– Какой у вас уютный кабинет, гражданин начальник, – неожиданно произнес Шума и, сам того не понимая, внезапно надломил в душе Малинина хрупкий лед напускной свирепости.
Капитан пришел в замешательство. «Кролик» явно не испытывал дискомфорта. Малинин вновь почувствовал, что панически боится сидевшего перед ним человека. Ничего хорошего Шуме это не сулило. Страх часто порождает защитную реакцию, выраженную в агрессии. Так ребенок может из страха прихлопнуть мухобойкой случайно пролетавшую мимо осу, хотя она и не собиралась его жалить. Просто оса может быть опасна, о чем свидетельствует не только ее смертоносное жало, но и предупреждают яркие полоски на брюшке. Не трогай меня, а то ужалю, мало не покажется, – словно говорит она. Нечто подобное испытывал по отношению к Шуме и капитан Малинин. Яркое полосатое осиное брюшко вставало перед мысленным взором капитана, стоило ему только бросить взгляд на Шуму. Это вызывало в нем все накипающую ярость, и еще до начала разговора Малинин решил, что постарается всеми силами доказать вину этого человека, какой бы малой или, наоборот, какой бы страшной она не была. Теперь он испытывал страстное желание надолго отправить Шуму за решетку, чтобы тот раз и навсегда исчез из его жизни. Впрочем, по ходу разговора его настроение менялось несколько раз, а с ним менялось и мнение относительно странного арестанта.
– Вам повезло, не каждому следователю дают такой хороший кабинет, – невозмутимо продолжал размышлять вслух Шума, который не догадывался о том, что его судьба в эту минуту решается в мучительном противостоянии двух «я» в сознании капитана. Одно из них требовало расправы над Шумой немедленно, без суда и следствия, другое осторожничало и призывало провести следствие без излишней спешки, чтобы не нарваться на подводные камни.
– А что, у вас есть, с чем сравнивать? – со вспыхнувшей надеждой на то, что Шума сам выроет себе могилу, спросил капитан.
– Да, раньше мне приходилось бывать в кабинетах следователей, – признался Шума. – Помню, когда меня судили за угон велосипеда, кабинет у следователя был совсем малюсенький. Мы вдвоем там едва поместились. Он тогда все еще жаловался мне, что в таком малюсеньком кабинете ну просто невозможно вести полноценный допрос. Вот представьте себе, что к вам на беседу привели отъявленного негодяя, которого подозревают, ну, скажем, в уличном разбое. У вас мало улик, но вы точно знаете, что этот негодяй совершил преступление. Он-то, конечно, тоже это знает, но, подлюга такая, никак не хочет признаваться. И что вам остается делать? Надо же его как-то разговорить. Вы ему и с точки зрения уголовного кодекса, и про явку с повинной, и про чистосердечное признание рассказываете, а он, зараза такая, и бровью не ведет! Если у вас большой кабинет, тогда все можно исправить. Делается это просто. Вызывается еще один следователь, желательно покрупнее и посильнее, на случай, если вдруг тот, что ведет допрос, устанет и захочет отдохнуть. Дверь закрывается на ключ и включается радио. Обычно приемник настраивают на шансон, он лучше всего заглушает крики. Знаете, эти подозреваемые иногда такие крикливые попадаются… Да что я говорю? Знаете, конечно! И чего орут, сердечные, если тоже знают, что признание из них все равно выбьют? Вот я, например, на своем допросе сразу признался во всем, о чем меня спрашивали. И что я ферму в соседнем районе поджог, и что провода с линии электропередач срезал, и что пытался ограбить какую-то милую старушку. Я, конечно, никого не грабил, но зачем отнекиваться и отнимать время у уважаемых людей? Старушке ведь от моего признания все равно хуже не будет. А у милиции и без меня хлопот полным-полно. Конечно, я бы тоже мог покричать, но зачем? Ведь я все равно уже попался. А что, если пока меня мутузят в милиции, какой-нибудь другой преступник совершает еще более тяжкое преступление? Опять же, не ровен час, следователь отобьет о мою голову руку, и ему придется брать больничный. Кто вместо него будет бороться с преступностью? Вот почему я тогда предстал перед судом по обвинению в совершении ряда разбойных нападений, восемнадцати угонов машин, трех изнасилований, одиннадцати краж, восьми убийств и одном хулиганстве. К несчастью для моего следователя, судья попался какой-то недоверчивый. Меня осудили только за угон велосипеда, хотя я его не угонял, а просто взял покататься.
– Так ты судимый? – воспрянул духом Малинин, в голове у которого сразу начала выстраиваться схема, подобная той, что рассказал Шума. Ему хотелось не просто упрятать паренька за решетку, но сделать это с таким шиком и блеском, чтобы слава о его превосходной работе докатилась до областного начальства.
– Конечно, судимый, – серьезно кивнул Шума, который и ухом не повел, когда капитан панибратски перешел с ним на «ты». – У нас в семье все такие. Прадеда в гражданскую трижды судили и, может быть, судили бы еще раз, если бы его раньше не повесили на ближайшем дереве не то синие, не то зеленые. Деда судили в тридцать седьмом, а когда он в сорок первом вернулся, его опять судили, потому что он не исправился и в первый же день после освобождения проломил голову отчиму моего отца и отбил мягкое место пониже спины моей бабке. Отца тоже судили, когда он срезал на судне, где служил моряком, медный кабель и сдал его в металлолом. А меня судили за велосипед, который я на самом деле не крал, а просто одолжил, чтобы покататься. К сожалению, служители Фемиды не всегда вникают в подробности, и мелкие детали, типа той, что я вам рассказал, укрываются от внимания судьи. Законов стало так много, что у судьи просто не хватает времени на то, чтобы все их изучить. А что-то делать надо, ведь подсудимые так и идут к ним нескончаемой чередой. Меня самого судили очень быстро. Но я не в обиде на закон. Я же понимаю, что судье на память выучить все нормы очень трудно. Да и какой смысл учить, если завтра примут другой закон, а этот отменят? Даже обидно за судей, им-то приходится пользоваться тем, что придумывают другие люди, некие законодатели. По мне, так дай судьям волю, и они сами бы что-нибудь придумали. А то им без конца приходится изворачиваться, чтобы найти подходящую статью и осудить обвиняемого. А еще бывает так, что новый закон принимают, а старый забывают отменить. Вот тогда начинается настоящая потеха. Подсудимый, можно сказать, на таком суде играет в «русскую рулетку». Все зависит оттого, какой закон судья лучше знает или больше любит. По одному, например, подсудимого могут признать невиновным, а по-другому – виновным. Понятное дело, судебная система только начинает привыкать к этой неразберихе, и тренируется на таких, как я. А мне-то что? Можно сказать, что я превосходно провел время в спецшколе, там у меня появилось много новых друзей и занятий. В конце концов, там я научился курить в затяг. А еще судьям мешают адвокаты, иногда такие вредные и въедливые типы попадаются, что просто непонятно, как их вообще в суд пускают. И откуда они только берутся?
– М-м-м… – промычал капитан Малинин, который никак не мог перехватить инициативу в разговоре и даже не мог определиться с тем, как ему следует обращаться к допрашиваемому, на «ты» или на «вы». – Скажите, а сколько вам лет?
– Маманя говорит, что двадцать два, – с готовностью ответил Шума. – А батяня говорит, что или больше, чем двадцать два, или я не его сын.
– Не понял? – нахмурился Малинин.
– Понимаете, батяня был в дальнем плавании, когда я родился, – терпеливо пустился в объяснения Шума. – Но он все подсчитал. По его расчетам, если я его сын, то мне не может быть двадцать два года. Может быть почти двадцать три, а если это не так, то получается, что маманя времени даром не теряла, пока он ловил рыбу в океане. Маманя говорит, что батяня считает неправильно, потому что она носила меня не девять месяцев, а полтора года, так как не хотела торопиться с родами и желала сделать сюрприз к возвращению моего отца. А батяня говорит, что это у нее хорошо получилось, и что сюрприз она ему все-таки сделала. Иногда он ее даже за это поколачивает. Но только тогда, когда примет на грудь. А когда он трезвый, то наоборот, маманя лупит батяню. Иногда сковородкой. Звенит так, что даже участковый заходит. Бабушка, та, из-за которой деда расстреляли, говорит, что это называется семейной гармонией и велит мне найти такую же умную жену, как моя маманя.
«Идиотом прикидывается, значит, тертый калач, – скрежеща зубами, думал Малинин. – Видать, не в первый раз этим занимается. Ну, со мной-то такой номер не пройдет. Я тебя выведу на чистую воду. Ты у меня, как голубчик, запоешь. А я-то, дурак, еще жалел этого парня, думал, он и правда перепил. А получается, что он на самом деле экстремист. Ха, так это, выходит, мне здорово подфартило, может, даже заговор государственного масштаба разоблачу! Глядишь, премию дадут, может, в Снежск переведут. Или даже наградят…»
В голове у Малинина тут же созрел план повышения по службе. Он уже видел майорские звезды на своих погонах, просторный кабинет в столице региона Снежске, служебную машину и очаровательную подругу с крутыми бедрами и высокой грудью, которую милицейская форма делает еще более привлекательной и соблазнительной. Чтобы мечта стала явью, оставалось только расколоть сидевшего перед ним полудурка. Но тот пока ни в чем признаваться не хотел, юлил и явно старался выиграть время. Кулак так и зудел, так и просился в бой, но Малинин вовремя вспомнил, что имеет дело с выборами, вокруг которых вечно крутится всякая юридически подкованная шушера.
Один раз капитану довелось столкнуться с некими подозрительными личностями, величавшими себя правозащитниками, когда он по ошибке во время допроса выбил два зуба парню, подозревавшемуся в угоне автомобиля. Ошибка заключалась в том, что капитан ударил его по зубам, хотя изначально собирался стукнуть по печени. Подвела рука, непроизвольно взметнувшаяся кверху, и зубы парня, оказавшиеся предательски слабыми. Они хрустнули и осыпались, как осенние листья, после первого же тычка. А потом, как назло, выяснилось, что парень ни в чем не виноват, хотя он уже почти сознался в этом и еще трех других угонах. Увы, настоящий угонщик очень некстати для Малинина вернул древний «Запорожец» на место. Злоумышленник оказался шестнадцатилетним сыном владельца машины, который взял «тачку» без ведома отца, чтобы покататься на ней с нетрезвой малолетней барышней, сбежавшей ради такого случая с уроков. Сыночек хотел произвести на нее впечатление, а девчонка была хорошо воспитана, поэтому приходила в неистовый восторг только от малолетних преступников.
Дело об угоне закрыли, а беззубого парня отпустили. После того случая Малинину пришлось нелегко, так как язык у парня оказался здоровым. Молчать он не стал, пожаловался в местную газету, и в Уреченск примчались из столицы целых четыре мужика с жидкими, как у старого козла, бороденками. Больше всего Малинину запомнилось то, что вели они себя беспардонно, без конца сыпали юридическими терминами, картавили и плевались во время разговора, для пущей убедительности то и дело театрально отставляя в сторону ножку в замызганном, тяжелом и вечно нечищеном ботинке неизвестного фасона.
Бородачи не успокоились до тех пор, пока полковник Герасимов не попарил их в баньке под хорошую закуску и не угостил местными проститутками, которых по такому случаю отбирал лично. Малинину повезло: он отделался мздой в десять тысяч у. е., которые с обливающимся кровью сердцем переложил из своего сейфа в потертый портфель одного из бородачей. Довольные «правозащитники» с чувством выполненного долга удалились из Уреченска, сразу забыв о парне, которому тем же вечером неизвестные в подворотне выбили еще два зуба, попутно серьезно повредив челюсть и ребра. Поговаривают, что один из неизвестных подозрительно был похож на капитана Малинина, а второй – на его младшего брата, вожака небольшой местной банды Ваньку-Малину. Впрочем, дальше слухов подозрения не пошли, так как в Уреченске был только один стоматолог, да и тот брал очень дорого за свои услуги.
Однако с тех пор капитан Малинин зарекся лупить подозреваемых в своем кабинете, и практиковал иные способы допроса, постепенно выработав собственную систему, которой очень гордился и даже собирался ее запатентовать. Заключалась она в психологическом воздействии на сознание допрашиваемого. Из зарубежных фильмов Малинин почерпнул, что лучше всего при допросе действует тактика «злой полицейский – добрый полицейский». Малинин пошел еще дальше, и применял эту тактику в одиночку, попеременно играя то «злого», то «доброго» следователя. По его мнению, после часа такого допроса подозреваемый оказывался на грани сумасшествия и ради того, чтобы избавить себя от дальнейших психических мук, готов был признаться в чем угодно, лишь бы его оставили в покое, пусть даже и в тюрьме. До сих пор ему попадались адекватные субъекты, которые вели себя точно так, как того добивался Малинин. Но Шума был слеплен из другого теста. Поэтому на нем капитан решил перепробовать все свои коронные приемы, справедливо полагая, что какой-нибудь да подойдет. Мысленно поздравив себя с удачно найденным решением, капитан неожиданно грохнул кулаком по столу, так, что на нем подскочила и жалобно звякнула ложечкой пустая дешевая чашка китайского производства.
– Отпираться вздумал?! – заорал он, вскочив со стула так резко, словно его подбросила вверх тугая пружина. – Ты у меня, падла, сейчас узнаешь, как отпираться! Я тебе мозги вправлю. Век будешь меня помнить, на нарах сгною, до конца жизни баланду будешь хлебать, урод! Ты меня понял?!
– Прекрасно понял, – кротко кивнул головой Шума, безмятежно закинув ногу на ногу и вновь спокойно скрестив руки на груди. – Сейчас я, падла, узнаю, как отпираться. Потом буду хлебать баланду, урод, и гнить на нарах. Я ничего не упустил? А-а, вы же еще обещали вправить мне мозги, за что я буду век вас помнить! Простите, гражданин начальник, вечно что-нибудь упускаю. Скажите, а долго мне надо гнить на нарах и хлебать баланду? А то батяня всыплет мне по первое число, если я не вернусь ко вторнику. По вторникам мы с ним собираем металлолом на заводской свалке. А по средам макулатуру и пустые бутылки…
– Молчать!!!!!!! – от волнения Малинин побледнел и перешел на фальцет. – Вопросы тут задаю я!!!
– Знаете, мне очень нравится ваш метод ведения допроса, – похвалил смотревший на него с восторгом Шума. – Когда со мной разговаривают спокойно, я не всегда сразу понимаю, что мне хотят сказать. Помню, наша учительница пения в пятом классе долго не могла вбить мне в голову, что существует семь нот. Вот если бы она на меня сразу наорала, я бы понял что к чему. К сожалению, она была очень вежливым и тактичным человеком, и никогда не повышала голос. Наверное, поэтому ее бросил муж. Помню, я все уверял ее, что нот гораздо больше, потому что когда мы поем, то используем все буквы алфавита. А они ведь звучат по-разному! Получается, что на каждую букву должна приходиться своя нота. Мы с ней спорили целый год. До сих пор не знаю, кто бы из нас победил. В конце учебного года учительницу прямо из класса увезли в больницу с сердечным приступом. Ей стало плохо после того, как я сказал, что Баха звали Иван Степанович. Меня потом за это чуть из школы не выгнали, хотя до сих пор не пойму, в чем я провинился. Баха действительно звали Иван Степанович. Он жил через три дома от нас, тоже удивительно вежливый, скромный и справедливый был человек. Правда, жена от него не уходила, терпела как-то. Зато он все мечтал в Израиль уехать. Помню, если уж даст пинка, то обязательно за дело. А потом еще за ухо к матери приведет и извинится за то, что принял участие в воспитании ее сына. Золотой был человек. Наверное, жил бы до сих пор, если бы однажды не вздумал отремонтировать крышу своего дома. Батяня еще советовал ему протрезветь, прежде чем туда лезть. Бах не послушался и полез. А незадолго до того прошел дождь. Крыша оказалась скользкой. Бах скатился с нее и упал. К счастью, он всего лишь сломал себе ногу.
– Ты же сказал, что он умер, – прорычал Малинин, совершенно потерявший нить разговора и смотревший на Шуму обалдевшим взглядом.
– Да, умер, еще как умер, – с выражением полнейшей серьезности на лице согласился Шума. – Просто Баху не повезло, потому что в больницу он попал в какой-то праздник. Врачи так «напраздновались», что что-то там перепутали, и вместо того, чтобы наложить гипс на ногу, сделали ему операцию на аппендиците. Пока заживал аппендицит, нога срослась неправильно, и целый год Бах не выходил из дома. Ничего ему не помогало. Врачи уже хотели отрезать ногу, чтобы больше с ним не мучиться и не ломать голову из-за диагноза, но соседка, баба Нюра, вовремя нашла костоправа. Тот сначала снова сломал Баху ногу, а потом каким-то образом ее собрал. Через неделю от перелома и следа не осталось! На радостях Бах напился и заявил, что отныне будет жить только в свое удовольствие. Жаль, только пожил в удовольствие недолго, потому что через два дня его застрелили.
– Как застрелили? – упавшим голосом переспросил Малинин, не ожидавший такого поворота истории. – У него же был перелом, потому что он упал? Или я ошибаюсь?..
– Упал он до того, как его застрелили, хотя, конечно, я вас понимаю – куда логичнее было бы, если бы он упал после того, как его застрелили, – пояснил Шума. – К сожалению, жизнь диктует нам правила, а не мы ей. Но что поделать, ведь жизнь вечна, а мы – временны, поэтому с ней надо считаться. Она, как говорит мой батяня, монополист на рынке судеб. Бедняга Бах над этим не задумывался и погиб на охоте. Какой-то идиот принял его за кабана, хотя Бах совсем не был похож на кабана. Наоборот, после болезни он был тощий, как дистрофик. Помню, тогда еще все удивлялись, как тот кретин вообще в него попал. Наверное, был снайпером в армии. А может, просто повезло.
– Непреднамеренное убийство… – машинально отметил Малинин.
– Во-во, и тот охотник так на суде говорил, да только ему впаяли на полную катушку. Сел за решетку, как миленький.
– Ну это понятно, человека же убил…
– Да нет, его за браконьерство осудили. Он Баха, оказывается, в заповеднике убил, а там стрелять запрещено.
– Ты что, издеваешься надо мной? – побагровел еще секунду назад смертельно бледный Малинин, рывком ослабил галстук и трясущейся рукой расстегнул две пуговицы на вороте рубашки. – Что за чушь ты тут несешь?
– Сам не знаю, гражданин начальник. Иногда чушь так и лезет из меня, и ничего не могу с ней поделать. Маманя говорит, что это у меня наследственное, а батяня – что врожденное. Иногда такую чушь могу спороть, что потом это выходит мне боком.
– Что-то не пойму, ты очень хитрый или очень тупой? – спросил Малинин.
– Наверное, и то, и другое, – вздохнул Шума. – Я и сам не могу в этом разобраться. Иногда мне кажется, что я хитрый, иногда – что тупой. Маманя говорит, что это не важно, главное – не проявлять инициативу, говорит она. А батяня говорит, что надо жить и не высовываться. Я стараюсь изо всех сил, но почему-то чем больше стараюсь, тем хуже выходит. Наверное, надо меньше стараться и не лезть не в свое дело, чтобы не мешать жить другим. Да только это очень трудно. Если бы каждый мог жить, не вмешиваясь в чужие дела, то скоро все перемерли бы, потому что известно, что человек – существо общественное. К тому же, если не вмешиваться в чужие дела, то другие обязательно вмешаются в твои дела. Люди так устроены, что не могут жить друг без друга. По крайней мере, спокойно. И правильно, иначе кому они будут, например, нервы портить? Опять же, как жениться, если не высовываться? Нет, президент этого точно бы не одобрил, в стране и так плохо с рождаемостью.
– Молчать!!! – не выдержал Малинин, рявкнув так, что от его рыка со зловещим грохотом упала рамка с портретом Президента, у которой сложилась изящная подставка. – Будешь говорить, только когда разрешу, ясно?!
Следователь бережно поставил портрет обратно на сейф и с облегчением протер уцелевшее, к его счастью, стекло в рамке.
– Я же чувствую, что мешаю вам выполнять свое дело, – сокрушенно вздохнул Шума. – А мне очень хочется вам помочь. Не стесняйтесь, гражданин начальник, пишите протокол. В чем надо сознаться? Я сознаюсь, можете не сомневаться. Одно меня только беспокоит: как бы потом господин судья опять не оказался бы недоверчивым. А то знаете, того следователя, о котором я вам рассказывал, понизили в должности, когда выяснилось, что я не виноват в том, в чем он меня разоблачил.
– Хм… – неопределенно промычал Малинин и, устало встряхнув головой, пришел к выводу, что «клиент» достаточно созрел, а значит, наступила пора приступать к активной фазе допроса.
– Скажите, что вы делали сегодня в избирательном участке? – повернувшись к компьютеру и положив пальцы на клавиатуру, спросил капитан.
– Да ничего особенного, голосовал, – ответил Шума. – Но вы не подумайте ничего такого, я случайно туда зашел. Просто участок был по пути, я подумал, что там может работать буфет, вот и зашел.
– Ну, это мы уже слышали, – скривился, как от целиком съеденного лимона, следователь. – Говори, ты зашел туда с какой-то определенной целью?
– Да, с целью покушать, – искренне признался Шума.
– Так и запишем, зашел с определенной целью, – старательно отбил на клавиатуре Малинин. – На участок вы зашли по собственному желанию или вас туда кто-то направил?
– Если кто-то и направил, так только мой голод и моя глупость, – ответил Шума. – Батяня всегда говорит, что такие места надо обходить стороной. Там, где решаются вопросы власти, людям вроде меня делать нечего. Хорошего от такого визита не жди, могут и в морду ткнуть. Наше дело маленькое, живи и не рыпайся. С другой стороны, если бы я послушал батяню, то мы бы с вами сейчас не разговаривали. Сидели бы вы тут в одиночестве, скучали бы…
– То есть, говоря иными словами, на участок ты зашел не случайно? – уточнил Малинин, снова попеременно переходя то на «ты», то на «вы».
– Батяня говорит, что случайно только дети делаются.
– Так и запишем – зашел неслучайно, – замирая от восторга, отстучал Малинин. – Вы специально выбирали кабинку для голосования или зашли в первую попавшуюся?
– Я зашел в ту, которая ближе всего была к буфету.
– Ага, так и запишем, сознательно подошел к намеченной цели. Что при этом у вас с собой было?
– Только бюллетень.
– Один?
– Вообще-то их было несколько, – сообщил Шума, вспомнив о том, что ему дали три бюллетеня: один для выбора губернатора Снежской области, другой – для выбора мэра Уреченска, и третий для выбора депутата регионального законодательного собрания.
– Сколько точно, можете припомнить?
– Нет, точно припомнить не могу, но если бы я знал, что так получится, и что для вас это будет иметь такое значение, то обязательно бы сосчитал. Даю честное слово, что в следующий раз, прежде чем меня приведут к вам, тщательно пересчитаю все бюллетени.
– Значит, у вас была пачка бюллетеней?
– Можно и так сказать, если несколько бюллетеней можно назвать пачкой, – согласился Шума.
– Кто тебе их дал, признавайся?!
– Какая-то женщина, не знаю, как ее зовут, мы с ней не знакомы.
– Незнакомая женщина дала вам бюллетени? И вы взяли?
– Конечно, ведь это был единственный способ попасть в буфет. А как бы вы поступили, если бы вам захотелось есть?
– Ха-ха, налицо очевидный подкуп. Это же просто замечательно. Теперь картина начинает складываться.
– Это очень хорошо, что картина, наконец, начинает складываться, – заметил Шума. – Помню, в прошлом году маманя купила моему пятилетнему племяннику мозаику, и мы с ним устроили соревнование, кто быстрее ее соберет. Он собрал за два часа, а у меня картина до сих пор не складывается. Поэтому я очень хорошо вас понимаю, гражданин начальник. Собирать целое из кусочков всегда тяжело, никогда не знаешь, что получится. Тут мозги, знаете, какие надо иметь? Не то, что у меня или у вас. Нет, нам с вами с такой задачей нелегко справиться.
– Заткнись, – беззлобно обронил Малинин. – Женщина сказала тебе, что надо сделать с бюллетенями?
– Да, она сказала, что надо поставить «галочку» в нужном месте, а потом опустить бюллетени в урну.
– И, конечно, сделать это так, чтобы никто этого не видел?
– Она посоветовала мне закрыть за собой занавеску, чтобы никто не видел, что я делаю в кабинке.
Малинин довольно потер руки.
– А она, случайно, не говорила, напротив какой фамилии надо поставить галочку?
– А как же, говорила, – кивнул Шума. – Сказала, что если я хочу проголосовать «За» действующего губернатора Коровкина, то надо поставить в квадратике напротив его фамилии «галочку», а если я «Против» него – то надо поставить в квадратике напротив его фамилии «крестик».
Рука Малинина застыла на излете, прежде чем Шума закончил свою фразу. Губернатор был не просто действующим и не просто «сидел» в своем кресле с десяток лет. Незадолго до этого Коровкин в очередной раз поменял убеждения и органично влился в ряды очередной партии власти, как раньше не менее органично и энергично делал себе карьеру в рядах КПСС и в шеренгах первой демократической волны. Малинин нутром почувствовал, что последнее признание гражданина Шумова в протокол допроса записывать не стоит.
Налицо было нарушение закона о выборах, поскольку некая баба из избирательной комиссии ловко вешала лапшу на уши простакам, типа Шумы. Ведь любая каракуля, будь то «галочка», «крестик» или «кружочек», поставленная в квадратике напротив чьей-либо фамилии является законно отданным голосом именно за этого кандидата. Сообразив, что к чему, Малинин в очередной раз грустно вздохнул. Впрочем, он и без того остался доволен результатом беседы.
– Что и следовало доказать! – ликующе воскликнул он, поставив точку в своем творении. – Теперь не отвертишься, даже если тебя приедут защищать лучшие столичные адвокаты.
– Не отверчусь, – согласился Шума, – потому что на лучших адвокатов у меня нет денег. Но я могу попросить выступить в роли адвоката моего соседа, Мишку Рыжего. Он в молодости чуть не поступил в юридический институт, но загулял и на два дня опоздал на поезд до Саратова. Если бы не это, он точно бы юристом стал. А так пришлось жениться на бабе, с которой загулял, и спиться помаленьку.
Следующие десять минут капитан Малинин самозабвенно редактировал протокол допроса, выверяя каждую буковку и вполуха слушая разглагольствования Шумы. Последний, казалось, совершенно не понимал, что происходит, потому что на его лице по-прежнему не было заметно и тени волнения. Он пребывал в прекрасном расположении духа и громко размышлял о том, кто раньше высадится на Марсе: русские или американцы.
– Мне кажется, что мы, – пророчествовал Шума. – Во-первых, у нас есть ракеты. Может, они не такие красивые, как у американцев, зато надежные, из железа, а не из какой-то там сои. Если надо долететь до Марса, обязательно долетят. Вот разобьются, но долетят! Мой дядька работает на заводе. Так он для этих ракет точит какие-то детали. Говорит, если такую деталь поставить в американскую ракету, то ее сразу разорвет. А в нашу ставят, и хоть бы хны, летит, родимая. Дядька говорит, что никто, кроме пары ученых, не понимает, как наши ракеты вообще летают. Особенно не понимают американские шпионы. Недавно делегация на дядькин завод приезжала. Ходили по цехам, фотографировали, потом покрутили пальцем у виска и уехали ни с чем. Во-вторых, нам Марс нужен больше, чем американцам. Мы свою землю уже так мусором завалили, что скоро свободного места на ней не останется. А убирать некому, потому что у нас демографический кризис. Еще немного, и сорить будет некому. А на Марсе, как я слышал, условия лучше, чем на Земле. Там мы сможем основать колонии поселенцев и вырастить гигантский урожай. Говорят, особенно хорошо там должна расти конопля. Чтобы ее выращивать, можно нанять гастарбайтеров из Средней Азии, тогда выйдет дешевле. К тому же у них есть опыт…
Малинин, мужественно хранивший молчание во время размышлений Шумы, вывел сфабрикованный документ на печать. Полудохлый матричный принтер минут десять жевал бумагу, пока, наконец, с тяжким вздохом не выплюнул ее под ноги следователю. Малинин невозмутимо подобрал протокол и его копию с пола и протянул их Шуме.
– Прочтите и распишитесь, – велел он, ткнув пальцем туда, где следовало расписаться. – Если вы со всем согласны, так внизу и напишите: «Мною прочитано. С моих слов записано верно».
– Зачем читать, я вам на слово верю, – сказал Шума, решительно взяв шариковую ручку. – Все равно хуже не будет. Батяня говорит, что самое плохое, что могло со мной произойти, произошло, когда я родился. Не знаю, что он имеет в виду, потому что я того момента совершенно не помню. Наверное, со мной в тот момент действительно произошло что-то очень плохое, раз теперь ничто не может это переплюнуть. Поэтому я живу и особенно не волнуюсь, ведь хуже уже не будет. А раз хуже не будет, зачем волноваться, правильно? Вот, подписал. Теперь я могу идти, гражданин начальник?
– Да, конечно, конвойный вас проводит, – кивнул, лучезарно улыбаясь, капитан Малинин.
– Большое вам спасибо, – встал со стула и слегка поклонился ему Шума. – Никогда прежде я не встречал такого понимающего следователя.
– Конвойный! – вместо ответа крикнул Малинин. – Проводите господина, куда следует.
– Да, проводите меня, куда следует, – эхом повторил за ним Шума. – Хватит тратить казенное время на пустяки, а то никаких денег на милицию не напасешься!
Шума еще раз с достоинством поклонился и вышел из кабинета так горделиво, словно был членом королевской фамилии и с детства тренировался с величием покидать даже самые омерзительные места. Несколько минут спустя он вновь очутился в камере, где его тут же заключил в крепкие, отеческие объятия несказанно обрадованный товарищ Степан. И только неподвижный арестант, уткнувшийся носом в стену, начисто проигнорировал чудесное возвращение Шумы на круги своя. Можно сказать, что он даже не шелохнулся и бровью не повел.
***
Одному только черту известно, каким образом журналисты узнают самые страшные тайны. Не успеет произойти катастрофа, а эти пройдохи уже о ней знают и трубят во все трубы, порой, выдавая выдумку за факты, а факты за выдумку. Однако надо признать, что по оперативности акулам пера равных нет. Разве что солнечный луч способен потягаться с этой братией по скорости передвижения, но еще большой вопрос, справился бы солнечный луч с тем потоком информации, который умудряются в считанные мгновения обрабатывать и вырабатывать журналисты.
Непонятно как, но они оказываются на месте происшествия если не раньше, то одновременно с пожарными, милицией и врачами, мешая тем выполнять свой долг. Несомненно, что происходит это вопреки всякой логике и научным постулатам. Ради гонораров лично для себя и высоких рейтингов для своего издания, журналисты готовы идти на любые жертвы и невзгоды, лишь бы только раздобыть эксклюзивный материал.
До сих пор доподлинно неизвестно, кто и как пронюхал об истории с Шумой. Возможно, кто-то из членов избиркома, несмотря на запрет со стороны директора Гундосова, проболтался о забавном инциденте по сотовому телефону кому-то из своих родных или знакомых. А может, это сделал кто-то из наблюдателей. Впрочем, не исключено, что болтливые языки нашлись в стенах милиции. Или кто-то из избирателей, ставших очевидцами «подвига» Шумы, пустил слух по кругу? Так или иначе, но весть скоро загуляла по Уреченску, потом по Уреченскому району и, в конце концов, выплеснулась за его пределы. Сто сорок километров, что отделяют райцентр Уреченск от областного центра Снежск, сенсационная весть преодолела со скоростью телефонного звонка.
Положив телефонную трубку, Изворотнюк, начальник пиар-службы предвыборного штаба губернатора Коровкина, несколько минут провел в состоянии прострации. За три месяца предвыборных баталий он насмотрелся и наслушался такого, что, казалось, ничто его больше не сможет удивить. Однако то, что ему сообщили по телефону, не укладывалось в рамки его понимания. Отупело глядя перед собой, Изворотнюк, не приходя в сознание, машинально сунул в рот (привычка тащить в рот немытыми руками всякую гадость сохранилась у него с детства) и перегрыз телефонный провод, оставив предвыборный штаб без проводной городской связи и факса.
Начальник предвыборного штаба, вице-губернатор Загибалов обнаружил съехавшего с катушек пиарщика слишком поздно. Изворотнюка, когда он грыз провод, слегка шибануло током. Это привело его в чувство, но от электроразряда на Изворотнюка напала чудовищная жажда. Атака была настолько мощной, что он сдался без боя. Словно прозрев, Изворотнюк с отвращением взглянул на стакан с недопитым апельсиновым соком, тайком пробрался в кабинет Загибалова и стащил из бара початую бутылку коньяка. Когда вице-губернатор вошел в свой кабинет, пиарщик в состоянии полного восторга лежал на столе и, запрокинув голову и широко распахнув рот, тщетно тряс над собой перевернутой вниз донышком бутылкой, надеясь выцедить из нее еще хотя бы каплю алкоголя. Загибалов смертельно побледнел от такой дерзости. Изворотнюк не нравился ему с первого дня их совместной работы, но губернатор Коровкин настоял на том, чтобы пиарщик продолжил работу. Как-никак, ему были заплачены огромные деньги, поскольку Изворотнюк считался одним из лучших и ловких мастеров.
«Столичный хлыщ», как про себя именовал его Загибалов, свое дело знал хорошо, и до истории с Шумой все шло под его контролем. Поначалу Изворотнюка беспокоил низкий рейтинг губернатора, но за три месяца предвыборной кампании цифры удалось подтянуть при помощи жесточайшего административного ресурса. Теперь Изворотнюк небезосновательно ожидал победы своего кандидата. С чувством выполненного долга он поглядывал на часы, потягивал апельсиновый сок и мечтал о том, как завтра сядет в самолет и вернется в Москву. Там его ждала жена с двумя детьми, и две бездетные любовницы, которые, впрочем, сами годились ему в дочери. Изворотнюк уже подсчитывал в уме барыши и прикидывал, какую сумму припрятать от супруги, какую потратить на любовниц, а какую положить в иностранный банк под проценты. Кроме того, он собирался хорошенько отдохнуть, но никак не мог выбрать между Мальдивами и Гавайями.
В момент наивысшего наслаждения безоблачными грезами Изворотнюка позвали к телефону. Приняв трубку из рук симпатичной длинноногой волонтерши, с которой к своему великому разочарованию так и не смог закрутить роман, пиарщик услышал знакомый голос. Звонил Гадовский, редактор телепередачи «Правда народная», которую Изворотнюк сам придумал, основал и внедрил на местный канал, подконтрольный губернатору.
– Шеф, это я, – забился в трубке взволнованный голос. – У нас тут тако-о-е, что вы сейчас обалдеете. Вы стоите, шеф? Тогда лучше сядьте. Нет, лучше встаньте, потому что вы не усидите, когда узнаете то, что только что узнал я.
– Короче, болван! – раздраженно обронил Изворотнюк. – Говори по существу.
– Ага, хорошо, говорю по существу, болван, – согласился Гадовский. – Только что трубы нашептали, что в каком-то богом забытом Уреченске на двадцать первом избирательном участке произошло ЧП.
– Какое еще ЧП? – похолодел Изворотнюк. – Они что, зафиксировали факт вброса?
– Нет, что вы, – при этих словах Изворотнюк с облегчением перевел дух. – Еще хуже!
– Хуже?! – Изворотнюк почувствовал слабый спазм в районе сердца.
– Да, говорят, что там изолирована одна избирательная урна. Ее полдня держат в кабинке для голосования под всеобщим наблюдением и тщательно охраняют.
– Почему? Что случилось?
– Точно не знаю…
– Так узнай, что там стряслось! – рявкнул на него Изворотнюк. – Позвони председателю облизбиркома Соплянину или председателю этого избирательного участка. Копай, Гадовский, тебе платят именно за это.
– Понимаете, по непроверенной информации, какой-то местный кретин наблевал в урну. Я уже звонил в прокуратуру, прощупывал почву на предмет того, что в подобных случаях говорит закон. Там посмеялись и сказали, что это в принципе невозможно. Но если все-таки такое случится, урну вскроют в обычном порядке. Осложнения могут возникнуть только в том случае, если часть бюллетеней будет безнадежно испорчена, и если это будет иметь решающее значение. Тогда дело может дойти до повторных выборов по данному участку.
– Чушь, – не поверил Изворотнюк. – Ну, вскроют они урну, подумаешь, бюллетени немного запачкались, склеились…
И тут его как молнией ударило. Он боялся огласки. Несмотря на блестяще проведенную, как он всех уверял, кампанию, Изворотнюк не был уверен в окончательном успехе. А успех ему был необходим, как воздух. По опыту он знал, что в случае поражения его могут попросту «кинуть» с деньгами, то есть не заплатить оставшуюся после аванса часть. Поэтому он решил прибегнуть к проверенному способу и ранним утром разослал несколько бригад с пачками бюллетеней, заполненных за Коровкина. Вбросы производились согласно лично им разработанному плану действий, только на тех участках, где председателями были лояльные к губернатору люди. Доказать факт вброса было нелегко, так как ловкие люди из избирательной комиссии старательно подчищали концы, и в урне оказывалось ровно столько бюллетеней, сколько значилось в списке проголосовавших избирателей. Нехитрая махинация гарантировала успех, но существовал риск разоблачения. Случись это, и Коровкину больше не видать губернаторского кресла, как своих ушей. А значит и ему, Изворотнюку, точно не поздоровится.
Привыкший к мгновенным решениям мозг Изворотнюка просчитал ситуацию в считанные секунды. Он понял, что наблевавший в урну кретин мог разоблачить крупную аферу. Обученные члены избиркома, переворачивая урну, незаметно ее встряхивают, чтобы вброшенные пачкой бюллетени распределились равномерно и не вызвали подозрений у наблюдателей. Но если кретин попал на такую пачку, то, подсохнув и склеившись, она может и не рассыпаться. Тогда налицо будет факт махинации. Изворотнюк судорожно сглотнул.
– Слушай, Гадовский, а твои парни сегодня на этом участке были? – спросил он, дрожащей рукой отирая выступивший на лбу холодный пот.
– Сейчас посмотрю, – отозвался Гадовский, прошуршал чем-то в трубке и ответил. – Точно, были.
– Они подходили только к одной урне?
– Конечно, как вы и учили.
– К какой именно?!
– Сейчас узнаю… Они не помнят, они сегодня много где к урнам подходили.
Изворотнюк обреченно нажал на рычажок, отключив Гадовского.
– Какова вероятность того, что кретин наблевал именно в ту урну? – забормотал он себе под нос. – Чисто математически, вероятность этого составляет тридцать три с небольшим процента. Но по закону подлости, вероятность составляет сто процентов.
– Сто процентов… – обреченно повторил Изворотнюк и машинально сунул в рот телефонный провод…
Из кабинета Загибалова истерически хихикающего пиарщика сотрудники штаба вчетвером отнесли в душ и продержали его пять минут под ледяной водой. После чего немного протрезвевший Изворотнюк, стуча зубами от холода, произнес, явно еще пребывая в полубредовом состоянии:
– Включите местное радио, там передают отличные новости и крутят очаровательную музыку.
И, протянув руки к Загибалову, Изворотнюк счастливо добавил:
– Простите, баронесса, но ваша рожа сегодня просто омерзительна. Дайте же я вас, наконец, расцелую!
Загибалов бросился в свой кабинет. Щелкнул кнопкой портативного радиоприемника, морщась, дослушал какую-то эстрадную песню, после чего последовал выпуск новостей. Диктор начал с интригующего вступления, сказав, что выпуск экстренный. Загибалов почувствовал, как у него сжалось сердце. Интуиция не подвела старого чиновника. Диктор бодрым голосом сообщил о странном инциденте, произошедшем на одном из избирательных участков в отдаленном райцентре Уреченск. По его словам, некий неизвестный ворвался в участок и вывел из строя избирательную урну. Подробности было обещано дать в следующих выпусках новостей.
Загибалов полез за бутылкой коньяка, но потом вспомнил, что коньяк уже опорожнил столичный хлыщ, и достал из стола пачку сигарет. Закурив, он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла и принялся ломать голову над тем, как первым сообщить трагическую новость губернатору и при этом умудриться остаться при своей должности.
…В стане оппозиции, которую представлял коммунист, второй секретарь обкома и он же преуспевающий бизнесмен Моторный, радиоприемник тоже был настроен на частоту местной радиостанции. Соратники Моторного даже записали сообщение диктора на диктофон, и теперь прослушивали его, стараясь разгадать, в чем кроется подвох.
– Они явно что-то задумали, – глубоким басом говорил соратникам по партии Моторный. – Эти враги народа не остановятся ни перед чем. Наверняка, в урне были голоса, отданные нам. Нельзя позволить, чтобы мнение народа не было учтено. Собирайтесь, товарищи, мы немедленно едем в Уреченск. Пора в народ, товарищи, в народ…
…В предвыборном штабе остальных как бы оппозиционных сил царила атмосфера праздника. Тут уже вовсю отмечали окончание предвыборной кампании, не дожидаясь оглашения результатов. Впрочем, цифры не имели решающего значения. Выборы для местной братии были больше увлекательным приключением, чем стремлением пробиться к власти. По всему офису летали разноцветные конфетти и пробки от шампанского. Пьяненькие, взъерошенные и розовощекие сотрудники штаба, «золотая молодежь» – вчерашние выпускники элитных факультетов местных вузов, растопырив пальцы, с азартом бегали за пышногрудыми сотрудницами со сбившимися прическами. Вся эта несуразная толпа с игривым визгом носилась среди столов с порядком изношенной за время выборов оргтехникой, каким-то чудом не сваливая ее на пол и подтверждая народную мудрость о том, что дуракам и пьяницам всегда везет. Видимо, пьяным дуракам везет вдвойне. Золотая молодежь, понятия не имеющая о том, сколько стоит буханка хлеба в продуктовом ларьке, захлебываясь от восторга, поливала друг друга безумно дорогим шампанским. Про народ никто не думал, всем было уже не до него.
За опустевшим банкетным столом сидела заметно поредевшая компания. Она состояла лишь из двух лидеров двух партий – либеральной и демократической. Официально они выступали порознь, но на самом деле преследовали одни и те же цели и во всем друг друга поддерживали. Соседство, вроде бы, непримиримых соперников, не должно вводить в заблуждение. В Снежской области подобная традиция существовала давно – крупные и средние чиновники, бизнесмены и бандиты шли в политику, словно косяки лосося на нерест, упрямо преодолевая встречное течение. Выживали сильнейшие, потому что данный рынок, как, впрочем, и все остальные рынки региона, был поделен на ниши со своими сферами влияния. Каждый старался влезть в ряды той партии, куда его допускали или куда его направляли «старшие товарищи», выучившиеся привычке «направлять» в годы своей номенклатурно-партийной молодости.
И получалась странная картина. На людях, перед телекамерами, объективами фотоаппаратов, на заседаниях советов народных депутатов, Дум и прочее они, вроде бы защищая интересы своих партий, яростно друг с другом соперничали и оппонировали. Но стоило только закончиться рабочему дню, как те же действующие лица вместе посещали рестораны, ходили в гости, дружили семьями, роднились, сватая друг за друга своих сестер, племянниц и дочерей, с ними же и изменяли друг другу, попутно обдумывая пути взаимовыгодного обогащения. Многие из них знали друг друга с детства, так как являлись детьми бывших партийных чинов, пробившихся к вершинам демократических ценностей в дружной и хваткой связке.
Либерал Салов и демократ Разгуляев являлись двоюродными братьями, хотя внешне были похожи, как близнецы-братья. Заработав солидные капиталы при помощи отцовских связей и разных ухищрений, они, по велению мудрых предков, подались в политику, чтобы стать публичными личностями, получить неприкосновенность приобретенных личностей и снизить риск потерять нажитую наличность, если вдруг представители закона когда-нибудь обратят на них пристальное внимание. Одновременно они переживали мучительный процесс легализации, в результате которого должны были из полубандитов времен девяностых превратиться в солидного вида господ двадцать первого века. Процесс шел превосходно. Например, всего за три года занятий с опытными преподавателями этикета, выписанными из Франции за баснословные деньги, братья приучились мыть руки после посещения туалета. Еще пара лет ушла на то, чтобы усвоить, что приличному господину не подобает пить дешевую алкогольную дрянь, а следует глотать только дорогую. Сейчас они пили неприлично дорогую по меркам Снежска водку из одноразовых пластиковых стаканчиков «за успех своего предприятия», по очереди звонко лобызали друг друга в бритые, для авторитета (и чтобы скрыть наступающую плешь), макушки и то и дело справлялись, уважают ли они друг друга.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
