Страница 6 из 10
Кто-то тронул Иву за плечо сзади. Задумавшись, она не заметила, как Капа подошёл к ней с другой стороны. Девушка дёрнула плечом, давая ему понять его неучтивость. Кем он себя вообразил, что трогает её при всех?
– Как себя чувствуешь, Ивушка? – ласково обратился к ней Капа, – Как ночью я испугался, что ты уже не вернёшься из мира наших предков. Неужели там было настолько хорошо, что ты не хотела и уходить? Или же страшно? Кто-то не отпускал?
– Не пытай. Нельзя другому знать сокровенные видения.
– А многие рассказывают. Такую дурь порой несут, что и удивляешься, или у них предки такие ненормальные или они сами живут в мире, вывернутом наизнанку. Как в чужую голову влезешь? До чего же страшная бывает у людей, скрытая от внешнего взгляда, внутренность. Такая в ней чернота, такая путаница. Ну, есть тёмный лес после бури. С вывороченными корневищами, с ямами и с чудовищами вместо мыслей.
– У тебя светлая голова?
– Хотела бы туда заглянуть? В душу мою?
– Зачем мне? Или ты решил отказаться от будущего звания мага и взять себе жену? Да ещё жену увечную?
– Какая же ты увечная? Тебя сам Создатель, не иначе, любовно раскрашивал. А что несчастье с тобою приключилось, так что же… Горько, конечно. А вот что я надумал, Ивушка… – и Капа прильнул к её уху, щекоча кожу шеи. – Я от должности мага, от великой избранности не откажусь ни за что. Это ж такие возможности… А вот что я слышал от знающих людей. Храмы все постепенно сломают, как дороги на опорах всюду протянут от одного «Города Создателя» к другому. Люди забудут обычай предков. Ведь новых Храмов нигде уже не строят. Люди уйдут в «Города Создателя». А богатства-то у кого останутся? Уловила мою мысль? С такими сокровищами можно купить себе должность в Администрации любого Города, если не сам Город целиком. Я так знаю, что многие дети бывших магов там и правят. А ты думала, что все маги святы? Без жён так и жили всю жизнь? Да, по видимости, так. А в реальности? У всех милые девицы и молодицы не переводились. Я один, может, такой честный. Блюду закон, принятый у тех, кто посвящён Храму. Я и сам-то, Ивушка, сын такого вот мага – прелюбодея. А ты думала, что из милости меня старый взял к себе и посвятил Храму? Посвятил в тайны служения и в то, где хранятся его сокровища? Только вот мать свою я не ведаю. Что правда, то правда. Она меня и подкинула старому. Отомстила тем, что имя негодное мне дала. А он-то уже не мог имя моё сменить. Люди же видели, как меня нашли у дверей Храма. Вот так я и лежал в лодочке у пристани. Какая-то нагуляла, а потом старому и скинула. «На, тебе, козлище седой, чужое изделие получай, чтобы не скучать в одиночестве»! Он тогда не особенно старый был, а всё одно седой. Он и сам лета свои не помнит, по счету если. Видать здоровый был, если и сейчас такие тяжести ворочает! Вот тут недавно балка едва не свалилась на голову рабочему, так он её подхватил и понёс. А ведь и дерево такой толщины не всякий молодой парень поднимет. Богатырём он был. А тут чахни над драгоценной казной Храма, да вари пойло для простонародья. Всякий маг, чтобы ты знала, несколько жизней проживает.
– И ты хочешь взять меня себе как жену? – Ива замирала от удивления и страха, слушая его откровения. Но поблизости никого не было. Услышать никто не мог.
– Не буду я тебе лгать. Лгать не приучен. Ложь нарушает стройность мышления, снижает глубину постижения многих тайн. Лжец сам себя одурачивает, если на то взглянуть более высоким оком. Сиюминутно что-то и приобретёт, а данное Создателем чудо высокого разума уронит в грязь. Да и не видел я никогда, чтобы лжецы были наделены высоким разумом. Я хочу дать тебе счастье материнства. А себе ребёнка от тебя заполучить. Я ребёнка твоего возьму, выращу, а тебя не кину.
– Не будет у меня никогда детей! Мне дедушка так сказал. Не дано мне такого дара.
– Да ты серьёзно веришь тому бреду, что привиделся? Ты попробуй сначала, а там видно будет. Я дам тебе всё для жизни, как ты и сама захочешь того. Тебя же никто в жёны не возьмёт. Ты и сама о том знаешь. Ты усохнешь впустую. А пока ты вешний цветочек, так и поспеши родить себе ягодку-усладу для будущего одиночества. Разве не прав я? Ты сама-то подумай. А от тебя детишки будут пригожие да разумные. Может, и не одного успеешь мне родить. Пока хворь тебя не изглодала, не успела. А ведь вижу я, кусает она тебя по ночам. Вон под глазами твоими дивными синева залегла, да и личико побледнело против прежнего заметно. Исхудаешь, померкнешь. Потому и спеши. Не ломайся. Кому оно, твоё девство, понадобится? – Капа уже шарил по её бёдрам, оглаживал сзади её поясницу, тянул ручищу через подмышку к груди… Щекотал её шею своей бородой.
– Прочь иди! – крикнула она, и тут же спохватилась. Но никому не было ни до неё, ни до Капы ни малейшего интереса. Хромоножка, да смурной Капа. Самые никчемные они были на чужом празднике. Ива пошла прочь сама. Но в неприятном сильном волнении она тронулась совсем не туда, а вглубь леса. Потом неуклюже побежала, припадая на левую ногу, словно бы стремясь убежать от своей недоли. Вот и речушка – ручеёк. Она журчала прозрачной водой. Дно просматривалось полностью. Войди в неё, так и до пояса не достанет, такая мелкая. Через неё был перекинут ствол. Видимо, молодёжь пользовалась этой дорогой, чтобы углубиться в чащу для своих милований, от чужих глаз подальше. И тут она, осмелев, пошла по толстому и шершавому стволу, рискуя свалиться вниз. Но даже если бы было глубоко, она умела плавать, а тут-то по колено. Раскрасневшись от напряжения, вызванного совсем не простым для неё переходом, Ива довольно оглянулась назад. Сзади не было никого. Капа отстал. Она пошла по лесной тропке, и шла, шла, пока не очнулась там, где и было то проклятое место, забыть которое было невозможно уже никогда. Как ни старайся. И дерево-убийца так и лежало там же. Его никто и не тронул до сих пор. Оно было усеяно золотистыми гнёздами съедобных грибов, питающихся истлевающей древесиной. Покрыто бархатом красивого изумрудного мха, шёлкового и сухого на ощупь. А по виду казалось, что мох сырой, склизкий. Дерево, даже умерев само, продолжало жить вторичной жизнью. Девушка, забывшись, гладила ствол, ставший причиной её пожизненного несчастья. Частично лишь оно было спилено. Там, где и было то страшное место, когда обрушившись, оно накрыло собою её и Клёнушку. Глухо вскрикнув, она поковыляла назад, к тропинке. Зачем она сюда и пришла? Как смогла? Ведь это и не близко. Даже голосов гуляющей молодёжи уже не слышно.
Сбоку тропы вышел Капа. Ива уже не испугалась. Она была даже рада, что не одна в лесу. Но старалась идти быстрее.
– Да не ковыляй ты так быстро, утка хромая! – попросил Капа, – я уж запыхался бегать за тобою.
– Что? – поразилась она, – кто утка хромая? Я? А ты-то сам коршун глазастый и клювастый, как и говорила баба Верба. Ой! И правда! Ну, есть коршун.
– Нет уже твоей бабы Вербы.
– Она не моя. И почему же её нет? Как это нет?
– Она ночью лодку не ту взяла. Перепутала. Та, что хорошая, осталась. А она на дырявой поплыла. К рыбам на прокорм. А река-то широкая, да глубокая. А до берега-то бабка так и не добралась. Нет её там. Я проверял утром, как обнаружил лодку хорошую на месте, а дырявой не было. Дом её пустой стоял. Нигде её не нашёл. Заявку уже дал в пункт надзора за общественным порядком. Так-то вот. Будут искать в реке её труп.
Какое ужасное слово! Ива закрыла уши ладонями.
– Врёшь ты. Она не утонула бы. Она всю жизнь у реки жила. У неё козы в лугах пасутся. Она их доить ушла. Вот ты и не нашёл её.
– Козы в хлеву блеяли. Я их выпустил на луг сам. Пирожков себе взял. Всё равно пропали бы. Хороши были у бабки пироги. Зря не похаю. Не знаю, кто теперь там и будет на переправе. Да найдут кого, кто никуда уже не годится. И не жила твоя баба Верба ни у какой реки. Неизвестно, откуда она тут и появилась.
– Как же… – Ива остановилась. Она сопоставила молодую и красивую бабу Вербу, непонятно для чего возникшую в её видениях и то, о чём говорил Капа. Неужели, бабы Вербы нет на свете? Конечно, она была старой, а всё же такая страшная смерть! Да и какая смерть бывает не страшной. Она вгляделась в лицо Капы, стоящего впритык к ней. Если бы не был он так противен по своему характеру, был бы он и красив. Карие яркие глаза под дугами чёрных рисунчатых бровей, прямой крупный нос вовсе не походил на клюв, губы, почти открытые подбритыми усиками, были, правда, жёсткие, неприятные. Как и весь он в целом казался Иве неприятным человеком. Он не был слишком уж молод, но и не стар нисколько. – Ты, – произнесла Ива с трудом, поскольку от его взгляда её охватывало бессилие, смешанное со страхом, – ты – сын бабы Вербы. Я её видела молодой. Ты вылитый она.
– Кого ты видела молодой? Чего ты несёшь!
– Баба Верба – твоя мать. Она сюда и вернулась, чтобы тебя перед смертью своей увидеть. Я поняла ещё в лодке, что-то странное у неё к тебе было. Что-то невысказанное и тревожное выражали её глаза. Муку ужасную…
– Да не выдумывай ты! Нужна мне такая мать. Не было, и такой не надо! – Он схватил её в охапку и сталь щупать грудь через шёлковое платье. – Ах, какая же маленькая, девственная грудка… Не то что у Вешней Вербы… Не грудь, а козье вымя…
– Так ты с Вешней Вербой был? – изумилась Ива только для вида, поскольку все знали, что Вешняя Верба к нему бегает ночами. Ива сумела вырваться из объятий Капы, оказавшегося вдруг таким похотливым реальным козлом.
– Да она мне надоела, как будничная каша, – ухмыльнулся он отвратительно. – Она у меня только на голодные дни. А так я в столице таких ли дев имел. Я же в столице квартиру себе приобрёл на рынке свободного жилья. За огромные деньги, между прочим. Мне жалкое общественное жильё ни к чему. Я бы побрезговал и войти в такую клетку с тонкими стенами. У меня в столице целый этаж. Мой собственный. А ты думала, я только и делаю, что справляю требы для простонародья? Разносчик пойла для тёмных селян-дураков – ветоши уходящего навсегда мира?
– Сам ты! Не знаю и кто. Пусти меня, урод!
– Я тебе покажу урода! Ты сама уродка, должна благодарить настоящего мужчину, что возжелал тебя! Утка хромая!
– Возжелай свою Вешнюю Вербу, пусть она тебя благодарит!
– Я, если захотел, так по моему и будет! Я давно тебя хочу, и желание своё я отменять не буду! Я за последствия, возникни они, буду нести ответственность….
– Ай! Руки убери! – и тут такая грубая сила смяла её, потащила куда-то во тьму, поскольку Иве и зрение от ужаса отказало…
– Убери! Руки от девушки! Убери! Ты! Грязный! Мужик! – Чёткий и несколько странный голос прогремел в её ушах. Она открыла глаза пошире, почувствовав полную свободу от зажима зверя, которым стал Капа. Капа валялся на лесной подстилке, дрыгая ногами. Над ним стоял незнакомый человек. Одет он был в старую и довольно нелепую одежду, поскольку штаны и рубаха были коротки, а ботинки огромные и чудные настолько, что сам вид их отвлёк Иву от ужаса, в котором она всё ещё барахталась. Тёмные волнистые волосы с ярким блеском были длинные, почти до плеч, бородка волнистая и тёмная красиво обрамляла его подбородок. Глаза яростные от гнева на того, кто вознамерился насильно присвоить себе девушку. Сине-фиолетовые, невероятные глаза незнакомца не оставляли уже сомнения. Это был тот! Кто открыл двери Храма два года назад в ночь встречи с ушедшими предками. Правда, серебряного одеяния на нём не было. А вот бородка была. Значит, он точно не высокорослый мальчик, а зрелый мужчина. А ботинки те же самые. Здоровые. Как и он сам.
Капа ползком залез за пень, а потом уж и поднялся. Пиджак был в листьях и грязи. Он стал его отряхивать. Вероятно, он и сам уже ужасался тому, что настолько утратил ум. Лицо его было растерянным, напуганным, так что он и на себя, важного, нисколько уже не походил. – Попутал супротивник, зверь утробный овладел моим умом, – так он и сказал, непонятно к кому обращаясь. – Сам я себе поражаюсь… Ива! Я не хотел так… Я не понимаю, зачем я так….
Человек – незнакомец теребил своё ухо. Потом он отчеканил, но без особого выражения, отрывая каждое слово в предложении одно от другого тем, что делал между словами паузу. – Проси. Прощение. На колени. Встань. Пусть она. Тебя ударит. Если захочет. Пусть она. Решит. Что делать. Дальше. Ты – подлый зверь. Не человек. Я мог бы. Тебя убить. Без жалости. Но я не зверь. Твоё счастье.
– Ива! – возопил Капа, – я не понимаю, что творил! – Вопль его не был воплем страха. Он действительно пришёл в себя. – Бабка чего-то намешала в свою вишнёвую наливку! Я и пригубил-то чуть-чуть. Ты же знаешь, я дурь не пью никогда. Я человек серьёзный. Прости меня, моя белая уточка! – он подходил с опаской. На колени так и не встал, – Ударь меня! Я заслужил, – и он нагнул голову перед Ивой.
– Наливка? – переспросил незнакомец, теребя себя за мочку уха. – Алкоголь? Ты болен? Ты почему. Не лечишься? – он пристально, властно, но без угрозы смотрел на Капу. – Ты знаешь. Его? – повернулся он к Иве. Она тонула в его дивных глазах, ярчайших и блестящих как… Сравнить даже было не с чем.
– Он… Да. Знаю. Он больше так не будет. Не бей его.
– Разве я бил? Бей ты.
– Эх, Капа. Хотя я и не любила тебя, но уважала. А теперь? – Ива лишь для вида легонько стукнула Капу по загривку. – Уходи. Пусть он уйдёт. Он уже никогда так не поступит. Я знаю, – обратилась девушка к незнакомцу. Ей уже было жалко несостоявшегося насильника и кандидата в невозможного возлюбленного. Незнакомец в смешной короткой рубашке выглядел, тем ни менее, величаво. Он смотрел куда-то поверх их голов, думая о чём-то своём или что-то там высматривал, прислушивался к чему-то. Потом он опять впился в Капу глазами как жалами, так что Капа заметно покачнулся.
– Девушка – ребёнок. Как ты мог. Алкоголь не оправдание. Насилия.
– Ива, верь, что я заглажу свою вину. Давай я отвезу тебя домой через реку. Кто ещё тебя и отвезёт. Приходи к Храму. Я буду там. Не хочешь, чтобы я отвёз, так пошлю с тобою любого другого работягу. Как раз ремонтные работы идут в Храме. Пошли. Ты же не останешься с бродягой одна в лесу? – И понимая, что она с ним не пойдёт, он не знал, что ему делать. Оставлять её наедине не пойми с кем? Он уже забыл, что только что сам был для неё нешуточной угрозой.
– Она же сказала. Тебе. Уходи! – незнакомец двинулся к Капе. Ива неожиданно тронула странного бродягу, на бродягу ничуть не похожего, за рукав рубашки. Рубашка была… Как могло такое быть?! Это была рубашка её отца Ясеня. Не узнать её она не могла. Вот и дырочка на кармашке прожжённая, когда горящий уголёк из печки отлетел, и отец вскрикнул от неожиданности. И рукав, заштопанный матерью тёмно-синими нитками, а рубашка более светлая по тону. Он вдруг улыбнулся Иве, и её ослепили его зубы, его открытая доброта. Он вовсе не беспощаден, как прикинулся только что по отношению к Капе.
–Тут что? Поют, пляшут. Тут праздник? – Как-то постепенно его речь теряла обрывистость, становилась более связной.
– Праздник прощания с летом, – ответила Ива. – Пусть Капа уйдёт.
– Капа? Имя? Его?
Ива кивнула. Капа, поняв, что его отпускают, и наказания не будет, помчался в глубину леса, чтобы окольными путями выбраться к большой реке, к Храму Ночной Звезды, рядом с которым и стоял дом, где он жил со старым магом Вязом.
Ива топталась и не знала, что делать, куда идти. И потихоньку направилась в сторону речушки, где и было перекинутое с берега на берег упавшее дерево.
– Ты знаешь. Негодного человека? – спросил незнакомец, – Как он мог? Если вы знакомы? Ты юная. Почти ребёнок. Он старше. Мерзавец! – незнакомец поморщился.
– Почему ты говоришь так странно? – спросила Ива.
– Да? Звучит странно? Заметно? Но скоро. Будет обычно. Звучать. Моя речь. Я пока плохо. Могу воспроизводить. Вашу речь.
– Нашу речь? А какая же речь у тебя?
– Я. Из другой страны. Так тебе понятно?
– Из другой? Из той, что за океаном? Знающие и посвящённые в те или иные тайны нам рассказывали, что люди с другими лицами попадают к нам. Что где-то уже есть секретная скоростная дорога на опорах, проложенная через сам океан. И кто-то доставляет к нам для всякой работы в «Города Создателя» чужих людей. У них бронзовые по своему цвету лица, а волосы похожи на красные листья осеннего клёна. Их ставят на руководящие должности, поскольку они без жалости и сочувствия угнетают наших людей. Отец мой знает. Он же строит дорогу на опорах. Другие имеют лица несколько желтоватые, волосы сизо-чёрные. Но не от болезни так. Они просто другие. Они тихие и работящие, ни с кем никогда не ссорятся и работают с нашими рабочими там, где очень трудно работать. Раньше все удивлялись. Но теперь их стало появляться всё больше в «Городах Создателя». Никто уже не удивляется. А ты точно такой же, как наши парни. Только очень красивый, – выпалила она неожиданно.
– Я? – он улыбался, – ты так находишь? Что такое «Город Создателя»? Ты же так сказала.
– Это Город, построенный Создателем. Нас туда переселили. Я оттуда. Мой отец – строитель дороги на опорах, – не без гордости повторила она. Откуда и почему взялась эта гордость за себя, она не понимала. Но как-то хотелось подчеркнуть ему свою значимость.
– Кто он? Создатель? Ты видела? Его?
– Его никто и никогда не видел. Он же Создатель. Люди не могут Его видеть. – Вопросы ставили в тупик. Он спрашивал всем известные вещи, хотя никто и не знал ответов на вопросы, которые задавал незнакомец.
– Как же не видят? Если Города. Стоят повсюду? Кто-то же мог. Видеть.
– Но никто не видел. Никогда. Они возникают из неба.
– Как из неба? Падают? Их доставляют? На чём? Это невозможно.
– Так говорят. Они сначала как из воздуха. Появятся, пропадут. Потом вдруг оказываются на земле. Потом туда привозят людей. Отовсюду. Люди начинают там жить и работать.
– Очень любопытно, – сказал он, сбоку заглядывая в её лицо. Глаза он таращил так пристально, что казался до невозможности чудным.
– Почему на тебе рубашка моего отца? – спросила Ива, устав от расспросов о Городе Создателя. Она не знала ответов. Тайна Городов и саму её всегда смутно тревожила. Но было не принято касаться тем, если их нельзя объяснить. – Я её отлично помню. Это рубашка моего отца. О штанах ничего не буду говорить. Штаны как штаны. У всех такие есть. А рубашку я помню из-за прожжённой дырки на кармане. – Ива опять остановилась и дотронулась до кармана отцовской рубахи, ничуть не боясь странного незнакомца. В нём было что-то, отчего страха не возникало.
– Твоего отца? Ты же из Города Создателя. Он на другом берегу. Реки. Нет?
– Да. Но прежде мы жили тут. В нашем бывшем доме поселилось привидение… – и тут девушка вдруг всё поняла. Не привидение это, а незнакомец в фантастических ботинках, с фантастически-красивыми глазищами. Но… Дом как был, так и остался запертым. Тогда как он туда проник? Окна тоже закрыты наружными ставнями и заперты, не сломаны, не тронуты. Так было принято защищать пустые дома от бродяг, пока туда Администрация не вселяла других пришлых, но законных людей. Бродяги же не имели статуса законного и трудолюбивого жителя. Они и не работали нигде. И денег им никто не платил.
– Мой отец, – пояснила она, – заслужил честным трудом на полях по выращиванию хлебов право поселиться в Городе Создателя. Это же честь – жить там. Там роскошно. Там красиво. Не надо топить печей, ходить за водой. Там всё есть в огромных домах до облаков. Мой отец долгое время ездил в столицу по скоростной дороге для обучения тому, чтобы строить эти самые дороги. Мой отец очень образованный. Он молодой. Ему нет и сорока лет. Капа чуть-чуть и моложе моего отца. Я родилась, когда отцу было девятнадцать лет. А мне уже двадцать. Скоро я начну стареть.
– Ты шутишь? – засмеялся он, – ты – ребёнок. Совсем маленькая. – Он опять стал теребить мочку своего уха и морщиться.
– К тебе в ухо кто-то залез? – спросила она, – чего ты постоянно его трогаешь?
Он опять засмеялся, ослепляя зубами, искристыми глазами цвета спелой синей сливы. – Залез. Только жук не живой. Это мой переводчик. Когда я выучу язык. Хорошо выучу. Буду без него.
– В ухе жук? Тебе больно? Покажи, какой переводчик.
Тут он достал маленькую, телесную по цвету и по виду, горошинку. Протянул на открытой ладони. Она была не в ухе, а ввинчена в мочке уха, и не была заметной. – Это он. Мой переводчик. Универсальный. Язык входит в голову не сразу. Надо ждать. Какое-то время. Есть и такие люди. Которые схватывают языки сразу. Я другой. Я туповатый. На усвоение языков. Ты чувствуешь, я уже. Говорю быстрее? Да?
– Да, – похвалила она, чтобы его не огорчать – Как же ты пролез в наш закрытый дом, а замок цел?
– Я умею. Потом. Расскажу. Я взял только одежду. Я спал. Негде было. Ты же сказала. Дом необитаем. Это не нарушение? Вашего закона? Что делают ваши власти? С теми, кто бродяги?
– Да ничего. Бродят себе и пусть. Лишь бы преступлений не совершали.
– Этот мужик. Кто напал. Он – бродяга?
– Ты что! Он – помощник мага. Капа. Он важный. Кажется, он богат. Сказал, что у него целый этаж куплен в доме в столице. Но ему нельзя жениться, иначе он не станем магом. А он того хочет. Не знаю, зачем ему надо? Ведь Храм Ночной Звезды скоро сломают. Так все говорят.
– Красивое имя. Храм Ночной Звезды, – повторил незнакомец.
– Какое у тебя имя? – совсем осмелела девушка. – Меня зовут Ива. А у тебя есть же имя?
– Конечно. Я – Фиолет. Арнольд Фиолет.
– Какое трудное твоё имя. Фиолет Арнольд? Можно просто Фиолет?
– Можно, – согласился он.
– Красиво и похоже на название фиалки. Но если честно, оно какое-то женское по звучанию. Фиолет, – повторила Ива и вдруг споткнулась. Фиолет подхватил её. Он уже давно приглядывался к её походке.
– Что с твоей ногой? – спросил он, – ты такой родилась?
– Нет, – ответила Ива. – На меня упало дерево в сильную бурю. Ногу переломало. А срослось всё неправильно. Теперь я хромая.
– Да? – он встал на месте и загородил ей дорогу. – Ива. Какое прекрасное твоё имя. Однажды на прекрасной планете я полюбил. Девушку. Но я не мог дать ей счастье. Необходимое всякой женщине. Детей быть не могло. Я её отпустил. Она была не совсем той. Не такой, какую я хотел. Но другой рядом не было.
– Какой же она была?
– Капризной. Слишком рассудочной. Мы расстались с мукой. Для меня особенно-острой. Для неё же то было… Игрой больше, чем чувством. Себялюбием. Она хотела того же, что и этот. Негодяй Капа. Богатства. У меня не было. Не было этажа в столице. Ничего. Только работа. Моя любимая, настоящая. Работа мужчины. Путешественника по мирам. Их очень много. Миров. В Космосе.
– В Космосе? – повторила Ива, – что такое «В космосе»? Где это находится?
Фиолет поднял руку к небу, – Там.
Она подняла голову кверху. Предвечерние, вытянутые и распушенные облака создавали иллюзию небесных троп. Они манили забраться туда, чтобы найти где-то там другую жизнь, другую и милостивую судьбу…
– Ива, я должен осмотреть. Твою ногу. – Чем больше он говорил, тем реже он разрывал предложение на отдельные слова.
Девушка в смущении приподняла подол длинного платья. – Зачем тебе?
Он без церемоний задрал подол выше и осмотрел её ногу. – Если бы ты согласилась. Пойти в одно место. Со мною. У меня есть в моём звездолёте. Такая штука. Лечебная капсула. Там можно посмотреть ногу насквозь. Всю. Чтобы понять. Чем помочь. И как. Если возможно.
– Как же это насквозь? В каком таком звездолёте? – ничего не поняла Ива.
– Там, – он указал рукою в чащу леса. – Ты должна верить, Ива. Я друг. Я не зверь Капа. Я тебе как отец. Мне тоже тридцать девять лет.
– Тебе? – поразилась она, – ты же юноша по виду!
– Я давно не юноша. У нас несколько другие биологические параметры. Я только посмотрю, что с ногой. Даже не я. Там особая машина. Она и лечит. Если возможно. Поскольку у меня только для первой и экстренной помощи. Медицинский робот. А тебе, может быть, уже не поможет и он. Если бы переломы были недавние. А так – не знаю. Хотя бы оценим твою травму. Можно ли помочь. Мне жаль тебя. Ты настолько милая девочка. Этот Капа – тварь! Как так можно? Зачем ты не дала его избить? Такие понимают только силу. Превосходящую силу.
– Ты сказал, что ты как отец. У тебя есть дочь? – Но Ива ему не верила. Не могла поверить, что он ровесник её отца.
– Нет. У меня не может быть детей. Я – гибрид. Понимаешь? Производное творение. От смешения двух рас. С разных планет. Отец – неизвестен. Мать – непонятно кто. Откуда вообще. Если бы я родился девочкой. Дети могли быть. А я мужчина. Я могу любить. Но я не могу дать женщине ребёнка. Таков итог. Межпланетной связи. Печальный. До времени я не знал. А потом было грустно. Теперь я привык. Детей не будет никогда.
– Да? – опечалилась Ива, как будто собиралась родить от него ребёнка. Но ей стало его жалко. Такой красивый и не будет детей?
– Я не могу с тобой пойти, Фиолет. Я должна завтра быть в Городе Создателя. Если я не приду на работу, то меня выгонят оттуда. Так нельзя. Нарушать правила жизни в «Городе Создателя» означает высылку оттуда.
– Работу можно найти. Всегда. Нога же важнее. Мы с тобою только узнаем. Чем можно тебе помочь. – Фиолет вздохнул. И так по-человечески прозвучал его вздох. – Странный сюжет встречи, – сказал он, – как в бездарном старом фильме. Герой спасает девушку. От нападения, от насильника. Она его… А что она его? Благодарит поцелуем, – засмеялся он и сам поцеловал её в щёку. – Как назвал тебя тот гад? Белая уточка. Ты, правда, ковыляешь как уточка. Такая же мягонькая. Беззащитная. Маленькая. Пойдем, Белая Уточка. Вдруг удастся поправить твою ножку. Работа? Какая у тебя работа?
– Я выдаю книги читателям. А что такое фильм?
– Потом расскажу. Если у вас нет такого развлечения, не поймёшь. А книги кто угодно выдаст. Твоим читателям. Работа твоя неважная. А нога твоя тебе важнее. И где потом жить неважно. Здоровье важнее. Городов же много. И планет много. – Фиолет взял её за руку. Повелительно и так, что Ива его послушалась. В конце концов, то умирать была готова, так жить не хотелось, а то испугалась. Чего? Если Капа ничего не сделал, то такой прекрасный Фиолет – спаситель никогда не сможет стать насильником.
– Я только присяду, – сказала она, вдруг ощутив страшную усталость, непонятно откуда навалившуюся на её ногу. Фиолет с лёгкостью поднял её на руки. Она даже удивилась, её ли это тело? Такое лёгкое!
– Действительно, – сказал он возле самого её уха, – ты будто из одних пёрышек. Уточка и есть. Отдохнёшь чуток, а там я тебя спущу на землю. – И он пошёл вперёд. Будто шёл один. Или нёс маленькую уточку в своих руках.
Они вышли к круглой поляне. Поляна как поляна. Не считая того, что трава была полностью сожжена, а деревья по краю смешанного леса, обращённые к поляне, были начисто лишены сучьев и листьев. Они стояли как несколько обгорелый частокол, а с той стороны, где были развёрнуты к лесу, деревья зеленели, как обычно.
– Что тут горело? – спросила Ива, – зачем мы сюда пришли? – и ей вдруг стало страшно.
– Остановись! – крикнул Фиолет, едва она от растерянности попыталась пройти в центр обгорелой поляны, словно бы ища спасения уже от странного провожатого. И тотчас же она ощутила препятствие, не пускающее её продвинуться туда, куда она и устремилась. А поскольку Ива почти разбежалась, то и получила отбрасывающий удар. Не сильный, но испугавший больше самой поляны. Она села на обгорелый не то мох, не то траву и смотрела в незримое препятствие. Может быть, она уже сошла с ума? И не было никакого нападения Капы, загадочного Фиолета и разговора с ним, а всё это продолжение её путешествий по запредельному миру предков? Небо над поляной синее, не изменившее свой цвет, а облака – небесные тропы как-то незаметно истаяли. Лес позади и дальше за пределами поляны зелёный, предосенний и тихий, без мошкары, с запахом грибов и лёгкой пряной горечи от увядающих трав. Сухо, тепло, на бред не похоже. Фиолет достал откуда-то сверкающий браслет и надел его на руку. Он прикоснулся к незримому препятствию рукой, и оно заискрило синими искрами. Он взял девушку за руку и быстро прошёл вместе с нею через то, чего, вроде, и не было, но что не пускало. Опять сзади посыпались синие искры и лёгкий треск, как от разрыва жёсткой тряпки. Перед Ивой возникло то, что не имело определения на её языке. Блестящее, округлое и огромное тело занимало практически весь её обзор. При подходе к этому, не определимому словесно диву, Фиолет опять прикоснулся к стене, если это было стеной, и открылся проход. Они вошли и внезапно оказались в странном, но помещении. Скорее даже зале, подобном залу небольшого Храма. По бокам были округлые выпуклые двери. Закрытые. Всё помещение слегка серебрилось и как бы мерно дышало, что-то вздыхало за стенами, тренькало, иногда попискивало. – Кто там? – спросила она, решив, что лучше отбросить страх и довериться Фиолету.
– Никого, – ответил он. – Я один. Я и искусственный интеллект звездолёта. Это звездолёт. Для небольшой группы людей. Его зовут «Пересвет».
– Значит, он живой? Если у него имя? И где люди?
– Он машина. Но машина не мёртвая. Я не встретил людей. Тех, кто ожидали «Пересвет». Я один. Я заблудился. Причина не выяснена. Как называете вы свою планету? Свою звезду?
– Звезду? Планету? У нас есть Родина. Есть солнышко, есть око Создателя. Оно светит нам по ночам. Оно возникает в центре неба ночью, и от него расходятся сияющие лучи. Есть много и много звёзд. Они маленькие, но тоже сияют по ночам. Ты разве не видел?
– Око Создателя? Так вы называете что? То яркое созвездие. Что расположено в центре вашей эклиптики? Красивое имя.
– Ты уже говоришь нормально, – отметила Ива.
Фиолет открыл одну из дверей. Хотя, как и открыл. Она просто убралась в стену сама собою. Они очутились в небольшом и пустом помещении. Посередине стояло сооружение, похожее на кровать, но полностью прозрачную и укрытую сверху куполом.
– Сюда, – сказал Фиолет, – ты ложишься. Я буду изучать твою ногу. То есть не я. Робот даст все данные. После изучения.
Обмирая, девушка приблизилась как к собственному гробу и послушно легла, устав и удивляться и пугаться. От Фиолета продолжало исходить нечто, что давало ей успокоение, уверенность, – ничего плохого не произойдёт. Возможно, он как-то и чем-то на неё воздействовал, но она была слегка заторможена. Прозрачный купол отъехал сам собою абсолютно беззвучно, и едва она легла на приятно-тёплую мягкую, упругую поверхность так называемой кровати, как купол опять надвинулся уже над нею. Возникла тихая вибрация, похожая на отдалённую музыку, на широко открытые глаза стал наползать белый туман, и Ива отключилась. Очнулась она так, словно бы спала, и даже не сразу поняла, где она и с кем. Фиолет стоял рядом. Купола над кроватью не было. – Вставай, – сказал он и протянул руку для помощи. Вылезая, Ива увидела, что высокая кровать сама опустилась до уровня пола, и ей не пришлось прыгать вниз. На стене рядом с диковиной кроватью возникли некие узоры и даже картинки. Мерцали какие-то знаки, то пропадая, то возникая уже в новой конфигурации. Они были разноцветные. Какой-то голос что-то тихо и в то же время мелодично говорил что-то неразборчивое. Фиолет сел в белое круглое сидение, непонятно откуда тут появившееся. Оно напоминало половинку скорлупы от яйца, но яйца очень большого. Без всякого звука из стены выехало второе такое же сидение – половинка скорлупы, и он знаком велел ей сесть. Она села, и упругое мягкое сидение обхватило её, приняв форму её тела. Стало очень легко, поскольку пропало ощущение собственного веса. Фиолет был погружён в рассматривание того, что показывала ему стена. Там постоянно что-то менялось. Иногда он нажимал пальцами на рисунки, и они исчезали, появлялись другие рисунки и знаки. Иногда что-то приятно для слуха пиликало.
– Понимаешь. В чём дело, – сказал он. – У моего медицинского робота ограниченные возможности. Он создан для экстренных случаев. Если бы перелом был свежий. Он починил бы тебя. Через несколько дней ты прыгала бы. Как прежде. Когда была здорова. Или при наличии врача робот починил бы тебя. Но я не врач. Я не обладаю полнотой нужных познаний. Тебе нужна операция. Очень сложная. Её может сделать врач. Я же космодесантник. Технарь. Прогноз на будущее неутешителен. Кость на грани злокачественного перерождения. Процесс может принять и ураганное течение. Внезапное и быстрое. Ты можешь умереть очень быстро. Я дам тебе необходимое лекарство. Чтобы восстановительные процессы брали верх над деградацией костной ткани. Чтобы иммунитет не был подавлен, а работал активно. Но чтобы восстановить ногу, нужен врач. Не думаю, что тут такие технологии есть.
Фиолет вышел, и вскоре вернулся. У него в руках был какой-то носок телесного цвета. Он быстро и ловко нахлобучил его на её ногу. – Ортез, – сказал он. – Будешь носить, и не будешь так сильно хромать. Напряжение на кость будет ослаблено. На ночь снимай. Раз в неделю просто прополощи его. В чистой воде. Всё. Ему нет сноса. Нога в нём будет дышать. Застойных явлений не будет. Особый материал.
Ива даже не почувствовала того, что на ноге что-то есть. Она потрогала носок. Он был атласный и походил на настоящую кожу. Стена внезапно погасла, стала, как и была. Пустой и серебристой.
– Что за другими дверями твоего волшебного дворца? – спросила она.
– Там отсеки для проживания людей. Для их отдыха и сна. Технические отсеки. Рабочие отсеки. Главный отсек управления, где собственно и находится центр корабля, его искусственный интеллект. Этот отсек медицинский.
– Очень легко у тебя дышится, – заметила она.– И свет как под небом сидишь, когда солнышко перестаёт сиять. Ранним вечером или утром. – Она озиралась в поисках источника света. Но таковых не было. Свет был, а откуда он брался, неизвестно.
– Мы должны идти, – сказал Фиолет. – Я должен экономить энергию. Для этого надо отключить системы жизнеобеспечения. Включить режим автоматической починки порушенных частей машины. Искусственный интеллект сам починит, что надо. Если сможет. Восстановление очень долгое. Я не теряю надежды на восстановление звездолёта. Вернуться домой. Если нет, то искусственный интеллект «Пересвета» угаснет, истратив свой ресурс. Вроде, как умрёт. Мне придётся остаться тут навсегда.
– Что же тогда с тобою будет? Что будет с твоим звездолётом, если спрятанный в нём Пересвет умрёт?
– Звездолёт станет ненужным хламом. Под собственной тяжестью он погрузится. В подпочвенные слои грунта. И даже глубже. Он как бы сам себя похоронит. Ясно? Автоматически запустится режим самоликвидации. Звездолёт обладает невероятной плотностью. Утратив свой интеллект. Свою особую жизнь, он станет не способным. Держаться на поверхности. Он утонет в грунте. Как камень в воде. Вроде, сам себя захоронит. Чтобы не отравлять продуктами собственного распада. Вашу землю. Ты поняла?
– Не очень. Но страшно.
– Чего же страшно? Было бы плохо, если бы я погиб. Но я выжил.
– Поэтому ты и взял одежду моего отца, что твоя одежда очень уж странная. Я же видела тебя в Храме два года назад. Ты помнишь это? А ботинки моего отца тебе не подошли? У него, конечно, не такой большой размер ноги.
Он внимательно вгляделся в её глаза. – Я разве был в Храме? Когда? Я ничего не помню, – пробормотал он настолько растерянно, что Ива ещё раз убедилась, насколько он человек, а не Супротивник, как говорил тогда Капа.
– Как же не помнишь? Ты ещё открыл двери и вошёл. У тебя был такой горящий взор, и серебряное одеяние было похоже на свечение, в которое ты был заключен целиком.
– Я получил сильную контузию. Плохо помню те дни.
– Где же ты жил целых два года? Зимой, когда снег и мороз?
– Я не помню,– он заметно растерялся. Он ширил на неё свои глаза так, что невольно напомнил смешного и наивного Ручейка. Вдруг он страдальчески поморщился, – Где придётся. Так я думаю. Тут же много брошенных домов.
– Да ведь мороз, если зимой.
– У меня есть одна хитрая штучка. Она может обогреть самый большой дом. И никто не заметит. Если я тихо ночевал в таких пустых домах. Люди не замечали. Ничего.
– А еда? Ты воровал?
– Нет. У меня есть синтезатор пищи.
– Как это?
– Тут на звездолёте. Я брал запас на долгие дни. Был сыт. Мне немного надо. Зато я много путешествовал. Даже ездил на ваших скоростных дорогах. Жил иногда в вашей столице. Кое в чём сумел разобраться. Да и ты мне будешь теперь помогать. А я тебе. Или ты не хочешь?
– Я? Хочу. Но чем я могу помочь?
– Своей дружбой.
– Это очень хорошо. Что у вас бесплатные дороги. А еда, одежда. Без проблем. Когда я освоюсь, я найду подходящую работу. Но если начистоту. Мне почему-то не нравятся ваши Города Создателя. Они похожи на бездушные машины. Люди как винтики. Жизнь никчемная. В провинции жизнь пока настоящая. Хотя и несовершенная. Не возвращайся в Город Создателя. Там ты ничего не приобретёшь. Кроме неизбежного оглупления.
– Как же без родителей?
– Тебе двадцать лет. Ты должна сама выбирать свой путь. Я буду обучать тебя всему. Что знаю сам. Ты станешь умной девочкой. Да ты и так умная. Но будешь образованная. Зачем тебе сидеть в книгохранилище? В одной половине ваших книг заблуждения и чушь. В другой половине – умышленный уже обман. Зачем тебе Город Создателя?
– Кем же я буду для тебя?
– Друг, сестра. Кем захочешь. Я одинок. Ты тоже. Разве я не угадал?
– Угадал. Ты покажешь мне свою еду? Мне любопытно, какая она.
Фиолет вздохнул. – Я не жадный. Но энергию надо экономить. Ради тебя я готов стать немного транжирой. Чуть больше потрачу, чуть меньше. Если не повезёт, по любому я стану местным жителем. Если поломка несущественная, то экономия уже не важна. Ты будешь моим счастливым талисманом, Белая Уточка. – Он повёл её в столовый отсек.
С того самого дня Ива вернулась в свой старый дом. Родители поплакали, но отпустили её. На работе её уволили без сожаления. Карточки жителя «Города Создателя» лишили. Она перевезла целый плетёный короб своих нарядов на лодке, взятой у Капы. Перевозил её Фиолет. Баба Верба так и не нашлась. На её месте работал какой-то старичок. И по всей округе разнеслись слухи, что хромая Ива нашла себе мужа-бродягу. Что было всем и понятно. Хромая не хромая, а девка своей, хотя бы и обгрызенной, дольки счастья хочет. Где ей хорошего мужа найти? Но бродяга был какой-то особенный. Очень красивый, рослый и улыбчивый. Преступлений за ним не числилось, подозрительных следов он нигде не оставил. В списках отверженных или беглых не числился. Так, придурок какой-то. Где-то откуда-то был изгнан из одного из «Городов Создателя» за профнепригодность. Как и сама Ива. Так что Иве – хромоножке местные власти разрешили жить в доме её же родителей с новоприобретённым мужем. И забыли о ней.
У Ивы началась жизнь, полная небывалого счастья. Она устроилась работать на крупное местное производство хлебовыпечки. Хлеба выпекали так много, что большую его часть увозили по скоростной дороге на грузовых машинах в саму столицу «Центральное Древо Мира». Столица не просто так называлась Древом. Она и напоминала такое древо, только распластанное по поверхности. Длинный бескрайний центральный проспект, от которого расходились в разные стороны то широкие, то узкие другие проспекты. От них также в стороны тянулись уже неширокие и даже совсем узкие улицы и улочки. По центру широких проспектов равномерно стояли опоры, на которых в вышине проносились на трёхуровневых, разных цветов и разной высоты дорогах скоростные машины. Если общественные, то длинные, если маленькие, то принадлежавшие людям с более высоким, чем прочие, статусом. В определённых местах вверх вела лестница для того, чтобы люди поднимались к машинам с теми номерами, которые и были им нужны для нужного им маршрута. Сами лестницы были закрыты гофрированным куполом с прозрачными вставками для освещения.
Ива пропахла хлебом настолько, что Фиолет говорил, что сыт одним только запахом, которым она пропитана. Он умел всё. Но работать он не хотел. Говорил, что ему нельзя быть прикованным к одному месту, нельзя допускать тесных контактов с местными людьми. Он действительно надолго отлучался. Иногда чинил свой «Пересвет», говоря, что искусственному интеллекту необходима его помощь там, где сам этот загадочный интеллект без тела и облика бесполезен. Впрочем, его телом и был сам звездолёт «Пересвет». Иногда он просто уезжал в столицу, ничего не объясняя Иве. Он умел рисовать потрясающие картинки, привозя из столицы необходимый материал для рисования. Он делал всё настолько быстро и виртуозно, а на восхищение юной своей жены честно объяснял, что рисует программа, а не он сам. Какая программа? Он отвечал, да не важно. Важно, что можно продать в столичном огромном центре по распродаже индивидуальных поделок и прочих красивых вещей, сделанных не на фабриках, а самими людьми вручную. Картинки он кому-то сбывал. Тому, кто и продавал. А Иве привозил деньги. Иногда они вместе ездили в столицу, и она покупала себе всё, что и хотела. Разве был нужен ей теперь какой-то «Город Создателя» со своими комфортабельными домами и прямыми обустроенными улицами, наполненными безразличными необщительными людьми?
Фиолет уже не ходил в старье отца. Ива заказала ему одежду в швейном предприятии по его мерке. А вот обувь он менять не хотел. Он сообщил ей, что в его обуви хранится и защитное оружие, и связь его со звездолётом. И много чего, ей непонятного и для неё невероятного. Ботинки, действительно, были тяжеленными. Они частично утратили свой серебристый блеск, несколько потускнели, но Фиолет тщательно их чистил по вечерам и говорил, что им износу нет.
Длинными вечерами, особенно зимними, они миловались в постели, где некогда родители Ивы зачали и её саму. Печь отлично грела дом без всякого угля. Фиолет пихал в печное устье маленькое зёрнышко, колдовал над ним, и вдруг печь становилась горячей настолько, что можно было и готовить на печной плите. Тепло было ровным, постоянным, и никогда не было ни избыточно жарко, ни чрезмерно прохладно. Быт, похожий на сказку, способствовал и любви, похожей на сказку. Фиолет умел рисовать не только зримые картины. Он умел рисовать их и на её коже своими пальцами, те, которые открывались только её чувствам и ощущениям. Его первое глубинное прикосновение к ней как к жене, похожее на раскаленный укус, оставило после себя не ноющее жало, а стало истоком последующего безбрежного разлива уже совместного счастья. Произошло это уже после того, как они прожили вместе всю осень. Вначале Фиолет хотел только родственных уз. Ива разделяла на словах его устремления только к родственной близости, а сама робко мечтала совсем о другом. Мечтала на работе, когда обжигала руки о горячие хлеба, забывая надеть рабочие рукавицы, мечтала у колодца, глядя, как чистая вода, бегущая из общественной подземной трубы, переполняет её маленькое ведро и устремляется на землю, заливая её обувку. Мечтала, идя по уже подмерзающей, предзимней дороге утром на работу, и когда возвращалась домой по ней же, но раскисшей на солнышке. Когда готовила обед на печи, ставшей в одночасье волшебной печью, когда стирала в корыте своей матери, когда мыла деревянные тёплые полы, отполированные в своё время отцом, когда украшала свою житейскую нишу всякими пустячками, радующими глаз. И удивлялась, как она могла быть довольной, живя вне пределов такого родного уютного дома, в обездушенном и чужом «Городе Создателя». В его таком же холодном комфорте, словно бы и не принадлежащем человеку.
Однажды прибыл отец Ясень. Он переправился на лодке. Сказал, что дорога на опорах скоро перекинется через реку и соединится с тою, что связывала провинциальный старый город с ЦэДэМом. Так что он и мать будут часто её, дочь, навещать. Он боялся увидеть Фиолета, и вышло так, что и не увидел. Он обрадовался, заметно освоился в старом привычном жилье, сознался, что не хочет знакомства с бывшим бродягой, кого подобрала дочь, но её не осуждает. Он потрогал тёплую печь и страшно удивился, не увидев в топке угля. Зачем-то он дверцу в топку открыл, по старой привычке проверял, хорошо ли горит или наоборот, хорошо ли прогорел уголь. Ничего не увидев, кроме серой и старой золы, он замер, не веря глазам, но веря своим осязательным ощущениям.
– Это… чего… такое?
– Волшебство, – просто ответила дочь. – Я же тебе говорю, что я нашла в лесу волшебника. Он был бездомный, поскольку свалился из своего волшебного мира сюда по несчастью. А ты не поверил. Посчитал, что я шучу или рехнулась от затяжного и своего уже несчастья. Ты же никому и ничего не расскажешь?
– Кому бы это? – ответил отец, пребывая в состоянии зависания. – Я разве тебе счастья не хочу? Да кем он ни будь. Пусть и волшебник, каковых не бывает нигде. Любишь его, волшебника-то?
– Как бы ты думал? Могла я, не любя, пустить в наш дом нелюбого? Могла убежать из «Города Создателя», о котором все только и мечтают. Поскольку ничего не понимают. Думать не умеют. Могла? Чтобы ходить за водой к колодцу и стирать в корыте? Работать на производстве по хлебовыпечке вместо сидения в тихом и удобном зале с книгами? А в цеху знаешь как? Не очень тяжело, но жарко очень.
– Где же он, твой волшебник, работает?
– Волшебник не может работать в цеху или на постройке дорог как ты. Он же не человек. Не такой как ты, как другие. Но денег он мне приносит больше, чем зарабатываешь ты.
– Ты смотри, чтобы этот волшебник не оказался вором.
– Вором? Фиолет вором? – Ива рассмеялась. – Да он с неба рухнул, папа! Он и не может чужого взять. Он не так скроен, чтобы вред хоть кому причинить. У него в лесу дворец запрятан, так там можно любую вещь сотворить при помощи его волшебства. Поскольку не могу я ничего тебе объяснить.
– Вроде и не безумная ты, а плетёшь такую ахинею. Какой дворец в лесу? Чего там не живешь, если дворец есть, полный волшебства? Чего работаешь в хлебопекарне, пусть и большой? – отец стал красным и несчастным. Он даже чаю не отхлебнул ни глоточка.
– Нельзя там жить. Ты понимаешь, во дворце том заключен некий разумный и мощный дух. Но он болен. Он должен исцелить сам себя, и тогда дворец сможет улететь на своё небо, вернее, за пределы неба, в звёздную глубину. Тогда Фиолет тоже улетит. А я каждую ночь молю Создателя, чтобы тот дух по имени Пересвет умер окончательно, и Фиолет никуда не улетел. Я говорю тебе чистую правду, папа, хотя она и похожа на вымысел ненормального человека. Я нормальная, папа. И больше, чем нормальная. Я очень счастливая. Фиолет сумел вылечить мою ногу от боли. Если его Пересвет починит сам себя, то он может починить и мою ногу так, что она будет нормальной. Такой же, как и до… Ну… Ты знаешь. Теперь у духа машины нет необходимого ресурса на то, чтобы сделать мне сложнейшую операцию. Если он истратит свой ресурс только на меня, то сам умрёт и вынужден будет зарыться глубоко в землю, как и положено мёртвому телу. Фиолет бы согласился и на это. Ради меня. Но он не уверен, что ресурса может хватить на операцию. А тогда – крах и мне и живому дворцу. Если ресурс иссякнет, то из дворца даже невозможно будет выйти наружу. Так там и задохнёшься, и погрузишься с ним вместе вглубь земли. Фиолет всегда рискует, заходя туда. Но он не может не заходить, поскольку должен проверять, как работает система корабля. Как Пересвет восстанавливается, или наоборот, разлаживается, угасает, распадается.
– То дворец, то корабль какой-то, то ещё дух появился вместе с Пересветом – Фиолетом! Что же с тобою такое? Доченька моя! Начиталась книжек от дураков в своей библиотеке, – отец взял себя ладонями за разгоревшиеся щёки и смотрел на безудержно говорившую Иву. Но как быть с печью?
– А вот смотри, – и дочь, взяв чистый лист очень плотной бумаги, провела по нему маленьким предметом, зажатым в кулачке, так что и видно его не было. По листу пошла рябь, и вскоре возник пейзаж, но не раскрашенный. Разлив реки, на острове Храм Ночной Звезды. – Фиолет сам раскрашивает, поскольку для того, чтобы был цвет, нужно более продвинутое устройство. А оно хранится во дворце. Его сюда нельзя принести. Оно работать не будет без подключения к общей сети, встроенной в сам «Пересвет». Фиолет подзаряжает там своё маленькое устройство, которое носит всегда при себе, и уже дома рисует что угодно и где угодно. Хоть на печи, хоть на стене можно.
Отец молчал, не верить глазам он не мог. – Дай-ка, гляну. Мне подари. Буду смотреть и о тебе думать. Помнишь, как ехали по разливу, и ты ещё мечтала о своих волшебниках? У меня сердце заходилось от жалости. Какие, думаю, тебе теперь женихи, бедняжка моя. Мечтай, не мечтай, не будет никого. Если только бродяга пропащий и польстится когда… а вот и польстился. Волшебник. – Ясень долго сидел в полной прострации. Чай заледенел, уютный дом дочери, прибранный, светлый и ощутимо наполненный счастьем живущих тут людей, окутывал его душу и внешним и внутренним теплом. Он понимал, что ей хорошо, что бродяга не бродяга вовсе, но вот кто? И тревога за возможное разоблачение недолжной для грубого мира сказки, её преследование со стороны тех, кто не хочет, чтобы жизнь была сказкой, её неизбежное изгнание при обнаружении туда, откуда она и свалилась, сжала его сердце.
Он ехал обратно на лодке, и чёрно-белая картинка жгла его спину, поскольку рюкзак болтался сзади. Он ничего не мог понять, а потому решил для собственного спокойствия забыть о том, о чём и рассказывала дочь. Ведь главное в другом. Дочь счастлива со своим волшебником, свалившимся откуда-то из-за пределов неба. А много ли чего и знают сами нормальные люди? Думал он. Считающие себя таковыми. Хоть кто объяснил, кто строит «Города Создателя»? Для чего сгребает туда людей со своих обжитых мест? И ради ли блага всех, как о том иные думают? Разве благо бывает бесплатным? Конечно, работа, чётко заданный режим жизни, опять же скука, на полноценное благо не тянули. Поскольку даже в будущее заглядывать не хотелось. Попросту и незачем было. Чего там будет, кроме того, что уже и есть. И думалось ему в ночное бессонное время, редко, а думалось, что не к добру людей эти «Города Создателей», а к чьему-то чужому благу тех, кто их и создаёт. Кого никто не видел. Никогда. И впервые захотелось ему поговорить об этом с неведомым волшебником, с кем и жила дочь. Если был за пределами неба, мог и видеть оттуда многое, мог и понимать много больше всех прочих, живущих тут и нормальных.
Пришла вдруг Вешняя Верба. Ива не хотела её впускать, но она так колотилась в окно, что наверняка знала, бывшая подружка дома. Бывшая, потому что Ива уже не желала привечать подруг. Не нужны они ей стали. Один Фиолет и был её другом, и всем на свете. Тем самым светом в окошке, о чём и калякала некогда баба Верба на лодке с Капой. Даже отец пришёл и сидел как чужой. Ненужный. Иве хотелось, чтобы он поскорее ушёл к лодочной пристани. Она всё смотрела в окно и говорила отцу, как бы дождь не пошёл, как бы не остудил отца, а он такой восприимчивый ко всякой хвори. А то и темно скоро будет, а лодочник, как обычно, напьётся пойла, уворованного служителями Храма Ночной Звезды и продающих его рабочим людям. Капа постоянно ловил воров и выдворял их прочь, а другие подсобные и нанятые за гроши служители были не лучше. Они ради прибытка разбавляли концентрированный напиток чистой водой и продавали желающим того. Старый маг был стар, много спал, уследить не мог. Капа же часто где-то отсутствовал. Наверное, жил на своём покупном этаже в столице и любил там столичных дев, как и бахвалился о том самой Иве.
– Да не сочиняй! – не поверил отец, чтобы Капа имел такие забавы? Да ещё в столице? – На что он может купить себе этаж в коммерческом доме?
– А сокровища мага на что? Так он и контролирует их все? А там и сокровища заречного Храма Ночной Звезды хранятся. Я знаю. Их никто уже не потребует назад. Некому. Храма за рекой нет, и уже не будет. – Ива не сворачивала с выбранной темы беседы, явно раздражающей отца. – А те любители убега туда, где легко и отрадно им, как ни разбавляют то зелье водой, всё равно могут убрести из реальности в такие западни неведомых миров, что и выхода оттуда не найдут.
– Чего затянула-то про пьяниц? – не понимал отец.
– А то, что окажешься ты вместо того берега на дне у рыб. Вместе с таким вот путешественником туда, куда и увлечёт его запрещённый напиток. Руки-то гребут, а голова не соображает. Он даже не заметит, как лодка перевернётся. Пока светло, храмовый лодочник боится тот напиток пить, а уж как стемнеет, точно напьётся, – завершила Ива своё назидание отцу. – Надо тебе засветло поспеть к храмовой пристани. – По сути, она подталкивала отца к выходу. Юная женщина корила себя за бесчувствие, но так и было. Никто был не нужен. Только Фиолет был её миром, отцом-матерью, друзьями и светом в окошке.
Отец сокрушённо и, соглашаясь с нею, кивал головой, а не уходил. Чтобы совсем уж отвратить отца от беседы, она затеяла разговор до того неприличный и невозможный, если прежде, что сама себе удивлялась. – Наш Капа тот ещё притворщик и лишь по виду чистотел. Мне, – до Фиолета ещё было, – предлагал быть его постельной женщиной. Ты, говорил, красивая, а ненужная никому. Я ребёнка тебе дам, денег дам, а ты мне отдай своё девство. К чему оно тебе? А сыночек или дочка-ягодка тебе в радость, как ты сама мне будешь в сладость. Как же без мужа да хромой детей растить? А я, говорит, сам их воспитаю.
– Прекрати! – потребовал совсем уж краснолицый отец. – Куда тебя несёт? На словесное непотребство? С отцом ведь говоришь, не с подружкой!
Вскоре он и собрался на выход. А лучше бы сидел. Не пришлось бы подружке навязчивой дверь отворять. Отец, мол, у меня, чего тебе тут торчать? Да и не ходила к ней Вешняя Верба давно. Только в прежние времена.
– Ты чего? – спросила Ива неприветливо, но не могла не впустить. Предварительно она загородила печной закуток плотной шторой, чтобы Вешняя Верба туда нос свой не сунула. – Как Фиолет вернётся, ты сразу уходи. Он гостей не любит. Ворчит потом, что чужие в доме. Нелюдим. – Ива лгала без всякого стыда. Она и понятия не имела, чтобы сказал Фиолет, приветливый ко всем, если бы к ней приходили в гости друзья. Он даже спрашивал, а где её друзья? Неужели, сверстники отвергали её за увечье?
Вешняя Верба смотрела пусто, с лица сошла, стала ещё худее будто, а грудь так и распирала её платье. Она куталась в большую шаль, нервически заворачивая в неё свои бёдра и живот. Ива вспомнила, как обозвал грудь Вешней Вербы Капа «козьим выменем». Если это и было вымя, то уж скорее коровье. Девушка села на старый диван, стоящий в гостевой самой нарядной комнате. – Хорошо у тебя. Тепло. Красивее стало, чем было, – сказала Вешняя Верба. – Вон сколько вещиц милых себе приобрела. Все шкафчики с новой разноцветной и недешёвой посудой. Роскошь, как в богатом доме.
– Разве ты была в богатом доме? – спросила Ива.
– Было такое, – отозвалась она неохотно. И тут вдруг сообщила, – Ты, Ива, не можешь со мною завтра поехать на тот берег к одной старухе, живущей в заброшенном давно селении? К той, что прибыла с тобою в лодке с Капой на праздник поминовения.
– К бабе Вербе? – поразилась Ива, – так она, кажется, утопла. Капа же говорил…
– Кто утопла? Бабка Верба? Да нет. Она просто сбежала от работы по охране пристани и прибежища для гостей на берегу. Капа – известный лжец. Нарочно тебе так сказал. Баба Верба не хочет своего обнаружения властями. Не хочет отдавать те деньги, что ей заплатили вперёд за год, а она удрала с места работы.
– Отчего же Капа – лжец, если он по-свойски выгораживает бабу Вербу? – Ива обрадовалась, что старая Верба жива и здорова.
– Он лжец не из-за этого. Он… Ты понимаешь, он сделал меня брюхатой, а теперь сторонится и гонит с глаз прочь. – Вешняя Верба распахнула свою шаль. Живота заметно не было, но девушка явно уплотнилась против прежней тонкости. Да и грудь…
– Как ты могла с таким противным? – удивилась Верба. – Он такой…
– Какой? – Вешняя Верба сощурила глаза, так что они стали узкие. – Он лучший мужчина из всех. Но он богач, а хочет ещё большего, пробиться вверх – в КСОР.
– В какой ещё Ксор? – ничего не поняла Ива.
– Координационный Совет объединённых религий. В столице же бываешь. Видела там, в центре Города, на высоком здании большой шар? Вечером он освещён изнутри белым светом. Там и заседают координаторы всех религий континента. И даже тех континентов, откуда привозят желтолицых с сизыми волосами и краснолицых людей с рыжими волосами. Капа уже не хочет быть просто магом в старом Храме Ночной Звезды. Он хочет быть там, чтобы сверху…
– На всех каркать и гадить, – процитировала Ива бабу Вербу, ненавидя Капу за обман подружки. – Ты же знала, что магам нельзя брать себе жён. Зачем ему уступила?
– Он обещал дать мне возможность поселиться в столице. Нам вместе. Чтобы никто уже ничего не знал о нашей связи. А сам и забыл обо мне. Дал только денег, чтобы я отвезла их той бабе Вербе. За то, что она поможет мне в том… В том, чтобы я прибыла к ней, когда она укажет нужный срок.
– Кому нужный? – не понимала Ива.
– Нужный самой бабе Вербе для того, чтобы забрать моего ребёнка. Если он подойдёт.
