– Как разрешить! Если бы явно драться с Наполеоном, мне или тебе, то еще куда ни шло, а тут… Выходит то же, как разрешить пустить в Наполеона камнем из-за угла. Да и удастся Фигнеру это дело – скажут, что я убил Наполеона, или ты, но никак не он… Как ты думаешь?
«Конечно, тебе бы хотелось, чтобы я и решение взял на себя: выйдет – Ермолов виноват, не выйдет – Кутузов ни при чём», – подумал про себя Алексей Петрович, а вслух сказал:
– Как угодно приказать.
Хождение из угла в угол продолжилось. Выждав немного, Ермолов напомнил, что Фигнер дожидается – что сказать ему? Кутузов остановился, еще подумал, разнял руки и махнул обеими:
– Христос с ним! Пусть возьмет себе восьмерых казаков на общем положении о партизанах.
Ермолов выправил Фигнеру в штабе подорожную в Казань, чтобы сохранить его миссию в тайне, но капитан сам рассказывал всем и каждому, что едет в Москву убивать Наполеона и живым не вернется, семью же свою он якобы препоручил Ермолову. Французский император, впрочем, каким-то образом уцелел, однако небольшой отряд Фигнера нападал по ночам на мародеров средь пламени пожаров, устраивая засады на улицах и в домах. Отважные и скрытные, мстители были вездесущи, наводя панический страх своим внезапным появлением и исчезновением, точно они возникали из самого пламени; даже имея их перед глазами, истребляемые ими французы не могли их уничтожить; Наполеон объявил награду за голову Фигнера (так рассказывал он сам генералу Раевскому, явившись к нему в Подольске). Москву Фигнер покинул с французским пропуском как хлебопашец из Вязьмы, возвращающийся в место жительства. «Крестьянина» взял в проводники небольшой французский отряд из выздоравливавших раненых, следовавший от Можайска; Фигнер проделал с ними целый переход, бежал с ночлега в лесу и вернулся уже со своими удальцами, захватив шесть орудий итальянской артиллерии и сотню пленных, среди которых оказался полковник из Ганновера – знакомый юности генерала Беннигсена; остальных перебили. Раевский, знавший Фигнера прежде, не подверг сомнению его слова о том, что Ермолов приказал первому же встреченному им начальнику выделить партизану небольшой кавалерийский отряд для действий на коммуникациях неприятеля. И вот теперь Ермолов слышал за своей спиной: «Фигнер! Фигнер! Тот самый…» Сегодня вечером у всех костров снова будут звучать рассказы о его подвигах, хотя не один только Фигнер командовал партизанским отрядом в окрестностях Москвы: капитан Сеславин и полковник князь Кудашев действовали не менее удачно, ежедневно приводя пленных, так что французы теперь отправлялись на фуражировку не иначе как с пехотою и пушками. Но Фигнер на глазах превращался в сказочного героя – ловкого, находчивого, способного прикинуться кем угодно, разве что не взлетавшего соколом под небеса и не плывшего щукой в синее море. Что ж, послушаем, что ему удалось разузнать.
* * *
Гнедой конь под парчовым чепраком мчался галопом; всадник в собольей шапке с тремя пышными перьями сидел в седле, как влитой; наброшенная на его плечи леопардовая шкура развевалась на ветру, открывая зеленый кафтан, перехваченный широким золотым поясом, и глазетовые панталоны.
– Король поехал! – посмеивались казаки.
Навстречу Неаполитанскому королю уже скакал генерал Милорадович с нагайкой в руке; за его спиной хлопали, точно паруса, целых три яркие шали разных цветов, обернутые концами вокруг его шеи. Ни трубач, ни барабанщик не требовались: ни с одних аванпостов не стреляли, встречи Мюрата и Милорадовича были для солдат занимательнее представления на ярмарке.
Съехавшись, они обменялись поклонами; сопровождавшие их офицеры перекинулись учтивыми фразами. Конь Мюрата топтался на месте, перебирая стройными ногами; Милорадович внимательно слушал маршала, покуривая свою константинопольскую трубку, потом указал в сторону нагайкой, сопроводив этот жест какими-то своими замечаниями. Поговорив еще немного, они раскланялись и разъехались.
– Должно, замирение скоро будет, – рассуждали казаки, провожая взглядом короля, возвращавшегося восвояси. – Уж третий раз встречаются.
4
«Приказ на 29 сентября 1812 г.
Невзирая на отданные повеления, чтобы прекратить грабеж, оный в некоторых частях города продолжается, почему и приказывается господам маршалам, главным командирам армейских корпусов, держать солдат в пределах частей их квартирования. Запрещается позволять офицерам или солдатам приходить в город в отрядах или поодиночке, чтоб отыскивать муку, кожи и прочие вещи. Император приказал генеральной администрации составить магазины изо всего, что было покинуто в городе жителями, которые бежали, бросив свое имущество; Его намерение состоит в том, чтобы употребить найденное на регулярные раздачи для армии… Господин губернатор герцог Тревизский[8] прикажет караульным на заставах, разным постам и патрулям в городе арестовывать тех, кто будет нести или переносить припасы, не происходящие от регулярных раздач. Господа маршалы сделают все зависящие от них распоряжения, чтобы защищать крестьян, везущих припасы и фураж в Москву. Солдаты, взятые под караул за грабеж, будут, считая от завтрашнего дня, то есть от 18/30 сентября, преданы воинским комиссиям и суждены по строгости законов.
Начальник штаба Великой армии, князь Невшательский и Ваграмский.
1. Считая от сего числа, крестьяне и земледельцы, живущие в окрестностях Москвы, могут без всякой опасности привозить в город свои припасы, какого бы роду они ни были, в два назначенных лабаза, то есть на Моховую и в Охотный ряд.
2. Оное продовольствие будет покупаться у них по такой цене, на какую покупатель и продавец согласятся между собою; но если продавец не получит требуемую им справедливую цену, то волен будет увезти товар обратно в свою деревню, в чём никто ему ни под каким видом препятствовать не может.
3. Каждые воскресенье и среда назначены еженедельно для больших торговых дней, почему достаточное число войск будет расставлено по вторникам и субботам на всех больших дорогах в таком расстоянии от города, чтоб защищать обозы».
* * *
Партер был набит солдатами, в ложах сидели офицеры всех родов войск; в оркестр отобрали лучших солистов из числа полковых музыкантов. После «Игры любви и случая» объявили антракт, зрители устремились в роскошные залы со стенами, расписанными под рощу, где гренадеры подавали прохладительные напитки и сласти. Второй пьесой стал водевиль «Любовник, писатель и слуга» Серона. Русский танец, исполненный мадемуазель Ламираль (она обучала танцам благородных девиц из Смольного института) был встречен бурей аплодисментов, романс, пропетый Луизой Фюзиль, произвел фурор. Актеры выходили кланяться; на них были роскошные костюмы из шелка и парчи, скрывавшие отсутствие нижнего белья. Все сборы поступали в их распоряжение, за исключением небольшой суммы на оплату свечей.
Император не почтил театр своим присутствием: он не любил комедию, предпочитая ей трагедию и оперу; его развлекал в Кремле известный тенор Тарквинио, которому аккомпанировал Мартини – сын знаменитого композитора, написавшего романс «Утехи любви». Как странно, что они оба оказались в Москве…
Жаловаться на скуку Наполеону не приходилось. В Кремле кипела работа: ворота окружали тамбуром из частокола с бруствером, чтобы их нельзя было высадить из пушки; настенные башни пробивали, освобождая проход; у стены строили люнеты, собираясь разместить там тяжелые орудия; с наименее защищенной стороны углубляли ров и насыпали гласис. Все ненужные постройки внутри и вокруг Кремля император приказал снести, особенно эту пеструю мечеть с несколькими колоколенками, у выезда из Спасских ворот на Красную площадь, а еще осушить пруд, в который русские побросали сто тысяч ядер, и достать их оттуда. Он выписал из Парижа двести хирургов, которые должны быть уже в пути, и накричал на маршала Мортье, явившегося просить у него провиант для полиции. Конечно, кушать надо всем: и раненым в Воспитательном доме, включая русских, и обывателям на пепелищах, но почему всех их должен кормить император? Почему бы русской полиции самой не ездить на фуражировки по деревням, покупая продовольствие у крестьян? В Париже для этого было напечатано достаточно русских денег. Пусть выделят особую роту человек в сто; если дела у нее пойдут хорошо, можно будет создать еще три-четыре такие же и пополнять городские магазины для удовлетворения местных нужд. Займитесь этим вместе с префектом Лессепсом и не теряйте времени.
* * *
– В погреб они полезли, дядя Игнат.
– Много их?
– Двое, с шаблюками такими. – Мальчишка шмыгнул носом. И повторил под недоверчивым взглядом бородатого мужика: – Двое, вон кони ихние стоят.
Мужик взглянул на оседланных коней, привязанных к столбикам парадного крыльца.
– Должно, остальные где-то неподалеку, они по двое не ездят, – решил он. – Ты вот что: скачи-ка в Озерки, там вроде надысь наши стояли, скажи им, чтоб поспешали сюда. Дай-ка подсажу.
Конь не слушался, однако мальчишка всё же совладал с ним и ускакал, болтая локтями и подпрыгивая на седле. Дядя Игнат половчее перехватил свою дубину и встал у выхода из повалуши – дожидаться непрошеных гостей.
Они не замедлили появиться: наверно, услышали топот копыт. Первому Игнат размозжил голову; второй выстрелил в него из пистолета, но не попал; на руку с пистолетом обрушилась дубина, хрустнула перебитая кость; француз закричал, выронив оружие, и попятился внутрь; Игнат ворвался следом, столкнул его в зев творила спиной вперед, прислушался… Вроде затих. Вторую лошадь он отвел в пустую конюшню и запер дверь на засов.
Едва он успел спрятать мертвое тело в канавке, присыпав сверху жухлыми листьями, и обтереть мхом свою дубину, вымазанную в крови и мозгах, как земля зазвенела туго натянутым барабаном под ударами десятков копыт. Французов было сотни полторы, они рассыпались по двору, несколько человек отдирали доски, которыми были заколочены двери барского дома. Игнат вышел к ним сам.
С ним заговорил поляк, состоявший при командире: им нужна провизия, сено, овес, подводы; они заплатят (он показал пачку бумажных денег). Игнат отвечал ему, что здесь господская усадьба, все запасы барыня забрала с собой, ничего нет.
– А гдзе хлопы? – спросил поляк.
Игнат пожал плечами. Он помимо воли следил глазами за двумя французами, обходившими вокруг повалуши. Эх, на пороге кровь осталась, еще увидят… Громко заржала лошадь, запертая им в конюшне; один из коней ей откликнулся. Командир отдал какое-то приказание и что-то сказал поляку, тот снова обратился к Игнату:
– Гдзе двух француски жолнежи, кторы были тутай?
– Не видал, – отвечал мужик, глядя себе под ноги.
Солдат вел под уздцы лошадь, тараторя на ходу; командир вытащил пистолет и наставил на Игната.
– Ничего я не знаю, – мрачно повторил тот, не поднимая головы. – Не видал.
Командир выкрикнул отрывистую команду; двое солдат схватили Игната под руки и потащили к повалуше. Выстрел прокатился эхом по парку; невидимый голос прокричал:
– Rendez-vous! Vous êtes cernés![9]
Французы заметались, бросились к своим лошадям, но на них уже со всех сторон с гиканьем летели казаки. Стряхнув с себя чужие руки, Игнат сбил одного солдата с ног сильным ударом кулака, а другого прижал к стене, придавив локтем горло.
– Je me rends, je me rends![10] – сипел тот.
Через несколько минут всё было кончено; уцелевшие французы сбились в кучку в центре кольца из казаков. К Игнату подъехал всадник в синем кафтане, казацкой шапке и с Георгиевским крестом на груди.
– Ты настоящий богатырь! – воскликнул он. – Я был бы рад видеть тебя среди мстителей за поруганное Отечество, смывающих пятно позора вражьей кровью!
– А нашим кто защитой будет? – спросил Игнат. – Остались одни хворые, да бабы, да старики, да вон, – он мотнул головой в сторону гордого паренька, вовремя приведшего подмогу.
Крестьяне прятались в лесу в наскоро выкопанных землянках. Пищали младенцы, мычали коровы, которых пора было доить, дымили костры, разведенные под котлами. Бабы испуганно прижимали к себе детей и крестились, глядя на французов, которых гнали казаки, а те не сводили глаз с котлов.
– Клеб! – не выдержал один. – S'il vous plaît, madame! S'il vous plaît![11]
Он тыкал пальцем себе в открытый рот, показывая, что голоден. Пошушукавшись с бабами, один из крестьян с опаской приблизился к пленным, сидевшим прямо на земле, подал им котелок с вареной картошкой, поверх которой лежал кусок говядины, и завернутый в тряпицу каравай. Всё это было уничтожено почти мгновенно; мужику вернули котелок с изъявлениями благодарности, на которые он, осмелев, отвечал: «Ешьте-ешьте, на здоровье».
Захватив с собой мешок картошки и увязанное охапками сено, казаки собрались уезжать.
– Эй, а с этими что делать? – встревожился Игнат.
Георгиевский кавалер садился на коня.
– Пленных мы оставляем вам, – объявил он громко. – Накормите и напоите их хорошенько. – И добавил шепотом, свесившись с седла к Игнату: – А когда уснут, уважьте их по-свойски. Сабли их сложены вон в том шалаше.
* * *
Гвардия разместилась удобнее всего – в Кремле и по монастырям: в Донском, Даниловом. Офицеры жили в кельях, солдаты пользовались запасами крупитчатой муки, вина и свечей, монахов употребляли в работы; в Новодевичьем и Страстном монахини ухаживали за ранеными и больными, превратив трапезную в госпиталь, – лишь бы в церкви ничего не трогали и позволяли служить обедню (кстати, тоже развлечение). Офицеры итальянского корпуса Евгения де Богарне, пасынка императора, заняли флигели и павильоны Петровского Путевого дворца, генералы разбрелись по летним дачам, рядовые же оставались в чистом поле. Пианино и канапе, вывезенные из московских особняков, были сложены в огромную пирамиду – их сжигали на кострах вместо дров. (Ах, как их не хватало в Москве!) Сваренную в котлах кашу солдаты ели с серебряной посуды, а вино пили из драгоценных кубков. Белый хлеб и мясо мародеры продавали втридорога, оставалось есть соленья и сласти – их было заготовлено вдоволь.
Объезжая биваки, Анри Бейль перестал удивляться чему бы то ни было. В Воронове, которое граф Ростопчин сжег своими руками со всем добром, офицеры ставили палатки на пепелище или ютились в крестьянских избах, зато для солдат маркитантки устроили кофейню, где ароматный густой напиток разливали из серебряных кофейников по чашкам из тончайшего фарфора, а трубки курили на дорогом диване. Здесь Анри подобрал слегка обгоревшую тетрадь с рукописным трактатом на французском языке – рассуждение о существовании Бога. По вечерам генерал Кольбер со своими адъютантами давали любительские концерты, исполняя песенки из водевилей.
Под Можайском Бейль попал на другой концерт: сухонький продрогший старичок услаждал слух солдат звуками арфы. Анри спросил его, не знал ли он Мелани Гильбер? Актрису? Мадемуазель Сент-Альб? И уже готов был ехать дальше, как вдруг старичок встрепенулся: мадам Баркофф? Голубые глаза, светлые локоны, зеленая шляпка с длинными полями, скрывающая лицо? О, здесь господин офицер ее не найдет, увы. За несколько дней до прихода императора (да продлит Господь его дни!) она уехала в Петербург, рассорившись с мужем.
Анри забрал арфиста с собой, пообещав ему место в театральном оркестре и паек. Солдаты были недовольны, но Огюст Фесель с радостью отправился на «гастроли» (им предстояло объехать еще пару лагерей перед возвращением) и угождал своему благодетелю рассказами о Мелани.
Да, она вышла замуж за русского. Он маленького роста, нехорош собой, с женою казался нежен, но страшно ревнив… Его мать была против его брака с актрисой, да еще француженкой; она аристократка, ведет свой род от древнего русского князя. В Москве у господина Баркова был дом в Хамовниках, и в Петербурге тоже дом, еще имения – кажется, в Калужской губернии, но, похоже, у него вышли какие-то неприятности с правосудием из-за долгов… Во всяком случае, он не выплатил своей жене обещанных денег, и она с ним рассталась. О да, рассталась, это совершенно точно! Она уехала в Петербург, намереваясь оттуда вернуться во Францию, хотя вряд ли сейчас это возможно. И вот еще что: она была в интересном положении.
Польский поручик из 5-го конно-егерского полка показывал Бейлю лошадей – живые скелеты с гноящимися спинами. Он возбужденно лопотал на дурном французском языке, тыча под нос аудитору многократно сложенные одеяла-попоны, сплошь пропитанные гноем, – разве можно мучить таких коней верховой ездой? Анри кивал и обещал доложить начальству, но мысли его носились далеко от лошадей. Мелани беременна, в чужой стране и без денег. Лет десять назад она побывала замужем за одним пруссаком – Карлом Юстасом Грюнером; их брак продлился несколько недель, но он согласился выплачивать ей пенсию до нового замужества. Этот Грюнер какое-то время был начальником Высшей прусской полиции; когда Фридрих-Вильгельм III заключил союз с Наполеоном, Грюнер бежал из Берлина – он поставлял важные сведения русским, ему грозил расстрел. Надо полагать, Мелани он уже ничего не посылал, вот она и вышла за первого встречного, чтобы обеспечить себя материально. Хотя, конечно, богатый русский аристократ – не первый встречный… Во всяком случае, она вновь просчиталась: под яркой оберткой оказалась пустышка. И вот теперь она одна, бедна, нездорова, подвергается опасности…
Кавалерия Неаполитанского короля и корпус князя Понятовского квартировали у Винково, напротив Тарутино. Здесь тоже бедствовали: спали на соломе под зарядными ящиками и лафетами, а то и просто под звездами, мерзли по ночам от заморозков, голодали: каждый день отряды фуражиров бесследно исчезали в лесах. Только один раз стадо овец забрело на ничейную полосу меж двух лагерей – скот поделили пополам, договорившись с русскими.
Вюртембержцы варили рожь, ячмень и гречиху, пока зерна не разбухнут, потом очищали их от шелухи и ели получившуюся кашу. Пытались они и молоть рожь вручную, растирая зерна каменными жерновами, но эта работа была не для слабых рук; даже часто сменяя друг друга, хорошей муки получить было нельзя, из раздавленных зерен кое-как выпекали плотный, тяжелый хлеб. Вместо давно забытого масла в похлебку стругали сальные свечи, вместо соли пытались употреблять порох; уголь и сера всплывали черными пятнами на поверхности кипящей воды, их осторожно снимали ложкой, но растворившаяся в вареве селитра придавала ему острый, едкий, неприятный вкус. После такой пищи постоянно хотелось пить и ощущались неприятные позывы в животе, так что понемногу приучились обходиться совсем без соли. Зато немцы каким-то чудом сумели сохранить стадо скота, собранное еще за Неманом. Конечно, за долгий путь по летней жаре и без пастбищ коровы и овцы превратились в ходячие скелеты и больше напоминали драных кошек, но и эти мослы были гораздо вкуснее, чем мясо павших лошадей, которое поедали французы и поляки, а говяжий бульон немцы пили, как чай или кофе. Однако спали они на голой земле, тогда как домовитые поляки соорудили себе землянки, крытые хворостом и дранкой, и разводили в них огонь, выпуская дым через особую дыру.
Анри Бейль возвращался в Москву, мысленно составляя отчет для генерал-интенданта. Доходят ли все эти жалобы до императора? А может быть, Мелани всё же удалось выбраться проселками, и она теперь на пути в Париж?..
* * *
В большом зале было темно; хрустальные подвески огромной люстры вспыхивали быстро гаснувшими искорками, отражая язычки свечей из канделябра на столе. Император казался осунувшимся и нездоровым, под его глазами залегли густые тени. Кратко обрисовав сложившуюся ситуацию, которая была известна генералам и так, он изложил свой план: сжечь то, что осталось от Москвы, и выступить через Тверь на Санкт-Петербург, отправив маршалу Макдональду под Ригу приказ направляться туда же.
Наступила тишина, нарушаемая лишь тихим поскрипыванием сапожной кожи, когда кто-нибудь переступал с ноги на ногу.
– Мы покроем себя славой на глазах у всего мира, завоевав в три месяца две величайшие северные столицы!
– Он хочет погубить нас всех до единого!
Фраза, произнесенная шепотом одновременно с восклицанием Наполеона, всё же перекрыла хриплый голос императора. Тот резко обернулся, переводя свои близорукие глаза с одного размытого пятна на другое и пытаясь определить, кому принадлежал шепот. Коленкур решился:
– Сир, если вашему величеству было угодно собрать нас здесь в этот час, чтобы выслушать наше мнение, я позволю себе заметить, что начинать новую кампанию накануне зимы с уставшей, голодной армией и с неприятелем в тылу было бы крайне неосторожно…
– Что вы меня пугаете вашей зимой? – Наполеон сделал сердитый жест рукой. – В Фонтенбло в эту пору бывает холоднее, чем здесь! В Польскую кампанию нас не испугали ни снег, ни слякоть; мы разбили русских и сделаем это снова!
Наткнувшись опять на стену из молчания, он усталым голосом велел всем удалиться.
Через несколько часов император вызвал к себе одного Коленкура. Стоя лицом к окну, со сцепленными за спиной руками, он ровным тоном просил бывшего посланника в России отправиться к царю и обсудить с ним условия, на которых тот согласится заключить мир. Арман услышал стук своего сердца. Понимая, что окончательно губит себя, обер-шталмейстер всё же возразил, что это бесполезно: император Александр не желает говорить о мире, две предыдущие попытки не удались, третья лишь даст русским понять, что французы находятся в затруднительном положении, и поощрит их выставить свои условия.
– Хорошо, – отрывисто сказал Наполеон, не оборачиваясь, – я пошлю Лористона.
* * *
Нет, нет и нет! Бенкендорф не станет исполнять роль палача и не позволит честному генералу Винцингероде обагрить свои руки в крови невиновных. Какая подлость! Гнусность! Покинуть свою живую собственность вместе с недвижимостью, спасаясь от опасности, а теперь обвинять ее в измене!
Отряд Винцингероде разросся до «обсервационного корпуса», наблюдавшего за движениями французов в Тверской губернии; Волоколамский уезд барон доверил Бенкендорфу. Саша прекрасно помнил, как вел туда отряд в середине сентября, готовясь вступить в сражение с неприятельской колонной, однако увеличившиеся от страха глаза разведчиков приняли за колонну сотню фуражиров. Добравшись до Волоколамска, отряд полковника Бенкендорфа уже не застал в живых ни одного француза: одних местные жители сожгли вместе с домами, других перебили, застигнув врасплох. Служанка городского казначея, прятавшаяся в чулане, зарезала кухонным ножом двух солдат, покушавшихся на ее честь: сначала одного, потом второго. Но поскольку город был «удержан», Бенкендорфа вскорости произвели в генерал-майоры. Слухи о его подвигах дошли до Петербурга; он в самом деле действовал быстро, смело и удачно, получая от крестьян сведения о неприятеле, нападая на обозы и фуражиров. Его лагерь напоминал теперь нечто среднее между цыганским табором и воровским притоном; там можно было встретить людей самых разных национальностей, мужчин и женщин, вооруженных чем попало, в мундирах и киверах всех родов войск и самых разных армий или в крестьянских армяках; мужики охотно рядились в одежду, отнятую у пленных. Участь последних была незавидна; порой целый отряд сдавался одному-единственному казаку, чтобы не попасть в руки крестьян и не сделаться жертвой их жестокости, хотя и казаки не отличались человеколюбием и даже продавали французов мужикам на потеху. Бенкендорф сам не раз был свидетелем сцен, от которых шевелились волосы на голове: мужики крестили «басурман» кипящей смолой, насаживали на железные прутья, калечили, а то и сжигали живьем. Самым ужасным было то, что, не осуждая подобных поступков, он как будто одобрял и даже поощрял их. Что греха таить: Саша боялся, что ярость людей, оставшихся без крыши над головой, но с голодными детьми на руках, обрушится на него самого. Где была армия до сих пор? Кто допустил французов до Москвы? Кто не мешал им осквернять церкви и грабить села? Так какое же право офицеры имели теперь указывать мужикам, как им следует поступать с неприятелем?
Крестьяне, нёсшие аванпостную службу, забирали себе отбитый у французов скот, повозки, оружие и плохих лошадей, которыми гнушались казаки. Ценность вещей в партизанском лагере была совсем иной, чем в городах. Какие-то темные личности свозили туда из Москвы новые экипажи, наполненные всякой всячиной – от драгоценностей, шалей и кружев до бакалейных товаров и сбруи, – чтобы сменять эти вещи на хлеб, муку, говядину и картофель; золота и серебра было столько, что курс бумажных ассигнаций вырос втрое: не имея возможности таскать с собой звонкую тяжесть, казаки набивали седельные подушки бумажками. Немецкие музыканты барона Фитингофа, выписанные им перед войной из Риги за большие деньги и брошенные в Москве незадолго до пожара, теперь играли за кушанье, услаждая своим искусством обеды на биваках.
Среди крестьян, наводнивших лагерь, встречались и выряженные в бархатные фраки или старинные расшитые камзолы – явно из господских сундуков. Бенкендорфу не пришло бы в голову упрекать их за это: в конце концов, их барин ни за что не надел бы кафтан, вышедший из моды тридцать лет назад, а мужику он был нужен не для балов, а чтобы прикрыть наготу и защититься от холода. И вот теперь Саша получил приказ подавить крестьянский «бунт», изыскать зачинщиков и повесить их в страх другим! Кто-то донес в Комитет министров, что в Волоколамском уезде крестьяне вышли из повиновения, говорили о себе, что «они теперь бонапартовы», разграбили имение Алябьева, забрав себе хлеб, скот и лошадей, в деревне Петраковой убили кого-то из пистолета, а хлеб и вино отдали местному попу, который к тому же свел с господского двора последнюю лошадь. Какая низкая клевета! Назвать мятежниками людей, которые ежедневно подвергают свою жизнь опасности, защищая свои церкви, жилища, своих жен и детей, самую независимость свою! Бенкендорф сам дал им в руки оружие и не намерен отбирать его, а тем более казнить их. Сами клеветники и есть изменники! Наверняка это какие-нибудь приказчики покрывают свое воровство, подводя под страшное обвинение крестьян. Никто из этих наглых трусов даже не пытался возглавить их и повести против неприятеля!
Сев за стол, Бенкендорф излил свое возмущение в донесении барону Винцингероде на французском языке. Пусть перешлет это в Петербург, чтобы там узнали из первых уст, как обстоят дела на самом деле. А за свои слова он отвечает головой.
* * *
Храбрый рыцарь с любимой прощался,
Отправляясь в далекий поход.
На востоке рассвет занимался,
Предвещая кровавый исход.
Стоя на авансцене, Луиза Фюзиль пела, обратившись лицом к залу, но взгляд ее был скошен в сторону ложи, где находился император. Сегодня он впервые пришел в театр, все актеры страшно волновались, и Луиза не была исключением.
Ты мне сердце свое подарила
И мое получила взамен,
Этот меч в мои руки вложила —
Испытаньем для юных рамен.
Император разговаривал с князем Невшательским. Когда вступала арфа, на которой Луизе аккомпанировал Огюст Фесель, хрипловатый голос Наполеона был слышен довольно отчетливо.
Где б я ни был, я мыслью с тобою,
Так позволь же свершиться судьбе:
Славу вырвать у вечности с бою
и с победой вернуться к тебе.
Обычно последние ноты тонули в громе рукоплесканий, но сегодня романс завершился в полнейшей тишине. Император даже не смотрел на сцену – аплодировать никто не смел. Луиза стояла, не зная, куда девать свои руки; ей стало жарко. Поклониться и уйти? Она уже собиралась так и сделать, как вдруг Наполеон заметил, что все молчат, – что случилось? Ему объяснили. Через пару минут на сцену выбрался толстяк Боссе – дворцовый префект: император просит мадемуазель исполнить романс на «бис», специально для него. Луиза повернулась к ложе и присела в реверансе; Фесель снова сыграл вступление. «Храбрый рыцарь с любимой прощался», – запела Луиза слегка дрожавшим голосом. Не слишком сильный, он был довольно приятного тембра, и великий Тарквинио, узнав, что она в Москве, даже предложил ей спеть с ним дуэтом в Кремле, но Луиза отказалась: ей? Петь перед таким знатоком оперы, как император? Нет, ни за что! И вот теперь он в театре, а у нее сбилось дыхание, и она никак не может его восстановить… Старик Фесель кивнул ей и после второго куплета начал длинную вариацию. Луиза благодарно улыбнулась ему. «Где б я ни был, я мыслью с тобою», – пела она уже гораздо увереннее, глядя прямо на императора и прижав обе руки к сердцу. Когда она закончила, он несколько раз хлопнул в ладоши. Зал взорвался аплодисментами.
5
Тарутинский лагерь был взбудоражен. Несмотря на дождь, моросивший с самого утра, солдатам приказали разжечь как можно больше костров и варить в котлах кашу с мясом, да понаваристее, чтоб запах этак, знаете, сам в ноздри лез. Полковой музыке велели играть, песельникам – петь. Кутузов появился на пороге своей избы не в привычном сюртуке, а в полном мундире, при всех звездах и орденах.
– Господа, – объявил он собравшимся офицерам, – я прошу вас с французскими офицерами, которые приедут с Лористоном, не говорить ни о чём другом, кроме как о погоде.
Адъютант Наполеона прибыл в десять часов утра – тоже при всём параде. Выслав всех из избы, Кутузов остался с ним наедине. С неба продолжал сыпаться мелкий дождь, предоставив офицерам в бурках и плащах превосходную тему для разговора.
«Il me faut la paix, il me la faut absolument, coûte que coûte, mais sauvez l'honneur»[12]. Это напутствие императора звучало в ушах генерала Лористона, когда он вручал русскому фельдмаршалу письмо от него. Кутузов пробежал его здоровым глазом, слегка наклонив голову.
«Князь Кутузов! Посылаю к Вам одного из моих генерал-адъютантов для переговоров о многих важных делах. Хочу, чтобы Ваша Светлость поверили тому, что он Вам скажет, особенно когда он выразит Вам чувства уважения и особого внимания, которые я с давних пор питаю к Вам. Не имея сказать ничего другого этим письмом, молю Всевышнего, чтоб он хранил Вас, князь Кутузов, под своим священным и благим покровом. Наполеон».
После обычных вступительных любезностей недавний французский посланник в России заговорил о дружбе между двумя императорами, которая разорвалась несчастливым образом по посторонним обстоятельствам, – вот удобный случай восстановить ее.
– Неужели эта необычная, неслыханная война должна длиться вечно? Император, мой повелитель, искренне желает завершить этот спор между двумя великими и великодушными нациями и покончить с ним навсегда. С самого начала кампании и русские, и французы показали себя беспримерными храбрецами и понесли тяжелые потери, так не пора ли завершить войну?
– Завершить войну? – Кутузов удивленно вскинул брови. – Так она еще и не начиналась.
Помолчав некоторое время под ошеломленным взглядом француза, он добавил:
– Меня потомки проклянут, если я сделаю первый шаг к замирению. Таково нынче настроение моего народа.
«Мир любой ценой…»
– Вы, верно, думаете, что император Наполеон желает мира с императором Александром вследствие несчастных событий в Испании или заявленного англичанами проекта о высадке за западных берегах Франции? – горячо заговорил Лористон. – Вовсе нет! Мы войдем в Мадрид, когда захотим, и англичане не посмеют высадиться на французскую землю! Иначе все французы восстанут, как один человек, и океан станет англичанам могилой.
«Эге! – мысленно усмехнулся Кутузов. – Если Бонапарт присылает ко мне таких дипломатов, то и беспокоиться не о чем». Он сделал вид, будто размышляет вслух:
– Конечно, отбить Мадрид будет непросто, раз уж королю Иосифу пришлось его покинуть… Да и новая высадка на Валхерен заставит удерживать поблизости два корпуса в Голландии…
– Откуда вы знаете эти подробности? – изумился Лористон.
Кутузов вперил в него здоровый глаз.
– Да от вас же, генерал, – сказал он просто. – Прежде я их не знал.
Гладко выбритые щеки Лористона слегка порозовели, он проклинал себя за несдержанность.
– Насчет мира я не имею никакого наставления от государя; при отправлении меня к армии слово «мир» ни разу не было упомянуто, – продолжал Кутузов.
– В таком случае, – встрепенулся парламентер, – прошу вашу светлость выдать мне пропуск, чтобы я мог отправиться в Петербург и вручить императору Александру собственноручное послание императора Наполеона, а в ожидании ответа заключить перемирие.
Фельдмаршал вновь сделал паузу, глядя на него испытующе. Потом сказал, что и перемирие заключать он не уполномочен, однако государь, разумеется, получит его донесение о желании императора Наполеона. Лористон достал запечатанное письмо, адресованное царю. Раз ему самому невозможно выехать в столицу, он желал бы, чтобы это письмо доставили как можно скорее. Назначьте курьера, он получит пропуск через французские линии.
– Благодарю вас, генерал, русские достаточно хорошо знают свою страну, чтобы найти дорогу в Петербург. – Кутузов подошел к окну, по которому длинными струйками стекал дождь. – Экая гнусная погода! Жалко курьера гонять.
Раз князь Кутузов настолько человеколюбив, он согласится на размен пленных? Фельдмаршал ответил, что и на этот счет указаний не имеет. Тогда Лористон заговорил о «неправильности» войны в России: жители нападают на французских солдат, когда те ходят поодиночке или по двое, поджигают свои собственные дома и собранный с полей хлеб – что это за варварство? Необходимо унять такие неслыханные поступки!
– Варварство, – вздохнул Кутузов. – А что я могу сделать? Желают прославиться: вот, мол, я каков, ничего для Отечества не пожалею! У самого два дома в Москве, да имений несколько в разных губерниях, одно сожжет – и не заметит, а иные остаются наги, как черви, и с голоду мрут… – Он словно опомнился и заговорил совсем другим тоном: – Что же касается вверенной мне армии, то я надеюсь, генерал, вы признаете, что мы воюем по правилам, как подобает храброй и честной нации.
С этим Лористон согласился совершенно.
Кутузов вышел проводить его на крыльцо. Генерал-адъютанту подали карету, запряженную четверкой белых лошадей; здесь же дожидался эскорт, который должен был проводить его до французских аванпостов. Посмотрев ему вслед, фельдмаршал обратился к терпеливо дожидавшимся офицерам.
– Что ж, господа, Буонапарте мира запросил. Только я сказал его послу, что государь и сам о том слышать не желает, и мне говорить запретил. Вам всем известно, что, пока хоть один вражеский солдат остается на Русской земле, его императорское величество и переговоров о мире начинать не велел. – Офицеры зашумели, выражая свое согласие. – Жаловался еще генерал на то, что мужички наши их фуражиров встречают дубинами да вилами, – мол, варварство это. На что я ему отвечал, что ежели бы я и желал переменить образ мыслей в народе, то не преуспел бы, поскольку они войну сию почитают как бы за нашествие татар. Народ ожесточен тем, что он видел, его не остановить. На нашей земле двести лет не было войны, народ готов жертвовать собою ради Отечества и не делает различий между тем, что принято и что не принято в войнах обыкновенных.
Эти слова тоже были встречены одобрительным шумом. Кутузов махнул рукой своему зятю Кудашеву:
– Зайди! Донесение государю писать будем.
* * *
«Москва, 6 октября 1812 г.
Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику главного штаба Великой армии.
Кузен, сообщите маршалу Виктору, что я еще не отдавал приказаний насчет его движения, поскольку это зависит от движения неприятеля. Русская Молдавская армия, состоящая из трех дивизий, или из 20 000 человек, включая пехоту, кавалерию и артиллерию, перешла Днепр в первых числах сентября; она может направиться к Москве для усиления армии под командованием генерала Кутузова или на Волынь для усиления армии Тормасова; армия генерала Кутузова, разбитая в сражении при Москве-реке, ныне у Калуги, что наводит на мысль о том, что она ожидает подкреплений из Молдавии по Киевской дороге; исходя из этого предположения, маршал Виктор получит приказ идти на соединение с Великой армией либо по дороге через Ельню на Калугу, либо по другой; если же, напротив, 20 000 человек из Молдавии пойдут на помощь к Тормасову, войска Тормасова увеличатся до 40 000 человек, но наш правый фланг под командованием князя Шварценберга будет равен ему по силе, поскольку у князя около 40 000 человек – австрийцев, поляков и саксонцев; кроме того, я просил австрийского императора, чтобы корпус под командованием австрийского генерала Рёйса в Лемберге начал движение, и князь Шварценберг получил бы подкрепление в 10 000 человек; с другой стороны, неприятель укрепляет, как может, гарнизон в Риге и корпус Витгенштейна, чтобы выбить маршала Сен-Сира из Полоцка, а маршала Макдональда – из Риги и Динабурга; из писем князя Шварценберга от 24-го числа можно заключить, что Молдавская армия, вместо того чтобы идти к Москве, пошла к армии Тормасова; посему необходимо знать, что произойдет. При таком положении дел я желаю, чтобы маршал Виктор расположил свой корпус между Смоленском и Оршей, поддерживал переписку через курьеров с герцогом Бассано, чтобы сей министр сообщал ему все известия из различных мест, направил рассудительного, скромного и умного офицера к генералу Шварценбергу (сообщить ему, что происходит) и генералу Ренье (известить его об истинном положении дел); пусть установит регулярную переписку с минским губернатором и, наконец, направит агентов в разных направлениях, чтобы знать, что происходит. Таким образом, маршал Виктор сформирует основной резерв, чтобы прийти на помощь либо князю Шварценбергу и прикрыть Минск, либо маршалу Сен-Сиру и прикрыть Вильну, либо, наконец, в Москву для усиления Великой армии. Пусть генерал Домбровский с пехотной дивизией в 8000 человек и 1200 польских конников поступит под его командование, что увеличит его армейский корпус до четырех дивизий. Резервная бригада в Вильне, состоящая из 4-го вестфальского полка, двух батальонов из Гессен-Дармштадта, которые должны прибыть из шведской Померании к концу этого месяца, и восьми орудий, тоже перейдет под его командование. Наконец, в течение ноября составятся две новые дивизии: одна в Варшаве (32-я), к которой примкнут три батальона из Вюрцбурга, вторая в Кёнигсберге (34-я), которая была в Померании под командованием генерала Морана, а теперь, также усиленная несколькими батальонами, перейдет под начало генерала Луазона. Обладая общим командованием над всей Литвой, Смоленском и Витебском, маршал Виктор должен повсюду контролировать администрацию и принимать действенные меры для реквизиции хлеба и фуража, устройства печей в Могилеве, Орше, Россасне и Дубровне; пусть делают много сухарей, и чтобы его корпус имел при себе запас провианта на тридцать дней, не забирая ничего ни у военных транспортов, ни у армейских обозов. Если вдруг коммуникация с Москвой будет перерезана, он должен послать кавалерию и пехоту, чтобы восстановить ее. Его главная квартира должна находиться в Смоленске.
Наполеон».
* * *
Весь Минеральный кабинет уместился в пяти ящиках, весивших семьдесят пудов; «восковая персона» великого Петра, чучела его лошадей и собак, токарные станки, костюмы китайские, японские и прочие заняли тридцать два ящика и тянули на сто двадцать пудов; коллекцию монет и медалей, собственноручные письма Петра I и переписку академиков с иностранными учеными, рукописи великого Эйлера и протоколы Академии наук рассовали по двадцати семи ящикам общим весом в двести пудов. Заспиртованных уродцев и чучела из Кунсткамеры решили оставить в Петербурге: Академия и так уже немало потратилась на упаковочные материалы и веревки, а также на снаряжение чиновников, отправленных сопровождать ценный груз. Путешествие, впрочем, продлилось меньше двух недель: добравшись до Лодейного поля, два дашкоута и яхта застряли во льду, которым успела покрыться Свирь, и остались зимовать в деревне Капустина Гора. Караван Академии художеств (двести тринадцать ящиков с формами античных фигур, тридцать девять – с моделями античной архитектуры, мраморная статуя Екатерины II и бронзовая – Анны Иоанновны с арапчонком) забрался дальше на две версты – в урочище Гак-Ручей. До Петрозаводска доехали только те воспитанники, которые оказали отличные успехи в архитектуре и живописи, ландшафтной и портретной; сорок восемь человек исключили «за дурное поведение» ради сокращения расходов. Вывоз вещей Министерства финансов и вовсе казался задачей невыполнимой: одних ассигнаций в сундуках набралось на семьсот пудов, а медной монеты – без малого двадцать восемь тысяч пудов, да еще машины, инструменты и припасы с Монетного двора, документы, чертежи и планы… Между тем монахи из Тихвинского монастыря, облачившись в ризы, втаскивали в алтарь через Царские врата восемнадцать сундуков с сокровищами министра внутренних дел Козодавлева, присланными им на сбережение, – в слишком узкие северные двери сундуки не прошли. Министр полиции Балашов каждый день получал донесения от агентов о том, что граф Румянцев, князь Голицын, Головины пакуют сундуки, намереваясь бежать из столицы: не все горели желанием, как государь, «погрести себя под развалинами Империи, нежели мириться с Аттилой новейших времен».
В это же время шесть повозок шустро продвигались на почтовых из Нижнего Новгорода к Санкт-Петербургу: поручик Штос и доктор Шеффер везли в Ораниенбаум мастеровых и сохранившиеся части воздушного шара, который Франц Леппих клятвенно обещал всё же построить и направить против неприятеля. На возобновление этих опытов уже было отпущено из казны пять тысяч рублей. Теперь Леппиху потребовалось еще купоросное масло – двести пудов и столько же пудов листового железа. Граф Аракчеев навел справки и доложил государю, что купоросное масло в запрошенном количестве имелось у купца Таля, по пятьдесят рублей за пуд; вместе с железом выходило 11 800 рублей. Государь повелел министру финансов отпустить нужные деньги.
* * *
Втулки отлетали одна за другой, вино било из бочек упругими струями, насыщая воздух острым пьянящим запахом. Казаки, поначалу жалевшие добро, раззадорились от удовольствия крушить всё подряд, но и Волконский рубил саблей по штофам с наслаждением, с восторгом. Гэканье, звон, плеск – они бродили в темном подвале по колено в вине, пока ни одной целой бочки не осталось. Голова слегка кружилась, но это ничего – наверху он быстро отдышится. Серж был рад, что генерал Винцингероде дал это поручение именно ему: другой мог и слукавить – разбить пару бочек и бутылей, а остальное вывезти. Нет ничего злее пьянства народного! Клин собирались оставить, отступая к Твери; истребить винный погреб – единственный способ избежать того, чтобы арьергард попал в руки неприятеля мертвецки пьяным, а не уехавших из города обывателей прежде врага обидели свои же.
Другое задание от генерала было куда менее увлекательным: казаки перехватили нескольких французских курьеров с почтой, и новоиспеченный полковник должен был разобрать все письма, сделав выписки из самых важных. Душа протестовала: читать чужие письма – работа шпионов и полицейских агентов! С другой стороны, там в самом деле могут встретиться важные сведения о замыслах французского командования и настроениях в войсках; судьба армий, да и целых государств порой зависит от мелочей, так что пренебрегать ими никак нельзя. Вздохнув, князь положил перед собой перевязанную бечевкой пачку.
«Довольно говорить о войне; я хочу сказать вам, моя дорогая Лора, что с каждым днем люблю вас всё больше, что мне всё до смерти надоело, что ничего я так не желаю, как увидеть вас снова, что торчу в самой никудышной стране на свете и что, если я не увижу вас в скором времени, то умру от тоски, а если мы останемся здесь дольше – умру от голода». Если бы это не было письмом генерала Жюно, Серж бросил бы читать на середине: зачем ему чужие любовные послания, однако фраза про голод показалась ему важной. А вот послание к жене генерала Компана: «Милая, мне наконец-то удалось раздобыть для тебя кое-что из мехов… два палантина из лисьих шкурок (черные и рыжие вперемежку). Воротник из песца, воротник из чернобурки, собольи шкурки на отделку, муфта из кусочков чернобурки и шелка, которую можно использовать как пелерину… Всё это, моя дражайшая Луиза, будет упаковано в сундук и при первой же благоприятной возможности доставлено тебе». И это пишет генерал! Что же тогда говорить о его подчиненных! Волконский с большой неохотой распечатал следующее письмо, от некоего капитана Бонифаса де Кастеллана, – только ради пометки «адъютант генерала де Нарбонна». О, это уже кое-что: «Мы ожидаем скорого выступления. Поговаривают о походе в Индию. Мы настолько полны уверенности, что даже не рассуждаем относительно шансов на успех такого предприятия, а лишь думаем о многомесячном марше и о времени, потребном на доставку писем из Франции. Для нас привычны непогрешимость императора и успех его замыслов». Должно быть, этот капитан еще совсем молод. Ну точно: дальше идут его мечты о наложницах из султанского сераля. Похоже, что больше и читать не стоит. Ну, вот это будет последнее письмо, которое он вскроет. Какой-то полковник… «После договора о союзе с Александром, какой он хочет не хочет, а подпишет, как все, мы в следующем году пойдем на Константинополь, а оттуда в Индию. Великая армия вернется во Францию не иначе как нагруженная алмазами из Голконды и тканями из Кашмира!»
С ума они там все посходили? Волконский собрал в пачку оставшиеся письма: он отошлет их в Петербург, пусть их там разбирают агенты Санглена. Запечатанный зеленым воском листок выпал на пол прямо к его ногам, словно прося обратить на него внимание. Серж повертел его в руках, не зная, как поступить. Анри Бейль из интендантства. Интендантство… Ладно, это будет самое последнее письмо.
Бейль писал к помощнику парижского нотариуса, прося навести справки о некой «мадам де Баркофф», она же Мелани Гильбер, она же Луазон – супруге русского генерала. Она выехала в Петербург незадолго до вступления французов в Москву, намереваясь, как видно, пробираться в Париж, хотя денег у нее в обрез, и к тому же она беременна. «Как она поступит со своим мужем, и что сталось с этим мужем посреди всей этой неразберихи? Вероятно, Вы узнаете об этом раньше меня. Не будете ли Вы так добры, если Вам станет что-либо известно, сообщить об этом мне? Если она приедет в Париж, то может занять мою квартиру: улица Нёв-дю-Люксембург, номер три. Я буду крайне рад. Не будете ли Вы так добры, чтобы сказать ей об этом и устроить ее?.. Простите за эти каракули, я пишу Вам среди ночи, в страшной спешке, диктуя пяти-шести человекам…»
Отбросив письмо в сторону как совершенно пустое, Серж всё же не мог отделаться от чувства, будто упустил что-то важное. Он еще раз просмотрел листок, выискивая имена. Мелани Гильбер… Баркофф… Вот оно что! Это та самая «Меланья Петровна», на которой женился Николай Барков – сын Матрены Николаевны, урожденной княжны Волконской; maman что-то говорила Сержу об этом мезальянсе… Кажется, она актриса… Не она ли играла в одних спектаклях с мадемуазель Жорж – любовницей Бенкендорфа? Саша разошелся с Жорж, «уступив» ее государю, как он сам говорил. Всех французских актрис считали шпионками Бонапарта, но Бенкендорф не верил в это, ведь он сам вывез Маргариту (то есть Жорж) из Франции под носом у Фуше, по фальшивым документам… И всё же свитские офицеры передавали друг другу анекдот о том, что с началом войны мадемуазель Жорж объявила государю о своем желании вернуться в Париж: она должна быть со своей страной, со своим императором. Александр Павлович любезно предложил доставить ее туда с парадным эскортом из своих войск, на что она якобы ответила, что лучше подождет французские войска в Петербурге – так будет быстрее… Кто только выдумывает такие анекдоты? Но эта Мелани… В письме ошибка: Николай Барков не генерал, он служит по статской, это его брат Петр генерал-майор Владимирского драгунского полка. Он с прошлого года состоял под судом из-за долгов, то есть нуждался в деньгах… С какой стати чиновнику из интендантства так опекать бездарную актрису, интересуясь судьбой ее русского мужа? Ладно, Серж отложит и это письмо, а разбираются пусть другие.
* * *
«Князь Михаил Илларионович, из донесения Вашего, с князем Волконским полученного, известился я о бывшем свидании Вашем с французским генерал-адъютантом Лористоном. При самом отправлении Вашем к вверенным Вам армиям, из личных моих с Вами объяснений, известно Вам было твердое и настоятельное желание мое устраняться от всяких переговоров и клонящихся к миру сношений с неприятелем.
Ныне же, после сего происшествия, должен с такой же решимостью повторить Вам сие, дабы принятое мною правило было строго и непоколебимо Вами соблюдаемо во всей своей широте и самым строгим и непоколебимым образом.
К моему глубокому недовольству, мне стало также известно о встрече генерала Беннигсена с королем Неаполя, и сие без какой-либо основательной причины, побуждавшей к ее проведению.
После того как Вы дадите почувствовать ему всю неуместность сего поступка, я требую от Вас строгого и действенного контроля, дабы другие генералы не позволяли себе встреч с врагом и, более того, подобных свиданий, которых следует избегать с особой тщательностью.
Все сведения, от меня к Вам доходящие, и все предначертания мои в указах на имя Ваше изъясняемые, – одним словом, всё убеждает Вас в твердой моей решимости, что в настоящее время никакие предложения неприятеля не побудят меня прервать брань и тем ослабить священную обязанность: отомстить за оскорбленное отечество.
Пребываю навсегда, и т. д.
Александр».
6
«Москва, 5 октября 1812 г.
Князю Невшательскому и Ваграмскому, начальнику Генерального штаба.
Кузен, записка генерал-интенданта кажется мне ошибочной; мне трудно поверить, что нужно целых сорок пять дней на эвакуацию раненых, находящихся в Можайске, в Колоцком монастыре и Гжатске; за эти сорок пять дней, если ничего не делать, часть выздоровеет, а часть умрет; опыт показывает, что через три месяца после сражения остается едва ли шестая часть всех раненых, так что от 6000 через три месяца вывозить придется только 1000. Пусть разделят тех, кто в Можайске, на два класса: те, кто смогут выздороветь через месяц и эвакуироваться сами, те, для кого хирурги не предвидят ничего хорошего: их можно также оставить в госпитале, поскольку перевозка только усугубит их состояние, наконец, те, кому требуется два-три месяца на выздоровление, а потому их можно эвакуировать без вреда, или ампутированные, не способные ходить, которых следует вывезти в Смоленск. Все повозки, присылаемые из Смоленска, надлежит употребить для эвакуации, равно как и все прочие повозки, какие удастся раздобыть.
Подводы для снабжения 1-го и 3-го корпусов отправятся завтра и послезавтра: они будут нагружены мукой, водкой, вином, медикаментами и посланы в Можайск и в монастырь. Генерал Орнано выделит для них конвой. Эвакуацию начать с офицеров.
Сообщите о моем неудовольствии распорядителю, который находится в Можайске, военным комиссарам и членам администрации, находящимся в монастыре, которые не сообщают о положении дел в своих госпиталях. Пошлите офицера, чтобы узнать точное число больных в Можайске, в монастыре и вплоть до Вязьмы, чтобы при любых обстоятельствах я знал, на какие жертвы придется пойти, если ход операций заставит бросить эти заведения.
Больных разделите на офицеров, унтер-офицеров и нижних чинов.
8 октября.
Кузен, напишите вице-королю, князю Экмюльскому, герцогу Эльхингенскому, герцогу Тревизскому[13], чтобы они обязательно приняли меры, каждый в своем округе, для запасания мукой в количестве, достаточном на два месяца, и сухарями на месяц, так чтобы у них всегда имелись запасы по крайней мере на три месяца. Пусть эти командующие и их распорядители каждую неделю присылают рапорт о состоянии магазинов, сколько им удалось запасти зерна, муки, крупы и сухарей, сколько согнано скота. Они должны также запастись картофелем на три месяца и квашеной капустой на полгода. Водку им будут поставлять с главного склада. Склады продовольствия будут помещаться: для 1-го корпуса – в монастыре, где стоит 13-й легкоконный полк, для 4-го – в тюрьме на дороге в Санкт-Петербург, для 3-го – в монастыре близ порохового склада, для герцога Тревизского, гвардейской кавалерии и артиллерии – в Кремле.
Нужно выбрать три укрепленных монастыря на Калужской, Тульской и Владимирской дорогах и превратить их в три укрепленных пункта, установив в каждом от одного до трех орудий. Организовать полк пешей кавалерии, чтобы охранял город во время отсутствия армии. Наполеон».
* * *
Подумав, капитан передвинул вперед пешку; Гриша «съел» ее офицером и объявил шах королю. Короля заслонил собой конь; Гриша довел свою пешку до края доски и превратил ее в королеву: шах и мат! Капитан воздел обе руки кверху, потом взял своего короля и положил на доску – il faut savoir perdre!
– Le vrai moyen de gagner beaucoup est de ne vouloir jamais trop gagner et de savoir perdre à propos[14], – тотчас откликнулся лейтенант, у которого на любой случай была готова цитата.
Гриша спросил его, чьи это слова; оказалось, что это из фенелоновых «Приключений Телемака». Надо же, Гриша читал эту книгу, но не заметил тогда этой фразы… Хотя, возможно, в переводе Лубяновского она звучала не так изящно.
Капитан встал и потянулся. Ужин давно съеден; он никогда не бывал настолько сытным, чтобы вызвать сонливость. Читать? Нужно экономить свечи, они на исходе. Оставалось пить вино и разговаривать.
В какую бы сторону ни направляли разговор, он всегда сворачивал к одному и тому же: скоро зима, сегодня в воздухе уже мелькали первые снежинки, неужели мы останемся здесь? Лейтенант утверждал, что из Москвы надо уходить, оставаться на зиму среди развалин немыслимо. К чему ремонтировать Кремль, заготавливать запасы? Пустая трата сил. Пока они еще есть, нужно идти на юг, к Калуге, разбить русскую армию, стоящую на дороге, и зазимовать в Туле или в Брянске. Когда французская армия соберется в один кулак на выгодной позиции, пополнится 9-м корпусом, идущим из Смоленска, и рекрутами из Франции, Петербург захочет мира и сам попросит о нём.
Император лучше знает, что делать, возражал ему капитан. Лейтенант слишком молод и самонадеян, а капитан побывал во многих передрягах, так что можете ему поверить: император всегда поступает именно так, как нужно. Только что неприятель готовился торжествовать победу – а в следующий миг он уже просит о пощаде. И с русскими будет то же, вот увидите. Лористон вернулся от Кутузова в царской карете, запряженной шестерней, – стали бы ему так угождать, если бы не мечтали о мире? Говорят, что родной брат императора Александра хочет скорее закончить войну, и его мать тоже, и многие министры; англичане специально подослали к Кутузову своего агента, чтобы помешать ему заключить перемирие, но если император ему прикажет, то англичане не в счет. Лейтенант не мог спокойно этого слушать, он вскакивал с места и начинал бурно жестикулировать, словно швыряя свои доводы руками: русские хотят мира? Зачем же они тогда сожгли добра на несколько миллиардов, пожертвовав большим красивым городом? А эти шайки крестьян, истребляющие фуражиров? Не надо мне рассказывать про мужиков, которые сами указывали места, где их хозяева спрятали свои ценности, и предупреждали французов о появлении казаков, это было давно. Да, месяц назад – это давно! Всё изменилось. И кстати, когда, еще в Смоленске, русские дворяне искали у нас защиты, опасаясь собственных слуг, почему же император не привлек русских крестьян на свою сторону, пообещав им свободу? Если бы они подняли восстание (о чём, кстати, он сам говорил в своих прокламациях), война давно бы уже закончилась, но император, который всегда поступает как надо, этого не сделал – почему? Почему?
Обладая более холодным темпераментом, капитан не распалялся от спора и уходил от него, чтобы не трепать попусту имя императора. Вместо новых возражений он обращался к Грише: что думает он, русский? Как долго еще продлится война? Гриша пожимал плечами. Откуда ему знать? Последний месяц он жил как в тумане и уже ни в чём не был уверен, а менее всего – в самом себе.
Летние новости о войне с трудом просачивались сквозь стены пансиона, однако все воспитанники грезили о подвигах, мечтали сбежать в армию. Когда французы подошли совсем близко и граф Ростопчин открыл Арсенал, приглашая всех постоять за матушку Москву и защитить себя самим, Гриша с товарищами пошли туда, но было уже поздно: по мостовым цокали подковами французские кони, где-то стреляли, по улицам бежали люди… Они спрятались в подворотне первой попавшейся лавки в Китай-городе и видели, как толпа разъяренных мужиков набросилась на французских кавалеристов, стянув их с лошадей; один, пьяный, впился зубами в щеку офицера. Мужиков рубили саблями, небольшая пушка дала выстрел картечью, несколько пуль просвистели мимо Гриши. Куда девалась вся его отвага! Саблю, взятую в Арсенале, он бросил в той самой подворотне и бежал, не разбирая дороги, позабыв и про товарищей, и про всё на свете. То есть он думал, что они тоже бегут позади, а оборачиваться было страшно, окрики только придавали ему скорости. Потом, когда он увидел, что остался один, отыскивать товарищей было некогда: начались пожары, приходилось спасаться от огня, жара, дыма, мелькавших на их фоне людей с обритыми головами… Уцелеть, найти надежное пристанище, напиться воды, поесть хоть что-нибудь – вот что занимало его несколько дней.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
