— А почему хозяйка сама не пришла?
— Постеснялась.
— О, а ты больше не мёрзнешь?
Портрет Александра Сергеевича Пушкина над учебной доской закачался, а левый глаз учительницы русского языка задёргался, когда в класс ворвалась разъярённая и решительная Надя Осинцева. Такой её не видел никто и никогда.
Намотав на обе руки что-то похожее на бежевый жгут, она накинула его на шею хорошенькой девочки Александры и сбросила ту со стула. Раздался чудовищный грохот и сдавленный вскрик. Две двенадцатилетних девчонки, одна из которых явно превосходила силами другую, сцепились в проходе между партами в неравной схватке. Застигнутая врасплох, перепуганная и явно проигрывающая Сашка пыхтела, синела, хрипела, но скинуть с себя яростно душившую её Осинцеву так и не смогла. Голубые глаза Надькиной обидчицы закатились, а белки стали кроваво-красными от полопавшихся капилляров.
Притихшие одноклассники смотрели на происходящее то ли с ужасом, то ли с любопытством. Оттаскивать Надьку почему-то никто не торопился.
Надежда почувствовала, что тело под ней обмякло, и ослабила хватку. Придушенная жертва сипло закашлялась, а её потерявшее привлекательность лицо пошло жуткими розовыми пятнами. Сашка судорожно схватилась за травмированную шею, пуская ртом слюну, и никак не могла отдышаться. Надя встала перед поверженным врагом во весь рост и со всей силы врезала той грязными, затасканными колготками по некогда симпатичному лицу.
— Мочой воняют, говоришь? Теперь и ты воняешь.
— Осинцева! Осинцева! К директору! Мать! Отца! К директору! — Немного пришедшая в себя молодая учительница, насмерть перепуганная и бесконечно растерянная, бросилась на помощь Кассимской. Да, немного запоздало, но у неё имелось оправдание: подобного поведения от Нади Осинцевой, застенчивой и умной пионерки, она не ожидала.
Разбирательства с матерью не последовало. За Надежду вступилась классный руководитель. Скромница Осинцева не попала на учёт в детскую комнату милиции только благодаря ей.
Дотошная Зинаида Степановна провела тщательное расследование и признала, что повод для кровавой драки у Осинцевой имелся. Осудили Кассимскую. Так недавняя жертва унизительной травли реабилитировалась в глазах всего класса. Оказалось, что дерзкую на язык Сашку не особо любили: слишком многих она обижала и дразнила. А чуть позже родители перевели дерзкую девчонку в другую школу, подальше от греха.
Это была реальная победа над злом, которое в советской школе жестоко осуждали, но Надя, жившая в своём собственном мире, о поисках правды не задумывалась. А ведь могла бы и зазнаться: слава обрушилась на неё, словно карамельные конфеты для осыпания молодых на свадьбе. До боли!
Неслыханная смелость ничем не примечательной деревенской девочки оказала на одноклассниц почти магическое действие: с Надей захотели дружить.
Ещё никогда у нелюдимой и неразговорчивой школьницы не было столько общения и… источников для стресса.
Глава 5. Олежка растёт
Семье Осинцевых благодаря детям несказанно повезло: им дали сразу две отдельных комнаты в общежитии и поставили в очередь на квартиру. Предполагалось, что отец будет проживать в комнате с сыном, а мать — с дочерью, но на деле, конечно, никто из простых обывателей так не жил. Временно непьющий батя, которого в то время взяли на поруки и нещадно контролировали, получил в своё единоличное распоряжение целую комнату, а Людмила с двумя детьми поселилась в другой.
Не чаявшая души в младшеньком Олежке, она делила с мальчиком кровать и брала его с собой на работу. В то время мать работала кладовщиком на складе, и малолетний ребёнок, по её словам, ей не мешал.
Надя спала на раскладушке и имела относительную свободу, правда, пользоваться этой свободой совсем не умела. В то время все её передвижения ограничивались прогулкой от общежития до школы и обратно, а в воскресенье она делала уроки и мечтала. Иногда девочка брала в школьной библиотеке книги и пыталась их читать, но все книжки казались ей невыносимо скучными. В них писали о любви и дружбе, о героизме, патриотизме и смелости, а настоящую правду всегда утаивали.
Подружки... Кто придумал, что они нужны? Кто сказал, что без них девочке плохо? Миф! У малообщительной Надежды никогда не было подруг, поэтому, когда рыжеволосая и кучерявая Катька со смешной и ужасной фамилией Гадюка увязалась за ней после уроков, отказать нахалке она не сумела. Одноклассницы упорно зазывали прославившуюся крутым нравом Надежду пообщаться по душам, но настойчивая Катька оказалась наглее всех. Не отличавшаяся хорошим воспитанием девочка нахально навязала Наде свою компанию, не обращая внимания на невразумительные протесты.
— У, так у тебя ещё и брат есть? Вот это да! Познакомишь? Я всегда мечтала о старшем брате, — клянчила Катька, пытаясь напроситься к Осинцевым в гости.
— Ему четыре года, — вяло отмахивалась Надежда.
— Маленький какой. А я думала, что у тебя старший брат. Жалко, что маленький.
— Кать, мама не любит гостей.
— Ты же сказала, что она на работе? Мы быстро. Я люблю ходить в гости к своим подружкам! Это так интересно!
— Вдруг она заметит, что кто-то приходил?
— Как она заметит?
— Вдруг комендантша увидит?
— Надь, я не пойму: ты мамы боишься? Или не хочешь, чтобы я к тебе в гости шла?
Конечно, Надежда не хотела видеть Катьку у себя в гостях, но почувствовала что-то вроде стыда. Если рыжая дрянь разнесёт по школе, что Надя боится мамы, может возобновиться травля. Девочка не боялась ни травли, ни мамы, и единственное, чего ей по-настоящему хотелось — снова стать незаметной и маленькой, чтобы никто не приставал и не беспокоил.
— Ладно, пойдём. Только быстро.
Общежитие коридорного типа с выкрашенными красной краской деревянными половицами встретило девочек священной тишиной. Пахло кислыми щами и папиросным дымом, но помещения всё ещё пустовали: взрослые возвращались с работы не раньше начала шестого вечера.
Надежде нравилось одиночество. Она могла часами бродить по пустынным коридорам, напевая «Песню о Щорсе» и слушая многоголосное эхо. Жаль, что пауки, за которыми она когда-то любила наблюдать, в общежитии не водились, зато на кухне можно было вдоволь порезвиться. Надя отводила душу, как могла: рассыпала соль и сахар, прятала спички, путала столовые приборы и ещё ни разу не попалась! Но сегодня её настроение было безвозвратно испорчено: погулять не удастся — придётся развлекать рыжую прилипалу.
Катька послушно скинула туфли у входа в комнату, но на этом её вежливость закончилась.
— Ух ты, раскраски! Я люблю раскрашивать картинки, хоть и взрослая. Ещё и красивые такие! — Она бросилась к письменному столу без предупреждения и, схватив в руки одну из раскрасок, послюнявила палец и перелистнула страницу. Её серые глаза удивленно округлились. — А что это с ними?
— А что с ними? — Надя непонятливо уставилась на картинку, затёртую зелёным карандашом до дыр. — А, это Олег раскрашивал.
— А это? — Катька задумчиво приподняла со стола обломки зелёного карандаша. Она в недоумении нахмурила брови, пытаясь свести полученную информацию в логическую цепочку. — Поломал?
Надя разозлилась: как объяснить нахальной дурёхе, что Олег иногда грызёт карандаши?! Мама говорила, что это от того, что брату не хватает кальция, и у Нади не было оснований маме не верить. Кто-то ест мел, кто-то — побелку со стены, а он, её младший брат, ел карандаши. Нормально. Но ставить об этом в известность болтливую Катьку почему-то не хотелось.
— Поломал, наверное, — соврала Надежда обыденным тоном.
Обескураженная Катька насторожилась и приставать с расспросами перестала. Она листала странички раскраски одну за другой и хмурилась. Все листы до единого были исполнены в зелёном цвете и дырявые.
— Ему нравится зелёный цвет? — наконец выдавила она из себя и повернула в сторону Надежды озабоченную, а оттого немного глуповатую физиономию. На секунду Наде показалось, что она слышит, с каким жутким, чудовищным скрипом работают несмазанные мозги в Катькиной голове.
— Нет. Не думаю. Просто весна началась.
Весна у художника Олега зелёная, лето — жёлтое, осень — красная, а зима — чёрная. Надя по части зимы долго не соглашалась, но мама убедила её, что мир творческих людей отличается от мира всех остальных тем, что он нестандартный.
Катька отшвырнула испорченную раскраску в сторону и с любопытством обвела глазами комнату. Разглядывать было нечего. Письменный стол с тремя табуретками, на одной из которых сидела она сама, кровать, массивный платяной шкаф, занимающий почти половину жилой площади. Да, обстановка более чем скромная, но было заметно, что Надина мама старательно соблюдает чистоту. Гладко отутюженные занавески на окне мягко приглушали солнечный свет, придавая комнате загадочности и красиво оттеняя бедность и ветхость убранства.
— Мило у вас тут, — произнесла Катька, почёсывая конопатый нос. Дома у рыжей Катьки было едва ли лучше, разве, что у них на подоконнике бегония в горшке стояла, а в Надькиной комнате почему-то не оказалось ни одного цветка. Застеленная светлым покрывалом кровать-полуторка и сложенная в углу раскладушка привлекли особое Катькино внимание. — Как вы все на кровати помещаетесь? Папа, мама… Кто-то на раскладушке спит? Брат? Вот ему повезло! Я обожаю спать на раскладушке!
— Не-е, папа в другой комнате, а на раскладушке я сплю. А Олег с мамой на кровати.
— С мамой?
— Ему четыре года. Он ещё маленький.
— Да, маленький, — покладисто согласилась Катька и неожиданно сорвалась с места подобно взмывшей по ветру искорке. Не успела Надя и глазом моргнуть, как новоявленная «подружка» уже как ни в чём не бывало разлеглась на материной кровати. Хорошо, хоть разулась возле порога, как попросили.
Надя злобно насупилась: какая всё-таки Катька Гадюка наглая и бессовестная девочка! Она почувствовала, что кровь в жилах потихоньку начинает закипать. Ну не за волосы же рыжую и бесстыжую Катьку с кровати стаскивать, в самом деле?! Хотя, та упрямо нарывалась. Весь день выпрашивала. Надя сжала кулаки. Как можно не понимать очевидные вещи?! Чужое — значит не твоё, а если не твоё, можно и неприятностей огрести. А неприятность — это неприятно и иногда больно, даже очень больно. Надя знает. Ей ли не знать? Даже сама Надя не позволяет себе лезть на мамину постель с ногами!
Вдруг Катька ни с того ни с сего резко вскрикнула, будто её ужалила оса, и вскочила со злополучной кровати, зажав рот рукой.
— Ты чего? — буркнула Надя недовольно.
Признаться, меньше всего в эту минуту ей хотелось знать, какое насекомое и за какое больное место укусило раздражавшую её нахалку, но та уже протягивала худосочную руку, указывая дрожащим пальцем на старенькую репродукцию на стене.
О, Боже! Нашла, чего испугаться! Всего лишь человеческие головы. Такая наглая и такая впечатлительная! Хозяйка заметно расслабилась.
— Что это? — пискнула трусливая гостья.
— Это картина художника Теодора Жерико «Головы, отрубленные гильотиной», — с чувством собственного превосходства объяснила Надежда побледневшей как стенка и без того белокожей Катьке. — Это французский романтизм. Явление культуры. Жерико рисовал отрубленные конечности и трупов. Он гений. Ему привозили трупы прямо из морга. У мамы много таких картин есть. Показать?
— Н-не надо. В другой раз. Я пойду, наверное. Проводишь? А то я у вас тут не ориентируюсь и могу заблудиться.
— Да, пойдём. — Надя чуть не захлопала в ладоши. Эврика! Нашлась на беспардонную особу управа: трусливая Катька боится мертвецов! Скатертью дорога! Кажется, Надя нашла максимально эффективный способ отвадить надоедливую приятельницу. И душить никого не надо. Спасибо товарищу Теодору! Она быстро выпроводила прилипалу из комнаты, с радостью показала ей, где лестница, презрительно фыркнула на прощание: — Тут вниз и направо, не заблудишься. — И облегчённо выдохнула.
После перенесённого напряжения ей мучительно захотелось хоть как-то отвести встревоженную попыткой вражеского вторжения душу. Пожалуй, ещё было время для того, чтобы выпотрошить папиросы одноногого соседа-фронтовика. Тот очень кстати оставлял их в верхнем ящике стола.
Опасавшаяся, что после принудительного присутствия при забое домашней курицы у мальчика появятся навязчивые страхи, Людмила решила приобщить ребёнка к высокому искусству. К её безграничному счастью, картины с мёртвыми животными в стиле анимализма малышу понравились и паники не вызывали. Чуть позже появились и другие сцены: с убитыми, часто расчленёнными трупами людей. Эта та глубокомысленная и философская тема, которая вызывала особенное восхищение у самой матери. Реалистичные, прорисованные до мельчайших деталей картинки заставляли её задумываться о чём-то вечном.
В огромной общей кухне в эти часы обитало только насмешливое эхо. Надька уже достала из ящика стола заветную пачку папирос, когда на пороге кухни совершенно некстати появился их хозяин: заспанный, по-своему истолковавший девичий жест вояка. Оказалось, что сегодня у него отсыпной.
— Куда? А ну, положи! Курить собралась? Ах ты, плутовка! Ты же девочка! — беззлобно пристыдил испуганно вжавшую голову в плечи Надежду дядька-фронтовик, в общем-то добродушный и весёлый мужик, и беззлобно рассмеялся: — Вот девочки пошли. Как же тебе не стыдно, Надя? Я всё мамке расскажу.
Так неуловимая, как мститель из одноимённого фильма, Надя в первый раз попалась, и на какое-то время кухонные злоумышленники хулиганить перестали. А дядька-фронтовик её так и не сдал. Пожалел.
Глава 6. Советские дети ходят в детский сад
В тот вечер Людмила пришла с работы позже обычного, возбуждённая и недовольная. Она приказала Олегу идти в кровать, но нервный мальчишка принялся капризничать и сопротивляться. Выйдя из себя, раздражённая мать грубо схватила непослушного ребёнка за шиворот, несколько раз потрясла его для острастки и швырнула на пол. Дезориентированный пацан на несколько секунд замолк, резко выдохнул, всхлипнул, набрал полные лёгкие воздуха и заорал.
— Заткнись, глупое отродье! — злобно процедила мамка в сторону опрокинутого сына под его набиравший обороты рёв.
Она никогда не толкала слабенького Олежку в полную силу, опасаясь покалечить его и без того хлипкий организм, но, тщедушный и хрупкий, он всё равно ушибся и уже закатывался в диком, нечеловеческом крике. Олег всегда визжал громко и пронзительно, как свинья при забое.
У Нади заложило уши. Она сглотнула. Ничего себе голос — сирену перекричит! С таким горлом только врагов глушить. Молодец, брат. Революционер. Так и надо. А с мамкой-то что опять случилось? Отец запил? Начальник поругал?
По личному опыту девочка знала, что вспышка необоснованной материнской ненависти закончится, как всегда, слезливыми причитаниями и слюнявыми объятиями, поэтому поспешила ретироваться в коридор — невесть какое спасение, но хотя бы безопасно. Попадать под крепкую мамкину руку не хотелось. Мать минут десять будет кричать, обзываться и драться, а потом предсказуемо успокоится, как будто ничего не случилось. О таких людях говорят «отходчивая». А Надька терпеливая. Подождёт.
Вечером в коридоре общежития стоял вибрирующий на разные лады гул. Пахло подгоревшим маргарином. Неопрятная соседка в кое-как застёгнутом грязном халате, с дымящейся кастрюлей в руках пронеслась мимо с деловитым равнодушием. То тут, то там открывались и закрывались двери, кашляли мужики, бранились женщины. Словно огромный пчелиный улей, общага гудела, шумела, жила и вызывала желание сбежать от этих звуков и запахов подальше — в деревню, в сарай, в пахучий стог сена.
— Ненормально это, когда ребёнок в садик не ходит!
— Да тебе-то дело какое, Сима? Людка сама разберётся, — раздалось совсем рядом.
Надежда невольно прислушалась. Интересно. Это про какую они Людку? Уж не про её ли мать? И брат Олег — единственный из здешних детей ребёнок, который всё ещё не посещал детский сад. Но мамка говорила, что у брата слабое здоровье. Разве можно ходить в детский сад с таким слабым здоровьем? Если надо, участковый педиатр то же самое про Олежку подтвердит и справку выпишет.
На кухне разговаривали двое. Одинокая еврейка тётя Сима, у которой никогда не было мужа, знала, как воспитывать детей, лучше всех семейных. Эта тощая и вечно голодная женщина совала свой длинный нос повсюду, куда могла его засунуть, и сегодня, видимо, настал черёд нелюдимых Осинцевых. Сима недолюбливала молчаливую и недружелюбную Людмилу, но до поры до времени связываться с ней опасалась: уж слишком охоч был до драки глава их странного семейства. Но страх, как говорится, страхом, а дурной характер покоя скучающей гражданке не давал. И сегодня она не сумела утерпеть.
— А я говорю, ненормально! Прячет ребёнка от общества! Мамкин сынок растёт. Он будущий коммунист или собачонок кудлатый? Непорядок. Я везде уже сказала. И куда надо доложила. Партия разберётся. Если надо, я на них в органы опеки нажалуюсь. Не посмотрю, что… — Сима осеклась, запоздало заметив выглядывающее из-за угла широкое Надькино плечо. — Хотя оно-то правда: Людка — женщина умная, ей виднее. Хорошая женщина Людмила.
— Так ты же уже сказала, куда надо? Это ей теперь Олежку в садик сдать придётся. — Сима резко дёрнула соседку за рукав, приказывая замолчать. — Чего? Чего? Ну, ты же сама…
Вооружённая важной информацией, до глубины души возмущённая поведением любопытной тётки Симы, Надя уже знала, что предпринять. Мать, конечно, вспыльчивая и скорая на расправу, но дочь свою по-своему любит и понимает. Кто у Надьки есть, кроме матери и брата? Никому чужие дети не нужны.
Хотят слабенького младшего брата в детский сад упечь? Вот сволочи, неграмотные люди! Все знают, что в садике инфекции, даже шестиклассница Надежда. А если он заразится и умрёт? Наде стало дурно. Мать не переживёт, тоже помрёт. А Надьке что делать? Как с отцом жить? Батя опять пить начнёт, кидаться станет, а её в детский дом отправят. А там, в детском доме, —караул! Надька точно долго не протянет.
Таких, как Сима, стукачей в революцию истребляли, и правильно делали! Ох, не поздоровится теперь несносной и болтливой тётке Симе! Надька нетерпеливо облизнула пересохшие от предвкушения скорой расправы губы.
Она демонстративно не спешила. Умная девочка точно знала, что из кухни ей в спину опасливо глядели двое, и нарочно не подавала виду, что в курсе опрометчивого поступка досужей соседки.
Подумаешь, по этажу гуляла! Разве это запрещено? Может, и слышала что-то, но кто же признается? Чутьё подсказывало ей, что тётку Симу прежде времени пугать не нужно: та и в милицию настучит с перепугу. Худые люди особенно мнительные и боязливые. От худых людей всего можно ожидать. А они с мамкой обязательно что-нибудь придумают. Вот тогда пусть глупая Сима стучит, сколько влезет, всё равно ничего не докажет.
— Мам, я знаю, кто нас сдал! — чинно произнесла она с порога, когда вернулась в свою комнату.
Как Надежда и ожидала, мать сидела на кровати с успокоившимся, мирно посапывающим Олежкой на коленях и нежно того обнимала, слегка покачиваясь, как будто и не ругалась. Тщедушный, белокурый мальчик со смешным хохолком на лбу расслабленно обмяк, осоловело глядя в потолок сонными глазами.
— Тихо, Олег засыпает. Ему нужно много спать, ты же знаешь.
— Я знаю, кто нас сдал, — прошептала Надя, торжественно складывая пухлые ладони на груди в молитвенном жесте, — поэтому тебе придётся отдать Олежку в садик.
— Кто?
— Знаю, мам. Всё знаю.
***
Мучившаяся мочевым пузырём тётя Сима частенько вставала в туалет посреди ночи. Обычно она использовала подручное средство: жестяное ведро, заполненное с вечера водой. Но сегодня то ли от переживаний и дурных предчувствий, то ли после выпитого вечером кислого молока барахлил ещё и кишечник.
Как назло, отключили электричество, а луну в окне заволокло тяжёлыми тучами, поэтому во всей общаге стояла непроглядная темень. Сима спешно нащупала и выдвинула верхний ящик трельяжа, где хранила восковые свечи, и с неудовольствием обнаружила, что те закончились. Конечно, у неё была заначка где-то в шифоньере, но… В животе настойчиво заурчало. Спички! Этого добра у запасливой хозяйки всегда хранилось в избытке. Только бы не отсырели.
Страдавшая животом Сима проворно схватила из ящичка заветный коробочек, извлекла из него спасительную спичку и чиркнула ею об тёрку. Спичка вспыхнула. Бодрый огонёк заплясал в костлявой руке, освещая запертую дверь. Туда и назад. Подумаешь. Метров десять. Она опасливо отперла засов и высунула любопытный нос наружу, озираясь. В коридоре никого не было.
Спички хватило, чтобы дойти до цели.
Облегчившись, повеселевшая тётя Сима снова чиркнула спичкой и вышла из общего туалета, пританцовывая. Ярко вспыхнувшее пламя обожгло её чувствительные пальцы. Сима тихо ойкнула. Огонёк упал на пол, оставляя перед глазами тягучий оранжевый след, и погас. Вот чёрт! Она снова нащупала коробку в кармане халата.
Чирк.
Он стоял метрах в двух от неё, перегородив дорогу домой, огромный, тёмный и молчаливый, и вдруг стал стремительно приближаться. Сердце в худосочной женской груди в последний раз громко ухнуло и рухнуло куда-то в низ живота. Сима не успела сориентироваться и закричать, как стальные холодные пальцы уже впились в её тощее горло, выдавливая из него жуткий предсмертный всхлип. Спичка потухла. Коридор погрузился в кромешную темноту. Завоняло палёным…
***
Утром, с тихим злорадством, Людмила с Надькой наблюдали из дверного проёма своей комнаты, как насмерть перепуганная, бледная и лохматая Симка с огромным чемоданом в руках стремглав несётся по коридору к лестнице.
Всё-таки и от неверного Людкиного мужа случился толк: напугал так напугал!
Людмила глядела на побеждённую Симку свысока и неспешно размышляла:
«Будет знать проклятая старая дева, как и без того мудрых людей уму-разуму учить. Мать сама знает, что для её ребёнка лучше. Ей сердце материнское подсказывает. А те, у кого никогда детей не было, что о воспитании могут знать? Начитаются умных книжек и лезут в чужую семью со своими советами. Поганые теоретики. А Симка ещё и замужем никогда не была, с мужем-извергом пуд соли не ела, долгими ночами от боли во всём теле не стонала, живого места на себе не находя. Что эта старая тётка о жизни настоящей знает? Прожила полвека пустобрёхом-пустоцветом, горя не видела, слёз не лила, а туда же, в детский сад несмышлёного пацанёнка отправила! А что такого особенного в том детском саду? Чем детский сад лучше матери родной, которая и подскажет, и накажет, и приголубит потом?»
— Спасибо тебе, моя любимая дочь Надя, за заботу и за оперативность. Проучили курву, — произнесла она наконец с философским видом и скрестила руки на груди.
— Проучили, мам, да, но это папке надо спасибо сказать, а не мне, — откликнулась Надя, довольная, что угодила матери.
— Папке-папке… Тебе! За оперативность. А твоему папке одно удовольствие — чужую бабу в потемках потискать. Его, гада, и просить не надо.
— Она ж старая, мам.
— Много ты понимаешь, дурёха! Иди отсюда! Маленькая ещё!
Но от «рассадника инфекций» вещего Олега батя так и не избавил.
Глава 7. Детский сад. Прячься, кто может
Гостья, заявившаяся вечером к матери, сразу Наде не понравилась, и чутьё её не подвело: совсем скоро в их скудно обставленной комнате разыгралась настоящая драма.
— Людмила, прояви сознательность. Мы не какие-нибудь буржуи — мамкиных сынов воспитывать. Эдаким манером ты его и в армию не пустишь, а Родину кто пойдёт защищать? Сама? Ты мужчину растишь или слюнтяя?
— Да что вы понимаете?!
— Детский сад № * на Ленина. Вы туда записаны. Завтра туда. Поняла меня? Лично проверю!
— Отгул на завтра дайте! Не имеете права!
— Люда!
— Вы ребёнка у матери забираете, изверги! Отгул дайте!
— Какой отгул? Я и так на тебя с сыном полгода глаза закрываю. Не заработала ты отгула.
— Я заболела. Сердце. Сердце. Надя, принеси водички, доченька. Изверги. Ребёнка у матери…
— Люда, прекрати. Устроила концерт. Иди завтра в отгул, но чтоб во вторник — как штык! Ничего с Олежкой не случится. Там есть кому приглядывать. Все так живут. Все детей в детский сад водят. Пацану нужна твёрдая рука. Он же будущий коммунист!
— Сердце, Надя, сердце!
Надька молча побежала на кухню за водой, чувствуя, как её распирает от гордости: всё-таки молодец мамка! Как она про сердце лихо! А эта, начальница её, белобрысая, с губами накрашенными, какая бессовестная! Вот кого надо стыдить и раскулачивать! Одни сапоги чего стоят! Где это видано, чтобы простая советская женщина в таких сапогах расхаживала? Наверняка заграничные. Небось и на машине её возят. Обувь-то, вон какая чистая — носы так и блестят, смотреться в них можно, будто в зеркало. Мамка-то свои «чоботы» каждый день чуть не с «Санитой» моет, и всё равно грязь в подошву въелась. А бедная Надька и вовсе в дырявых ботинках расхаживает. Всё равно зима заканчивается, а нога за лето вырастет, смысла новую обувь покупать нет. Ох, сразу видно, что начальница у мамки бессовестная! Прикатила в воскресенье вечером собственной персоной, будто дел других не нашлось, в пальто модном.
На секунду Надька остановилась, почёсывая затылок. Пальто-то светлое, а мамка вчера томат варила, густой, ядрёный, багрово-красный. Никто из знакомых Надиных женщин в светлых пальто не ходит: ни работницы из общежития, ни учительницы. Что это за мода такая — в светлом пальто ходить? А если оно запачкается? В химчистку нести? Это ж сколько на химчистку денег надо! Буржуйская мода, не наша. Надька не удивится, если вдруг обнаружится, что мамкина начальница у трудящихся зарплату ворует.
Девочка открыла кран и налила в алюминиевую кружку немного холодной воды, полезла в «Юрюзань»2 за томатом. Томат у мамки особенный, сваренный по деревенскому рецепту: вязкий, тягучий, густой. Ложкой его не провернёшь. Надо разбавлять.
— Ой!
— Я же тебе воды, сказала, принести, а не томата! Надя, в кого ты такая бестолочь?!
Но левая пола новенького пальто уже приобрела характерный кроваво-красный оттенок, а находчивая Надя невольно залюбовалась своей работой: красиво! Слова матери её не обидели: свою «бестолочь» та произнесла особенным тоном— весёлым и ласковым. Девочка сразу поняла, что матери угодила.
— Моё пальто! Новенькое, муж из Риги привёз! Что делать-то?! — Высокопоставленная гостья оглядывала себя с неприкрытым ужасом в голубых глазах. От шока она совершенно растерялась.
— Мы люди простые, в общежитии живём. К нам одежду попроще надевайте. А ещё у нас тараканы, — недобро улыбнулась Людмила.
— Как же теперь это оттереть? Где у вас вода? — Незадачливая модница запоздало вскочила с ветхой табуретки и бросилась шарить по карманам испорченного пальто в бесплодных поисках носового платка.
«Ищи, ищи, что ты там ищешь. Как раз ткань получше пигмент впитает, пока клювом щёлкаешь!» — подумала Надя с ехидной усмешкой.
Наконец невезучая гостья нашла то, что искала, и извлекла из внутреннего кармана вопиюще маленький и отвратительно белый носовой платочек, тщетно пытаясь промокнуть им безнадёжно огромное багряное пятно. Платок почти мгновенно стал красным, будто в крови. Мамкин томат так просто не ототрёшь!
— А воды нет, отключили, поэтому я маме томата и налила. Ей томат от сердца помогает, — произнесла Надя с выражением, будто декламировала стихи возле школьной доски.
— Все вы тут заодно! Чтоб завтра утром на работе была! Никакого тебе отгула! — Что-то заподозрившая начальница подняла белокурую голову, метнула в сторону матери и дочери испепеляющий взгляд, резко развернулась и вышла прочь. Её колотило от злости, но обвинить криворукую девочку-подростка и вытрясти денег на химчистку не хватало смелости. Чутьё подсказывало неглупой и опытной женщине, что связываться с экспрессивной Людмилой Осинцевой не нужно. Странная семейка. Девочка явно с особенностями поведения, а мальчик… мальчик пойдёт в сад.
— Ну, Надюха! Ну, голова! — похвалила Надьку мать, восхищённо присвистнув. — Только не зазнавайся.
— Ну чё ты, мам? Я ж за Олега горой. Ты прости меня. Теперь из-за меня тебе отгул не дадут?
— Дадут, куда эта курва денется? Разве это я виновата, что муж ей из Риги такую маркую тряпку привёз? Привозил бы тёмное, как у всех. Заграничные фасоны для эгоистов и белоручек, а советская работница думает прежде всего о том, какую пользу обществу приносит.
Тем временем, вещий Олег тихонько сидел в уголке и играл с козявками из собственного носа, равнодушно разбросав по полу исписанные открытки. Сегодня мальчик был на удивление спокойным. Он как будто предчувствовал, что его безмятежное пребывание возле мамкиной юбки безвозвратно подходит к концу.
А на следующий день Людмила с малолетним сыном отправились в детский сад № * по улице Ленина. Шокировать работниц дошкольного учреждения.
***
Уже минут двадцать воспитательница с нянечкой недоумевали. Новенький уселся на коврик возле батареи и ни в какую не хотел оттуда уходить. Любая попытка подойти воспринималась им как агрессия и сопровождалась оглушительным визгом с попыткой укусить.
Первой пришла в себя более опытная нянечка.
— Давай не будем его трогать. Сам успокоится. Первый раз всегда так.
— Наверное, в ясли не ходил. Давай.
Пришло время завтрака.
Олежек сидел без звука, пялясь на других детей с лютой ненавистью во взгляде, как бешеный собачонок. В маленьких ручонках он отчаянно теребил игрушечного медведя, зло откручивая тому голову. Дети ели манную кашу, кривляясь друг перед другом и поглядывая на нелюдимого новенького с простодушным любопытством.
— Олег, пойдём завтракать, — не выдержала молодая воспитательница.
— А-а-а! — заорал он ей в ответ.
— Всё утро орёт. Он у них разговаривать умеет? — Воспитательница недоумённо нахмурилась.
— Не знаю. Как зверёныш. Точно в ясли не ходил. До чего дитя довели! Я такое только в специнтернате видела. Я тогда юная была. Вот жути насмотрелась! Слава Богу, долго там работать не пришлось. ТАМ они ещё хуже: ВСЕ воют и ВСЕ кусаются, — ударилась в воспоминания нянька.
— Думаешь, он «того»?
— Ну кто ж его знает? Вроде приняли как нормального.
— Да уж.
А во время обеда в столовую бесцеремонно ворвалась растрёпанная Олежкина мать.
— Почему мой ребёнок не ест?! — заорала она пронзительно, кидаясь на нянечку и хватая ту за грудки. — У него желудок больной! У него кишечник больной! Сволочи, садисты!
— Успокойтесь, мамаша. Он нам не даётся. Посадите его за стол сами, — попыталась разрядить накалившуюся обстановку молодая воспитательница, но разъярённая фурия уже летела на неё, недвусмысленно закатывая рукава. — Это ты тут за детьми приглядываешь?! Да за тобой бы кто приглядывал, сопля! Не даётся?! Не даётся он тебе?
Пользуясь заминкой, заметно расслабившийся в присутствии матери Олег привстал с коленок, смело поднялся во весь рост, поправляя штанишки, и направился к ближайшему столику с коварными намерениями. Хрясь! И тарелка с горячим супом опрокинулась на сидевшую за столом девочку с синим бантом.
Благодаря небольшой высоте тарелка, упавшая на пол, не разбилась, а лишь приземлилась вверх дном с глухим звуком. Изрядно перенервничавший, настроенный решительно мальчик не стал теряться и тут же схватил другую, расплёскивая содержимое в разные стороны. Облитые супом дети захныкали от неожиданности.
— Стой, стой, не надо так! — всполошилась нянечка, подбегая к неугомонному пацанёнку и хватая того за мокрую руку, пытаясь остановить. На пол полетела вторая тарелка.
— Убери свои клешни от моего сына! — Отвлекшаяся на Олега Людмила добежать до воспитательницы так и не успела. Та пугливо попятилась в сторону двери, собираясь позвать сторожа. Подобный инцидент у них в садике случился впервые.
Несколькими минутами спустя пожилой сторож еле оторвал взбесившуюся Людмилу от и без того негустых нянькиных волос и выдворил хулиганку на улицу. Вечером за ребёнком он велел приходить отцу или любому другому родственнику.
— А тебя в милицию сдадим, — добавил возбуждённый забавным происшествием мужик для острастки.
— Не имеете права! — зло фыркнула обиженная на весь свет Людмила ему в лицо. — Не имеете права! — орала она в окна детского сада, неловко задрав голову. Минут десять орала, не меньше, пока не затекла шея. А потом простая, не обученная дипломатии деревенская женщина неожиданно успокоилась и ушла домой, в тепло. Отходчивая. Или просто замёрзла.
Больше психованную мамашу в садик не пускали и водить брата туда и обратно вменили в обязанность старшей сестре. Воспитательница рассказала девочке о Людмиле и о её недопустимом для советской женщины поведении и попросила серьёзно с матерью побеседовать.
— Мы ведь и в опеку можем обратиться, —заявила она грозно, надув пухленькие щёчки для пущей убедительности. — И к психиатру. На таких мамаш смирительные рубашки надо надевать и лишать родительских прав.
Надя бросила неодобрительный взгляд на осветлённые, красиво уложенные в замысловатую причёску локоны говорившей, но сделала вид, что соглашается. Девочка ненавидела этих белобрысых, высокомерных и чопорных тёть, возомнивших себя королевами, а мать поддерживала, но угроза лишения родительских прав со смирительной рубашкой охладила её подростковый пыл. Никак Надьке в детский дом нельзя. Никак. Надо всё-таки матери объяснить, что войной на детское дошкольное учреждение идти опасно. А вместе с мамкой они выход найдут.
Худо ли, бедно ли, но целую неделю маленький Олежка прилежно ходил в детский садик, а потом, на радость матери, заболел ветрянкой.
Оказалось, что разговаривать он умеет, и довольно бегло. Видимо, стресс вновь сыграл на руку: головной мозг ребёнка развивался скачками.
Глава 8. Взросление
Первая влюблённость пришла к Надежде с первыми месячными. Наверное, так совпало. Мучась болями в животе, лёжа на раскладушке, мечтать об Андрее было невыносимо приятно. Даже тягучее, грызущее нытьё в нижней половине неуклонно взрослеющего тела немного притуплялось.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
