Галина Богапеко
Поэмки
© Богапеко Г., 2023
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023
Отклик Нины Красновой
Меня потрясли, изумили и восхитили мини-поэмы Галины Богапеко – и «Шестидесятые годы», и «Туркменский мотив», и «Анапский базар», и история о влюблённой парочке бомжей, и о Болотной площади… и т. д. Это что-то совершенно новое, экстраординарное не только в поэзии Галины Богапеко, но и в нашей современной поэзии!!! Ничего подобного я ни у кого не читала. Автор лёгким художественным слогом, яркими и точными штрихами, деталями, подвижными интонациями и лаконичными средствами показывает жизнь в лицах, жизнь в разных её формах и проявлениях, в разных цветах и красках, в разных географических уголках страны и земли, причём использует для этого свой, а не заёмный материал жизни, превращая его в прекрасную высокую поэзию! Я поздравляю Галину Богапеко с несомненным успехом в жанре мини-поэм и вообще в поэзии!!!
Нина Краснова,
поэтесса, эссеистка,
член Союза писателей Москвы, Союза писателей XXI века, Русского Пен-клуба
Поэмки-ностальгии
Звон трамвая из прошлого
Прозрачность наземного транспорта —
Внешняя и внутренняя в ярких оболочках.
Но звон трамвая страстный
Из прошлого столетия – красного,
вечного в опавших листочках,
Истошного сквозь звень морозную по строчкам
многоточием.
Окна в вагоне занавешены инеем,
у трамвая есть цифра без имени —
37-й точно.
В трамвае народу битком,
От Якова до деда Петко,
И пар в разные стороны клубками.
Петко, как байбак в зимней спячке,
В ушанке набок, в тулупе, в валенках,
Подбитых кожей телячьей,
Сопит, в ус дует.
Рядом бабка над сеткой продуктов колдует —
Вроде ничего не забыла,
Значит, будет праздник обильный,
с балыком из свинины
и с пряниками-ангелками.
И кондукторша – внешне грозная,
в перчатках розовых,
Обрезанных на двух пальцах.
Через плечо на ремне ридикюль,
куль
с медяками
страдальцев,
На шее ожерелье с клубками
билетиков —
сегодня уже ретро Советики —
в раме.
Крикливая, румяная,
Прижалась спиной к железной раме —
печке,
Без вина пьяная
морозом млечным.
Рядом девочка-подросток шести лет,
Сродни мальчику-шкету,
Как свеча бледная,
По глазам видно, шаловливая, вредная.
Кондукторша свободными пальцами
Даёт девочке хлеб с кусочком сальца,
Обнимает «победную»,
К печке двигает, кричит:
«Следующая остановка – “Коптево”».
Девочка сальце в момент слопала
и выскочила
в «Коптево»…
Вот
и проскочили
тысяча девятьсот пятьдесят первый год…
Прозрачность наземного транспорта —
Внешняя и внутренняя в ярких оболочках.
Но звон трамвая страстный
Из прошлого столетия – красного,
Вечного, в опавших листочках,
Истошного сквозь звень морозную по строчкам
многоточием.
Мы вышли из «Войковской»
Ларисе Ягунковой[1]
1
«Войковская», «Красный Балтиец»
Имеют свой виртуальный экслибрис[2].
Мы мечены этим знаковым знаком.
Им мечены наши и мамы, и папы.
Мы вышли из «Войковской»,
мы дети России.
И сколько осколков
изумрудных, синих,
Зеркальных, коротких и длинных
В Московии нашей,
взращённых на пашнях,
Судьбою окрашенных,
разного колера,
форм и линий…
…………………………………………
Под звон золочёных
церковных башен
В фантазиях наших
шли исполины…
2
Домá перестроек и царские виллы
Менялись сквозь время.
По милости «сильных…».
Мы временем бремя —
Стирать научились —
Немилость царей
И судеб немилость —
Всё ради детей,
Что на свет появились,
Всё ради детей,
Тех, что родятся потом,
Когда мы за звёздами
в космос уйдём…
3
Так шли чередой за годами года.
Меняла течение жизни река,
Менялись эпохи, вожди, города,
Менялись и облики
улиц вчерашних,
Менялись и звёзды,
и флаги на башнях.
То чистое небо,
а то в облаках…
4
Учились, работали —
всё впопыхах.
И спорили мы о прошедших веках,
О жизни космической, неземной,
О нашей истории земной —
О том, что в умах
отголоски войн…
О вере своей и о вере чужой…
О том,
что сегодня у всех на устах…
О том,
что сейчас вызывает страх…
5
О прошлом «вчера»
мы вовсе не ропщем —
Несли мы планету на наших руках
С заветной мечтой
о мире всеобщем,
О солнышке тёплом
И лунной, безоблачной ночи —
О «фее»
и страстно в неё влюблённых,
О смелых фантазиях и затаённых,
О вёснах,
в которых птицы гогочут,
О лете пахучем,
о любви непорочной,
О реках зеркальных
и радостях прочих…
6
Мечтали, читали и почитали
Искусство —
его беспредельные дали…
Мирские проблемы решали любя
И слушали трели:
«Труль-трю» соловья.
Любили, любя
бескорыстно и страстно,
Любили и нас наивною лаской.
7
Росли тополями
и пухом неслись
К космической дали —
За сказками ввысь.
Мы были любимы, не зная о том,
И веточкой ивы, и Млечным Путём,
И Богом —
его добродетелью вечной,
Зарёю,
рассветом,
голубушкой речкой.
8
Мы ехали в поезде нашей мечты
До той отдалённой
за солнцем черты…
Чтоб где-то,
когда-то,
когда-нибудь
Смогли бы за эту черту… шагнуть,
Оставив на нашей планете
«Войковская»
Поросль —
Живую, красивую, бойкую,
сильную, светлую,
Чтоб спорила с ветром,
чтоб чтила обеты,
Мечтала заветно,
любила с ответом
И украшала нашу планету.
Дай о себе знать
Ларисе Ягунковой
Где ты, как ты?
Дай о себе знать, хотя бы кратко.
Ощущаю, понимаю, принимаю ускорение.
Осень прохладная
Снежинками первыми порадовала,
Вызвала изумление.
Суета быстрее падающих снежинок —
Как в электрической мясорубке,
Без остановки; и информация попутная
Летит по планете всей.
Но от тебя нет вестей.
Дружба – это своего рода служба,
Которая по спирали управляется мотором жизни.
И я остро ощущаю движение, но тебя не вижу.
Помню тебя в субботу в модных ботах на «Красном
Балтийце»
Около овощного магазина с незадачливой витриной.
Из магазина в магазин мелькали лица.
Шёл дождь. Ты приветствовала меня улыбкой
дежурной —
Хорошо была воспитана,
вращалась в среде гламурной —
С киношниками, артистами, журналистами, с талантами
юными.
Двигалась быстро, решала быстро, блистала
остроумием.
А я девчонка пятнадцати лет, к шестнадцати
приближалась,
Мне нравились оперетта, кордебалет и милые шалости,
Писала стихи по веленью души, ходила на стадионы
Слушать маститых поэтов, посещала вечернюю школу,
Время от времени читала – без системы,
в свободное время,
Обладала хорошим вкусом,
Одевалась эффектно,
В основном в одежду с иностранными этикетками,
купленную в Союзе.
Посещала храмы, молилась страстно,
почитала Бога.
Ходила на концерты в зал Чайковского, не часто,
слушала классику, заряда хватало надолго.
Я подняла воротник, было ветрено.
Ты предложила свой пропуск в Дом архитектора.
Просто тебе было очень некогда.
Мой вектор судьбы изменился…
А дождик тебя торопил, с тобой торопился
К твоему единственному,
Думаю, он тебе до сих пор снится…
Я заскочила в подвал цирюльни, поиграла в «Фильку»[3],
Поскакала радостная домой, вырядилась в синие
колготки,
в изумрудные на высоких каблуках шпильки,
в сиреневое платье до колен
(современное)
с круглым вырезом чётким.
Соорудила из алых волос бабетту[4],
Надела на руку изумрудную браслетку
И поехала в Дом архитектора вместо оперетки.
Ехала и думала: «Знания мои об архитектуре дремучие,
Наверное, будет скучно».
Водитель притормозил, остановился, я расплатилась,
открываю тяжёлую дверь,
оказалась среди множества людей,
удивилась.
Прошла к столику регистрации.
Похоже, здесь проходила картинная акция.
Окружающие меня почтенные мужчины
зааплодировали.
Я посмотрела по сторонам: что за диво?
Все действительно мне аплодировали многократно.
Среди всех был известный художник Никогосян
Николай Багратович,
Давно отмеченный премиями, призами.
Это был немолодой невысокого роста мужчина,
армянин,
В синей рубашке из поплина,
с умными спокойно-пронзительными глазами,
На его свежевыбритом лице почти не было морщин.
Время вечернее – около семи.
Он подошёл ко мне, представился и предложил
поужинать в ресторане, в кругу его семьи.
Похоже, он в этом здании – художник-старожил…
Когда мы поднялись в ресторан, то за накрытым столом
сидели его жена с дочерью.
Николай Багратыч: «Смотрите, какую я драгоценность
обнаружил,
какая красавица будет с нами ужинать,
попотчуем.
Обращаясь ко мне: «Галя, о важном поговорим потом».
Потом мы встречались в его мастерской —
Пресненский Вал, дом пять.
Я уставала, приходила поздно домой,
А на следующий день возвращалась опять.
Его часто отвлекали по телефону,
Наконец картина была готова: я на алом фоне
сидела на стуле, в синих колготках,
в сиреневом платье с круглым вырезом чётким,
в туфлях на каблуках высоких,
С причёской бабетта из алых волос.
Тогда на такие картины был спрос.
С этого времени мы подружились надолго как-то.
Волнуюсь, дай о себе знать, хотя бы кратко.
Ощущаю, понимаю, принимаю ускорение.
Осень прохладная
Снежинками первыми порадовала,
Вызвала изумление.
Суета быстро падающих снежинок —
Как из электрической мясорубки,
Без остановки; и информация попутная
летит по планете всей.
Но от тебя нет вестей…
03.11.2018, 01:02
Против часовой стрелки
«Держитесь за поручни!»
Пассажирские вагоны летят в XXI век.
Я еду домой, в руках пакет с инжиром.
Кашляю, мечтаю о молоке горячем —
с пенкой, с инжиром, в бокале прозрачном,
чтобы прибавились силы
на одиночный брейк.
Я – пассажир, чахоточный, непривлекательный, но
зрячий.
Я отражаю этот мир – больной, зомбированный по
касательной и бродячий,
Живу в кризис окаянный,
вчера купила изогнутый телевизор,
Переключаю постоянно
себя и программы – что-то вызреет…
Холодно, голодно, сытно, жарко, жалко,
не жалко… Разучилась жалеть —
Чувствую чучелом себя – палкой
в шкуре, которую сбросил медведь…
Еду куда – непонятно, невнятно.
Следом по следам своим, судьбой запорошенным,
Едет кто-то, едет куда-то,
может быть, в гости ко мне гость непрошеный?
Но музыка, чьё-то унылое соло
на заброшенной жизнью дорожке:
«Как тебе, девица, холодно, голодно,
как не замёрзли ножки в сапожках
или без них?»
Он слепой, этот Дед Мороз – блик.
Я пугало с рождения огородное,
среди всех гостей непрошеных —
земных, неземных,
отверженная отцом, безродная, такая вот Крошечка —
Хаврошечка.
Говорят, евреи своих детей не бросают,
но исключения бывают.
Отец – из Владимира родом, прославленный трошки[5],
сейчас в параллели другой пребывает,
Земля ему пухом, и снежной крошкой
в России, не в парке Росарио[6].
Мне б в Аргентину, в раздольную даль,
в «Сад-календарь»,
в розарий,
И оказаться в прериаль[7],
и позабыть, что я москаль —
что ныне
для государства и сына
иждивенка,
И аргентинское танго станцевать,
и аргентинское танго станцевать
против часовой стрелки,
В новых туфлях
на высоких каблуках,
в туфлях с волшебными стельками.
Сколько стоит билет до Аргентины?
Спросить бы у сына или поздно?
Танго против часовой стрелки —
в эпоху Ивана Грозного —
на полотне…
Страхи, паутина —
они постоянно во мне,
с рождения.
Лечу через тоннель
в солнечную параллель —
мой род, день и я!
Какой вчера была весна
За окном мгла,
я беру пепси-колу со стола,
вспоминаю школу, тогда не было «Бистро»,
Тогда
на каждом шагу продавали ситрó[8].
И девочка с косичками могла
выпить, не моргнув глазом,
два стакана сразу.
Тогда
казалось, что не было мглы,
зимой катали снежные валуны,
лепили снеговика,
летали на санках с ледяной горки,
схлопывали снежинки глазными створками,
А по весне – в мокрых ботинках, скорые,
Бегали по лужам, смеялись, спорили.
Потом дóма в корыте
голые отогревались,
обедали, переодевались
и бежали в ближайшую «Шарашку»
смотреть короткометражку
о нашей Победе.
Но сейчас за окном мгла,
Я выпила пепси-колу до дна,
Я не могла вспомнить,
Какой вчера была весна,
Где майские сандалии,
Те, воссоздам едва ли.
На фоне
пандемии все мысли – в «омикроне»[9],
Иногда во сне
вылезают фрагменты о войне…
Сквозняк мельканий за окном
Потом ты вспомнишь летом,
Когда в харчевне суп с котом
И запах от котлеток,
Знакомый с садовских времён,
Да и сейчас желанный.
С уходом суток завернёшься сном,
И в нём тебя настигнет окаянный,
Который получил сполна,
Бомжует в «Перекрёстке»,
А ты несёшь ему вина
И бутербродик плоский.
Бомж так похож на первый снег,
на первый смех,
на первый взгляд
Того, кто много лет назад
Тебя любил и был бы рад…
Но жизнь – как спелый виноград,
Не собранный в урочный час:
Засох изюм, и в итоге – прах…
Сквозняк мельканий за окном,
Все сны забудутся потом,
Когда на солнечных ветрах
Вдруг утро распахнётся. Ах!» —
Воскликнешь ты, всё, Богом данное, приняв.
07.02.2022
Мыслящий тростник
Нахожусь в сентиментальном настроении,
На что-то смотрю, о чём-то мыслю. Тоска.
У кассы воображаемой вывеска: «Билетов нет ни в
завтра, ни во вчера».
Сержусь, посмотрела на звёзды в выси, одна звезда
близка,
Она на трассе, точкой слияния с горизонтом, и светится,
как баккарá[10].
И мираж луча биссектрисой ощущаю мгновением у
виска.
На пике сентиментального настроения, смотрю на лист,
пока ещё чистый,
Мысли вокруг тростника лучистого.
Тростник – как символ: самого письма,
литературы, знания,
чисел счастья, чисел страдания —
магии слова больного ума.
Я – «мыслящий тростник»[11], мыслю о строении звёзд,
о предсказаниях.
Грёзы иногда превращаются в грозы, в дождь и
возрождение после омывания.
Дрожь письма, отрезок времени и мысль выстрелом:
Тростник высох.
Ветер высвистывает: «Беда, воры, бандиты, террористы».
А газовый баллончик с черёмухой для врага? —
пользовать его страшно.
А вдруг струя да на себя, и дядька не враг, а просто алкаш,
Который умеет трезво мыслить, быть весёлым, травить
анекдоты.
И именно он знает о числах: горестных долгих и
счастливых коротких.
Как воробей, встряхнуло утро росу,
наконец, я – ко сну.
Ах, влажность утренней капели, и свежей постели, и
трели – в сказочных снах.
Но счётчик времени, стрелки времени в часах и бодрых
голосах
за окнами, за дверью. Вдруг утро засветит, как светило
тогда в лесу,
Над той поляной, где мы гуляли, детсадовские дети —
ангелы с крыльями.
И воспитательница Ива
немножко ёжилась от утренней прохлады.
А мы паслись, пили росу с веточек и были рады:
поганкам, жучкам, червячкам, стрекозам, бабочкам
белым, синим,
Камешкам, речке, козам, ворчанию голубиному.
Всем восхищались, промокали, собирая ягоды,
Распускали розовые слюни, поглощая землянику,
Показывали друг другу земляничные языки и гикали,
И толкали друг друга, и смеялись, да как смеялись, как
Маугли.
Так могут смеяться только ангелы.
Я утро занавешу и усну,
и день промчит меня галопом,
Как электричка, в прошлую весну,
где различимы детский смех и топот,
Где будет фильм картинками – потоком,
без мыслей мрачных, на одной волне.
Без катастроф, пожаров и потопов,
без чувства оказаться в западне…
Поэмки городские
Чёрный человек
1
Когда вечер уходил прочь
И на смену ему прилетала ночь,
Тогда Чёрный человек,
По делу и без дела,
Просто гасил звёзды.
Но звёзды
Зажигались вновь.
И Чёрному человеку
Занятие это надоело.
2
И сегодня,
В наш XXI век,
Когда ночь прилетает в город,
Тогда из тучки тёмной
Спускается в город
Чёрный человек.
Нет, не негр,
Но Чёрный человек.
Он хлопает входными дверями,
Он ходит кругами под фонарями,
Тростью стучит по машинам,
Барабанит в витрины магазинов,
Спешит всё успеть.
И машины начинают гудеть,
И витрины – звенеть одиноко,
И открываются некоторые окна,
И выглядывают белые дяди,
И ругаются на чём свет стоит —
Чего ради?
Чёрный человек дальше спешит
И ставит подножку
Запоздалому прохожему
На тёмной дорожке.
И тот спотыкается,
И тот чертыхается,
И продолжает свой путь,
Как полагается.
3
В городе, в скверах тёмных,
Чёрный человек
Терпеть не мог влюблённых.
И когда он встречал
влюблённых пару,
Эта встреча была ему
не по нраву.
Он вмиг от них, от влюблённых,
Отворачивался спиной,
И распахивал плащ свой стеной,
И безутешно плакал.
И как так?
А влюблённые целовались искренно,
Принимая его плач за шум листьев.
Но время шло,
Приближался рассвет.
Дождь закрапал.
По городу шёл
Чёрный человек
В чёрном плаще длинном,
Под чёрным зонтом,
В чёрных мокасинах,
В чёрных перчатках.
Дождь шёл,
Чёрный человек плакал…
И чародействовали руки
Всемирно известному пианисту
Борису Березовскому
Каждое выступление требует
некоего самоотречения.
Борис Березовский
1
Его исполнение —
светский изысканный шарм.
Вот, кажется, выскользнет
исподволь
звуком округлым шар
И поплывёт —
волшебством пианиста —
И плавно
поднимется
к облакам…
……………………………………
И чародействовали руки —
Летели в эфир кристальные звуки,
Летели в эфир хрустальные звуки,
Летели в эфир прозрачные звуки,
Летели в эфир мажорные звуки,
Летели в эфир волшебные звуки,
Несущие
чудный шарм
к облакам.
2
Затишье.
И вдруг скользнул ветерок,
И шелест листов —
пророка рок
едва уловим…
И рокот, и рокот —
восторженный гимн
природе, свершеньям
и всей планете —
Смещенье, смешенье, рожденье
цветов на мольберте —
Свинцовое, серое, белое, красное —
И капели…
И взрыв обаяния страстного,
и метели…
Пунктиры,
дороги, столбы и природа —
Мелькает, мелькает, бежит, отпадает…
И город вплывает – дома-пароходы…
И замирают мгновеньем аккорды…
3
Вдруг стук колёс по мостовой —
Стук из вчера, стук неземной
И жизнь в черте квартала
С её трагической судьбой,
Где «Незнакомка» с розой алой
У поседевшего канала
Спешит свести свой счёт с судьбой…
И в воду опрокинулась бездонность —
Как в омут неба затаённость,
В котором облака – как альпакá[12],
И в воду отразились берега,
И вечность бытия, небытия.
Всё воедино: небо и земля
Слились в одно воображенье —
Безумие и изумленье…
4
И сумрак чайной розой в зале,
И ароматы бал ваяли.
Тот первый бал святой печали:
Она ждала – её не замечали…
Тонка, почти полувоздушна,
Ланиты – ландышей оттенок…
То замирая,
то с волненьем.
И озареньем
блеск в волнах…
И звук свирели…
……………………………….……
Святое колдовство в руках,
От исполненья – наслажденье
И полумесяц на устах.
5
Круженье нимф и нежной грусти.
И в розовеющем тумане
Белели волны жемчугами,
Звенели в травах бусы-гусли,
Брегета[13] звон во всех ладах —
Непревзойдённого искусства.
6
И я сидела чуть дыша,
И раскрывалась вдруг душа,
Впуская грозди разноцветных звуков.
Одним мгновением они баюкали
На облачных волнах, как в колыбели,
Потом переходили в трели…
И вдруг взрывались радостным рассветом
И шумом, суетой…
В движении планета.
7
Он вместе с создателем
Нотной энергией правит,
Он славит создателя
В этом Божественном зале.
Он в трансе,
Он в звуках,
Он в чувствах —
В астрале.
8
Мгновеньем звук уже рокочет —
Хрустальный водопад
при лунной ночи.
И фиоритура[14] набирает силу —
Я ощущаю град —
он точит спину.
Алеющим каскадом звук —
И ад, и вереница мук,
И кровь зари…
9
Все сны, навеянные музой
И занесённые в тетрадь, —
Все в ожиданье на пюпитре
Мгновенья, чтобы зазвучать
Под пальцами святого гения
И озарить присутствующих души —
Картины жизни звуками подать.
10
О гений, приручивший звук,
Благодарю за память встреч,
Благодарю «за пряник и за кнут»,
За ощущенья радости и мук,
За свет, потреск, киванье свеч —
Парение Божественных минут,
За нежность,
что коснулась плеч,
За краски звуков,
Их свободный бег
Через века
и в XXI век,
Волной несомые на брег…
Которые так хочется сберечь.
11
Но если музыка такая,
Что передаст твои страданья,
Что в детство возвратит тебя —
Восполнит радость игр
(несбывшихся случайно),
Когда сидел ты за роялем
И совершенствовал себя?..
А на Арбате осень – день румяный
А на Арбате осень —
День румяный,
Шуршанье листьев блёклых
под ногами,
Совсем безветренно,
Тепло как летом,
Сидят художники —
в руках мольберты.
А рядом девочки
на табуреточках,
Они позируют
и ждут портретиков.
Здесь в выходные
так многолюдно,
Что потеряться
совсем нетрудно.
Куда ни глянешь —
стоят,
висят,
лежат
этюды.
Здесь множество
безделиц антикварных,
Порою непонятных,
даже странных.
Здесь разные раритеты —
старинные медали и монеты,
Матрёшек пруд пруди
Для «братьев» иностранных,
Которые толпятся позади
И покупают,
всё покупают,
как ни странно.
Здесь рестораны, и кафе, и магазины,
И зазывают яркие витрины.
И здесь поёт подхриповатый бард,
Что «…нет пути уже назад…»
А на Арбате осень —
День румяный,
Я с тортиком и с розой в целлофане,
Стучу ритмично по асфальту каблучками.
В Карманицкий
свернула
переулок —
Спешу к друзьям.
Сейчас не до прогулок…
А на Арбате осень —
день румяный…
В нужное время в нужном месте
Тысяча тренингов на удачу,
Десятки – опробованных, ан нет.
Что-то не так, а это значит —
неудачный тяну билет…
Вера – верую, надеюсь, еду в Храм.
Двери закрылись, открылись…
На плакате в витрине магазина тамтам,
Иду мимо, в воздухе сырость.
Ну вот – дорога закрыта,
Прокладывают водопровод.
Москва изрыта
вдоль и поперёк,
Как в военное время,
Всюду щиты, траншеи,
Не свернуть бы шею.
Ветрено.
Иду по узкому проходу – на переход.
И старушка, одетая в стиле ретро —
В шляпке соломенной, букетом,
Отороченной на полях крепом,
В тесном блузоне пикé[15],
с оборочкой,
С ридикюлем на правой руке,
Почти прямая, без радикулита,
плывёт стороночкой,
открыто,
Как листок по тихой реке узкой.
Думаю, она говорит по-французски
или на английском языке.
Интересно было бы с ней пообщаться
На званом спокойном суаре[16]
В загородном шале…
И там познакомиться с шевалье[17],
Поэтом сыграть бы с ним в буриме[18]…
Размечталась – не королева.
Старушка плавно свернула направо, я – налево:
В реальную жизнь, в реальное время,
Неся на себе судьбоносное бремя…
Я в Храме – не по часам, оправдались приметы,
Я как байбак[19] – полусонная летом.
Но молюсь с трепетом,
перед каждой иконой в вавилонах
бью поклоны,
Прошу прощения
за прегрешения,
молча плáчу,
Прошу отвести незадачу,
Прошу благословения на удачу,
на благие вести,
Прошу, чтобы всегда быть в нужное время
в нужном месте.
Нарисую карту дорожную
Звёздный иней, размноженный принтером,
Покрыл стеклянные поверхности.
Множитель множит снежную крупу в Питере.
Голуби сизые
на деревянных карнизах,
как в перхоти…
Бреду по улице Балтийской,
потом к метро «Нарвская».
Крупа сверху сыпет, народа почти нет.
У меня, у дуры-умницы, не лучший момент —
Ботинки промокли (не барские).
Надо сказать,
Что бабушкины штиблеты
выдержали бы мокротень эту.
Нравы и профессионализм были другие —
Обувь шили
Поколений на пять.
Питер напоминал мне всегда склеп,
Скорее – изысканный искусственный сад,
Который замер на двести лет
сто лет тому назад.
И все скульптуры – из прошлого сна, после вертепа.
Что-то вокруг иногда движется…
Но я – одна,
сама в себе,
совершенно одна,
Слышу шум – листья ветром колышутся.
Девчонка в веснушках
ключиком заводит игрушку —
Это она запускает Питер.
Так эта девчонка я – участница этой игры и зритель.
Вот увидела белого поводыря
и слепого святителя
в белых одеждах,
Прошли медленно, размеренно мимо меня,
Не оставив надежды.
А может быть, это знамение,
предупреждение,
знак какого-то чуда?
Чудеса сбываются – я на Невском
телепортацией скудной.
Захожу в книжный магазин «Все свободны»[20],
Продавец здоровается: «Что Вам угодно?»…
Всё умеренно, всё измерено, всё правильно
И по времени, и по правилам,
Но всюду жертвы, подобные
библейскому Авелю[21].
Жизнь по бумагам – бумажная,
Каждое происшествие – важное,
И даже крупа с неба, влажная,
Отразится строкой бумажной.
В книжном «Все свободны»
купила книг груду,
Иду по проспекту с мыслью занудной:
«Все свободны»,
Но всюду жертвы, подобные
Библейскому Авелю.
За что, почему, из-за кого, из-за Сталина?
Звёздный иней, принтером размноженный
На поверхности листа А4,
Сотру резинкой, нарисую карту дорожную
С маршрутами жизни счастливой.
Вкус сушёного урюка
Коллапс, жара и стрессы.
Жизнь продолжается с натужным интересом.
И в отрицательных зарядах
Пытаюсь отыскать всё то, что радует.
За много лет я вылезла из брюк,
Надела платье, заплела косицу.
Ромашковое поле часто снится
И вкус сушёного урюка,
И дети в лунной ночи на полатях,
И весь животный мир на огородах,
И переходы
от борща к занятиям,
Всему тому, что было в обиходе.
Но, может быть, всё это только сон
И стон души от разных неурядиц —
Стою у зеркала, перебираю пряди
И слушаю, в ушах тоскливый стон.
Реально – еду, как всегда, в метро,
И рифмы трогают своей избитой формой.
А новая реформа на платформе,
Там девочка-японка, в кимоно?
Нет, домино —
рисунок на футболке
И солнце, как японке
без него?
В груди, на полке —
маленькое солнце,
Как оберег от страшного всего.
А у меня – луна, ночное небо
В одном из ящиков, в сплетенье солнечном.
Пишу стихи хвалебные и хлебные,
Они – на чёрное и белое заточены.
Вокруг меня народ, я – в мнимом
одиночестве. В дорогах длинных
и порой коротких
Мы все плывём
в одной трухлявой лодке.
И только лучик солнца в окоём.
21.06.2021
О влюблённых в самом деле
На улице старинной, на Неглинной,
в ажуре светотеней тополиных,
На лавочке небесно-синей,
бомжует весь всклокоченный, в сединах,
С глазами цвета ягоды маслины,
в плаще помятом и довольно длинном,
Испачканный землёй и ржавой глиной,
Сегодня, в XXI век,
Без крова, без защиты Ч е л о в е к.
Он, видно, был недавно в магазине,
держал в руках потёртую корзину.
В корзине хлеб, два огурца, и пиво,
и крупная, с бочком помятым, слива.
И бомж на лавке расстелил газету
с изображением летящей вниз кометы.
Похоже было, бомж кого-то ждал,
достал из пачки сигарету
И закурил, затяжкой наслаждаясь,
и кольца выдымил играя.
Счастливые минуты предвкушая.
Тут появилась женщина под стать:
Голубоглазая, в сиреневом с оборкой платье.
Бомж к ней: «Ну сколько можно ждать?»
И что-то продолжая лепетать,
понять бы.
Она в ответ: «А может, целый век,
я – женщина, я тоже человек».
И села рядышком, в ажуре теневом,
Достала из пакета чебурек.
Теперь на лавочке они сидят вдвоём
(сценический эффект) —
И бомж, обняв свою родную, милую,
сказал: «Прости, меня, подружка Лилия,
Сегодня я не мыт и в глине я,
Такая нынче жизни линия.
Ты не франтиха, я не франт,
Но я достал на праздник провиант:
Вот пиво из Крыма с “Пивоварни Ант”,
Вот вобла и в коробочке салат…»
Бумажные стаканчики в руках —
В них пиво в нежно-белых пузырьках.
«За нас, – сказал, как лещ сушёный, бомж, —
Мы пьём за нас за праздничным столом».
Он сливу из корзины достаёт —
Своей любимой сливу подаёт.
«Спасибо, милый», – очень, очень тихо
Шепнула седовласая бомжиха.
Исчезли тени, и ажур пропал…
В баллоне пива на один стакан.
Любимой бомж Есенина читает.
И вдруг на фразе «…роща золотая»
Их страж порядка с лавки прогоняет.
Забрав остатки пиршества, бомжи,
Обнявшись, вместе по дороге шли.
Был тёплый вечер, тополя шумели
О счастье их – влюблённых в самом деле.
Набирает обороты ускорение
1
Тушино, Сходненская, Нелидовская чистая,
На зеркальном асфальте жёлтые листья,
Деревья в пышном осеннем наряде.
Заря, заряд – еду в парк «Зарядье» —
В новую московскую аорту.
Сегодня мне вполне комфортно,
Но во всём минусы и плюсы,
Вспоминаю гостиницу «Россия» с грустью,
Пролетаю новые станции,
Слава богу, без сигуранцы[22].
В Москве новодел повсеместный,
А что будет через полвека, интересно.
2
Думаю,
Ни станций мелькания, ни гуда
Колёсного не будет,
Просто закроем глаза —
И окажемся за…
Далеко от цивилизации, в за-хол-устье,
Для желанной любовной грусти…
Или наоборот – у райских ворот,
Или в «Райском саду» Эрнеста Хемингуэя
На Французской Ривьере.
3
Столетие не первое набирает обороты ускорение.
Вот во времена Дон Кихота
Рыцари – на лошадях.
Романтике сегодня – крах.
4
Ускорение опережает время —
Потери, потеря
Знакомых впечатлений.
Душевное тление,
Без сумасшедшей радости.
Иные синтетическая пища,
Синтетические сладости.
Отравленным воздухом город дышит.
Исчезают природные храмы,
Но живы, пока живы мы, как ни странно,
Приспособились, как тараканы.
И все немного не в себе.
Недовольные блеют: «Б-е-е-е…»
Транспорт с наполнением – в прострации,
Но мелькают станции…
5
Уменьшается население.
Пробуждается новое поколение,
Которое мутировано,
Без сочувствия, но вполне мирное,
Красивое, как на подбор —
В мире мутированном, другом.
Почти электронные мыслители,
Они – «Мира жители».
У них Родина – вся Планета.
Глобализация века,
Поэтому необходимо ускорение,
Не до гнетущих впечатлений,
А дивных… Беречь время? —
Для наивных…
Ускорение со временем!
6
Остановка на «Пушкинской»
Продолжительное время.
Лица – недобродушные —
Скопление,
Заряд,
Напряжение —
Теракт?
Терпение, терпение, терпение.
Все ждут,
Через пятнадцать минут
Налажено движение,
Уже без торможения.
7
Снова вспомнила Дон Кихота, Дульсинею,
Любовь, а как быть с нею
Лет через пятьдесят?
Взгляд во взгляд,
На ходу заряд,
Искры —
Дитё готово – выскочило…
Какие тут соловьиные рулады,
Когда все дороги ведут к аду…
8
Дети в инкубаторах —
Дети Планеты без отца и матери —
Карлсоны,
карлсоны,
карлсоны.
Они летают, проказят в детской фазе,
Немного разные —
Белые, жёлтые, красные,
Лупоглазые, узкоглазые, —
Они раздирают на части Фрекен-бок…
Бог празднует хаоса срок.
С эмоций, добродетели,
любви и знаний собран оброк
сто процентов,
без свидетелей…
В плаценте
«Колобок»
Выпекается на солнце,
На самом донце…
9
Выхожу на станции «Охотный Ряд»,
При параде —
В спортивном наряде,
С рюкзаком в руке,
Иду в сторону, к Москве-реке,
В парк «Зарядье»…
Поэмки дорожные
В метро
Почему стоим, опять задержка,
до «Черёмушек» длинный простой.
Все привыкли, спокойно сидят в ожидании
случая кармы иной.
А черёмуха голову крýжит,
слезит глаза.
Ужас – из баллончика, ужас.
Но без баллончика нельзя.
Вот такая ассоциация, других нет.
В третьем столетии года двадцатого
Билет
Постоянный – в один конец.
Проблемы растут, решения отсутствуют,
давит корсет —
Пандемийной спиралью мы все повержены,
Завтра кто-то проводит всех.
Следующая станция – «Ленинский проспект» —
Респект,
К площади Гагарина,
Космос исправит.
На Марсе, Луне вчера побывали,
Оставили следы и микробы оставили.
Атас!
Летите, планеты, от нас
подальше.
Ничего хорошего с нами не будет.
Кроме космического сбоя,
Кроме грубой фальши
И поцелуя Иуды —
Заблудье.
Вот такой пессимизм без надежды,
Без улыбки раскосых сощуренных глаз,
Не измерит его ватерпас[23].
23.04.2021
Под знаком SOS
Жан близорук, с прищуром глаз,
Он носом водит по строкáм,
Он далеко не Карабас,
Он нежная печаль векам.
Он капли слёз ронял всерьёз
Над образом Джульетты милой.
В тени сусальных старых грёз
Ромео взгляд возник орлиный…
И я в метро, я – Карабас,
И здесь вокруг всё куклы
На ниточках незримых. Глаз
ищет их в пространстве смутном.
Здесь Арлекины все в печали,
Здесь изначально, без сюжета,
Свободно стук колёс встречали
Абстракции с холста мольберта…
Да, Год культуры. Да, всё прекрасно,
И фуга шума безопасна.
В вагонах длинных всё пассажиры,
На лицах мины, глаза – инжиры.
Кто спит угрюмо, а тот – в мобильном,
Тот с видом умным играет с Джинном,
А кто стоит, согнувши спину,
Расставив ноги, сидит детина.
А рядом тётя читает руны,
А на обложке вода и дюны.
А кто-то просто немило смотрит,
А кто-то милостыню просит.
Он «кто-то» – дядя с одной ногой,
Он там, в Афгане, служил с лихвой,
Вот отслужился, в коляске едет,
А был служивым и не был беден…
Под стук колёс в жизни короткой,
Под знаком SOS в цветных обёртках,
На остановках кто-то выходит,
На остановках кто-то заходит.
Ступни упадка… Привыкли вроде
В сквозном порядке, как при погоде,
Когда всё пасмурно и солнца ждать
Пока напрасно, но надо жать
На все педали. Вот я и жму
В своих сандалиях, всё по уму —
В музей Булгакова, к святым поэтам,
И дождик капает в разгаре лета…
Поэмки о любви
Выдержки из эссе Дмитрия Пэна[24] «Возрождение лирического “Я” и “Он” русской поэзии: свежесть дальних веяний на волнах сюрреального вдохновения (Галина Богапеко)» http://www.relga.ru/Environ/WebObjects/tgu-www.woa/wa/Main?textid=7256&level1=main&level2=articles
Читаем! Свежее дыхание вдохновения на дальних волнах так волнующе близко! Так шоколадно-каштаново ароматно!
Поэтесса зачаровывает магией имён столь звучных и блистательных, что в их хоровод не просто эрудиции, но высокой учёности и подлинной образованности, скромно потупляя взор, сделал бы свой шаг и самый послушный ученик всех возможных отцов-инквизиторов. Но и благородная искренность своего, не заёмного поэтического слова, естественность, спонтанность самогó поэтического чувства обволакивают читателя в унисон глубинным ритмам самóй природы вне чудес магии. Особо близко принимаешь к сердцу имена тех, кто раскрывал свои дружеские объятия и на заре твоей туманной юности брал под опеку покровительственного слова своего дружеского круга и твоё литературное отрочество.
