношения, были произведены корректировки и в распределении сфер влияния трёх государств. Российская империя уступала приоритет в контроле над Краковской республикой Австрии.
После поражения Польши Николай I приступил к жёсткой антипольской политике. Варшавский университет потерял свой юридический факультет. Национальная библиотека, основу которой составляли книжные фонды старинной Академии Замойской, была перевезена в Петербург. В монастыре босых кармелитов в Пинске хранились богатый архив и библиотека, имевшая 190 книг. В 1832 году, после закрытия монастыря, в его библиотеке нашли древнюю рукопись «История города Пинска», которая была написана на старопольском языке, предположительно в XVII веке. К сожалению, рукопись вскоре пропала. Это – одна из неразгаданных тайн истории города.
Польскую конституцию ликвидировали. Паскевич стал генерал-губернатором Королевства Польского и начал проводить русификацию западных губерний Российской империи. Польская армия была распущена, а её солдаты и офицеры небольшими группками распределены по русским полкам. Охрана королевства была поручена общим силам империи. Вся русская государственная организация – система налогов, судопроизводство, денежная система – были мало-помалу введены и в королевстве. Польские ордена уцелели только как русские ордена и раздавались теперь наиболее преданным слугам самодержавия. Вместо памятника, который должны были поставить Юзефу Понятовскому, был поставлен памятник Паскевичу, который в силу известных причин далеко не пользовался любовью поляков.
В Королевстве Польском ценой крови и изгнания многих тысяч участников восстания в эмиграцию воцарились «уважение, а иногда и панический страх», воплощённые прежде всего в образе фельдмаршала. Поводились меры по уменьшению влияния католического духовенства и польских землевладельцев в западнорусских областях.
25 сентября 1831 года, после полудня, в семье Григория Стефановича и Домицелии Дзиковицких в Мшанцах родился ребёнок – шестой и последний. Через два дня мальчик был окрещён в Махновском костёле и получил имя Юзеф. Восприемниками при этом были Марцин Безовский и вдова Марианна Любецкая.
В период Ноябрьского восстания 1830 – 1831 годов Григорий Никифорович Перхорович Дзиковицкий находился в статской службе, но был признан участником «польских походов». Видимо, он исполнял какие-то обязанности при русских войсках. Стал кавалером орденов Святой Анны 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени, награждён серебряной медалью «за польские походы».
После подавления восстания была проведена реформа управления Польшей. Упразднялись Сейм и Государственный Совет, министерства были заменены комиссиями, польская армия была упразднена. Особое внимание правительства было теперь направлено против польского шляхетства, которое явилось основным источником кадров прошедшего восстания. Чрезвычайно многочисленное, очень национальное и независимое по духу и мировоззрению, оно было для Николая I той силой, которую во что бы то ни стало следовало сокрушить, раздавить, подчинить и заставить быть такой же послушной и безропотной массой, какой было большинство российского дворянства. После подавления Ноябрьского восстания был создан «Особый комитет по делам западных губерний» – то есть тех «восьми воеводств», которые польские повстанцы хотели бы воссоединить с Королевством Польским.
Одним из мероприятий, рекомендованных этим комитетом, было возобновление «разборов шляхты». Был принят указ Николая I от 19 октября 1831 года «О проверке документов о дворянском происхождении…”. Он был прямо направлен против польского шляхетства, бывшего стержнем тогдашнего польского общества, его идеологом и поставщиком наиболее активных кадров.
Правительством была поставлена задача деклассировать как можно большую часть многочисленного польского шляхетства, в подавляющем большинстве настроенного крайне патриотично и националистически, настроенного резко негативно против поработившей его страну Российской империи. Все, кто называл себя шляхтой, должны были предоставить соответствующие документы. В тот же день был издан закон «О разборе шляхты в Западных губерниях и об упорядочении такого рода людей». По этому закону шляхетское сословие бывшего Великого княжества Литовского было разделено на три категории: «дворян» и специально созданные сословия «однодворцев Западных губерний» (в сельской местности) и «граждан Западных губерний» (в городах). Русский историк XIX века А. Романович-Славятинский писал по этому поводу: «Не раньше, как проученное горьким опытом восстания 1831 года, правительство поняло свою ошибку и кончило тем, с чего должно было начать – проверкой прав шляхты на дворянство, результатом которой было разжалование её из дворян в однодворцы и мещане».
Дворянами отныне признавались только те, за кем это звание было утверждено Герольдией. Оба вновь созданных сословия, весь этот многочисленный слой, тогда же был объявлен «неблагородным» и обязан был выплачивать налоги и нести повинности. На однодворцев распространялась рекрутская повинность, а граждане имели возможность её избегнуть, заплатив 1.000 рублей.
Процедура проверки была доверена Дворянским Депутатским собраниям и предводителям дворянства. Результаты заносились в специальные Актовые книги. В дальнейшем эти книги велись и проверялись специально создаваемыми комиссиями из чиновников. Это было связано с большим количеством фальшивых документов, предоставляемых шляхтой, поскольку оригинальные были ими утрачены в периоды войн, разделов территорий и ликвидации монастырей, где обычно хранились семейные архивы.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
