– Здесь похлебка, – сказала Нритта, – простая, но питательная – это то, что нужно нашему телу. – И улыбнулась. – Ты можешь брать сколько тебе нужно. Вскоре ты почувствуешь, что для питания физической оболочке нужно не так много. Но сейчас ты ослаблена, поэтому ешь хорошо. Там дальше блюда с фруктами и овощами. И теплая вода. Лучше перед едой выпей один-два стакана. Потом мы молимся. И затем приступаем к трапезе.
Фрукты и овощи оказались в большинстве своем незнакомыми, и Римьяна взяла немного тех, что хоть как-то походили на росшие в их лесах. Вместе с Нриттой они сели за один из длинных столов. Зал постепенно наполнялся людьми. Здесь были только женщины и девушки. Все в одинаковых длинных платьях. Плащей, как на жрецах, на них не было. Однако платья отличались по цвету. На большинстве были одежды из буроватой ткани, а на груди закреплены небольшие алые камни. На некоторых одеяния были серого цвета, а камень отсутствовал. Такое же серое платье перед походом в трапезную Нритта дала Римьяне. Зал заполнился почти целиком. И, несмотря на то, что Римьяна не видела и половины Монастыря, она недоумевала, где все эти жрицы живут.
Прозвучал гулкий удар по металлическому предмету. Тогда девушка обратила внимание, что в том же конце зала, где они брали пищу, висела гигантская золотистая лепешка на мощных веревках. Видимо, она и издала этот странный вибрирующий звук. Оглянувшись по сторонам, Римьяна увидела, что все рядом уже опустошили свои стаканы и сидят прямо, чего-то ожидая. Она поспешно выпила воду и только тогда осознала, как сильно хотела пить. В дальнем конце зала появилась Старшая Жрица. Она так же была одета в бурое платье, как и у большинства. Волосы забраны назад, и только медальон на груди был крупнее и иначе оправлен. Римьяна со своего места не могла разобрать деталей, но вспомнила, что не видела медальона, когда приходила к ней в покои.
Жрица распахнула руки, как будто желая объять все пространство зала и даже за его пределами. Другие, сидящие за столами, наоборот положили кисти рук на стол, ладонями вверх. Новенькая повторила жест. Какое-то время ничего не происходило. Однако отсутствие изменений было лишь визуальным, в то время как воздух, стал будто бы наполняться чем-то, становясь гуще, Римьяна почувствовала, что ей сложнее дышать. Тогда она стала дышать глубже. Вдруг она ощутила ладони, коснувшиеся обеих ее рук, и увидела, что все сидящие сомкнули руки с соседями. Ладони жриц в центре были невероятно горячи, и это тепло будто изливалось наружу, прямо в ладони Римьяны. Она больше не могла держать открытыми глаза и сомкнула их, поддавшись общему течению. Она как будто плыла в теплой волне. Легкая вибрация заполнила ее тело. Через некоторое время голос Старшей Жрицы вернул ее к реальности.
– Благодарю всех присутствующих здесь, и отсутствующих. Тех, кто помог нам добыть, вырастить и приготовить эту пищу. Пусть она принесет благо нашему телу и духу! Благодарю!
Все тихо повторили «благодарю!» и отпустили руки. Жрица села за один из столов с остальными, и все спокойно принялись за пищу. Ели медленно, словно прибывая в своих мыслях. Никто не разговаривал. Еда показалась девушке безумно вкусной, но она с легким удивлением заметила, что ела быстрее соседей, и когда закончила, ее тело просило еще.
Это желание не укрылось от Нритты, и, повернувшись к девушке, та тихо сказала: «нет ничего дурного, чтобы взять еще. Пищи достаточно всегда. Не смущайся». Увидев, что еще пара-тройка девушек поднялись за добавкой, Римьяна пошла тоже. Среди поднявшихся были только в серых платьях. Это смутило Римьяну, однако она все же налила себе еще полтарелки похлебки и взяла пару кусков мягкого теплого серого хлеба.
После трапезы все унесли миски и ложки в большие кадушки, стоящие у противоположного выхода.
– С завтрашнего дня, – сказала Нритта, – ты начнешь работать с нами. – Но сегодня я отведу тебя помыться, и остаток дня ты проведешь в своей комнате. Завтра, до рассвета, я приду за тобой.
– Почему? – в первый раз за все время Римьяна смогла выдавить из себя хоть слово.
Нритта мягко посмотрела на нее.
– Нужно, чтобы место к тебе привыкло, а ты к нему. Очень многое здесь нельзя объяснить словами. Пока не испытаешь. Постепенно понимание начнет приходить, и тогда можно будет разговаривать об этом. Но на данном этапе это просто бессмысленно. Поэтому пока постарайся принять вещи такими какие они есть.
– Но я должна… – ей нужно было задать столько вопросов, но главное найти брата, вернуться к нему, она должна была убедить эту женщину.
– Прошлой жизни у тебя больше нет, – прервала ее Нритта, не оставляя возможности возразить. – Скоро ты поймешь это, – слова прозвучали бесстрастно, но где-то едва различимо в голосе почудилась Римьяне нотка давней печали. Больше о прошлом с ней здесь никто не говорил.
И Нритта и Старшая Жрица изъяснялись на понятном ей языке, но Римьяна даже не обратила на это внимания.
Они молча спустились в подвальные помещения, где располагались бани. Нритта помогла девушке тщательно вымыться, используя какие-то травяные бальзамы. Потом облила ее из кадушки ледяной водой и, подождав пока та оботрется и оденется, снова отвела в келью, по дороге упомянув, чтобы девушка потихоньку начинала запоминать путь.
После этого Римьяна осталась одна. В стрельчатом окне играли лучи заходящего солнца и шкрябал голодными лапами ветер, но в комнату почему-то не влетал. И, несмотря на то, что окно никак не закрывалось, в келье было не особо холодно. Римьяна села на жесткую кровать под пологом. Некоторое время смотрела пустыми глазами на каменную стену напротив. А потом повалилась на тканое покрывало и в первый раз за все эти дни разразилась рыданием.
Ночь стояла очень тихая. Неслышно было ни привычных ее уху шорохов леса, ни завывания ветра. Даже шум моря сюда не долетал. Казалось, что когда затихли последние отблески солнца на облаках, звук вместе с миром погрузился во тьму.
Глава 6. Жрецы
– Скажи, ты ведь убил его? – спросил в один из вечеров соучастника по побегу Ригзури. Они уже несколько дней бродили по степям, стараясь удалиться от плантаций на безопасное расстояние и запутать возможные поиски.
Топорик только повернул грызуна на палочке-вертеле над маленьким костерком, запрятанном в ямке. А потом угрюмо сказал:
– Я бы и ее придушил, если бы она на пути попалась.
– Кого? – не сразу понял юноша.
– Дрянь эту расфуфыренную, которая нас купила, – и он крутанул добычу, хотя это было не нужно, – знаю я таких, как она – им принадлежат самые большие наделы земли в Государстве, и их голос звучит громче, чем других. А остальные либо прислуживают им за мелкую монету, либо вовсе…
– Но как это, я не понимаю… – сказал юноша, – в чем разница между нами, почему одних можно ловить, как зверей, в силок, и сажать на цепь, а другие свободны?
– Ну, брат… Смотрю я, ты совсем ничего не знаешь. И откуда же вы такие сваливаетесь?.. Свободны… Никто здесь не свободен. А что касается рабов, ну официально – это преступники, например… Но вот тебе вопрос – кто, думаешь решает, что есть преступление и каково наказание за него? И почему одно и то же преступление носит разные имена, если его совершают люди из разных сословий?
В тот вечер Ригзури не все понял из слов друга. Но почувствовал, что места, куда занесла его судьба, нравятся ему все меньше, если это, конечно, вообще было возможным после всего приключившегося.
***
Прошло уже довольно много дней их скитаний, когда они, наконец, стали безбоязненно разводить костер, не зарывая его в яму и не туша сразу же после приготовления пищи. В тот вечер они зажарили несколько пойманных грызунов и, напившись воды из ручья, сели у огня, как у маленькой импровизации домашнего очага, которого оба были лишены.
– Расскажи мне про жрецов, – попросил Ригзури товарища по побегу.
Топорик поднял на него взгляд зеленых глаз. Странный цвет для глаз, думалось Ригзури, таких людей не бывало в Лесах, впрочем, практически ничего, с чем столкнулся теперь Ригзури, не видел он на своей родине. Не мог он понять и мотивации живших на Равнине людей, поступавших с собственными сородичами так жестоко. Были ли они вообще людьми?.. Но любой из этих вопросов затмевала сила боли и вины. За сестру…
Небо озаряли мириады ночных светил. Вокруг царил треск каких-то насекомых, негромко похрустывали сучья в костре. Ночь казалась безмятежной в своей летней теплоте и легкой свежести. Но ее очарование было словно разорвано вопросом юноши, как будто скрежетом перстня о стекло.
– Что ты хочешь знать о них? – вопросом ответил ему Топорик.
– Кто они такие? Отчего власть их в этих землях так велика? И зачем им… девушки, – закончил он уже тише.
– Жрецы… хм… – Топорик поерзал немного, усаживаясь. – Как это лучше объяснить… Я говорил, что они правят здесь – это не совсем верно. Они являются мощной силой и поэтому обладают властью. Сила их особенная. Говорят, на ней держится мир. Я этого не знаю. Однако любой, выросший в этих землях, вряд ли поставит силу жрецов под сомненье.
– Если они – жрецы, – сказал Ригзури задумчиво, – они должны кому-то приносить жертвы. Кому? И что?..
– Я не знаю, – пожал плечами Топорик.
– Но почему их так называют?
Топорик снова вздохнул, ему явно не нравилась тема, однако он понимал, как это важно для юноши, и старался отвечать. Но объяснить то, чего не знаешь, просто с этим всегда живешь, было очень сложно, особенно человеку из совсем иного мира. Раньше Топорик не встречал людей, не знавших о жрецах. Они были квинтэссенцией этой земли, но с ними особо не взаимодействовали простые люди, о жрецах знали мало, больше догадывались. Порой жрецы покупали дорогие товары для Монастыря, но даже их поставщики мало что могли сказать о своих покупателях в бурых и серых плащах. Как становились жрецами, никто не знал, не знали и откуда они приходили. Обычно их корабли появлялись со стороны холодных морей. Воды там были непредсказуемые и дикие, и другие мореходы туда не ходили. Что было там, кроме холодного и бушующего свинцового моря? Но говорили, именно там и находился Монастырь. Об обитателях Монастыря знали еще меньше. Но по несчастливой случайности Топорику кое-что все-таки было известно. И, видимо, пришло время поведать об этих тяжелых воспоминаниях другу.
– Помнишь, я говорил тебе о своей матери, – начал бородач, проходя взглядом по лицу Ригзури и, видя его молчаливый кивок, опуская взгляд снова в костер.
– Никто толком не знает, зачем они забирают девушек и молодых женщин и по какому признаку их выбирают. Но я слышал, что существуют не только жрецы, а там, в холодных водах, куда они уходят, в Монастыре живут жрицы. Они не приходят обычно на материк, и неизвестно, что они делают. Однако раз в год жрецы приходят совсем на ином корабле, большем, и больше по числу. Они ничего не покупают. Они сопровождают нескольких персон в замок. Этот замок – принадлежит одному знатному вельможе из правящих. Я бы никогда, наверное, не знал обо всем этом, если бы не мой отец. Понятия не имею, как он изначально смог что-то выведать. Я тогда был еще совсем маленьким. Когда исчезла мать, мне было около трех лет. Год отец потратил на ее поиски. И каким-то образом он узнал об этой церемонии. Смог проследить, и найти возможность увязаться за ними.
Топорик перевел дух, встал и подошел к ручью, чтобы снова напиться. Ригзури ждал, боясь любым неверным словом или знаком спугнуть мгновение той важной для него откровенности друга.
– Он не рассказывал мне подробностей, да и я даже в более старшем возрасте не очень выспрашивал. Этой темы мы дома старались особо не касаться. Отец сказал мне тогда, что ему как-то удалось приблизиться к ним, когда процессия подошла к замку. Ров они преодолевали на лодках по трое. В одну из лодок зашли те двое, что были под сопровождением, и жрец. Отец настиг их в воде. Под плащами оказались две женщины. И одна из них была моя мать.
Топорик выдохнул и продолжил, стараясь быстрее расправиться с этой историей:
– Отец говорил, что, несмотря на внешнее сходство, это была словно иная женщина. Сопровождавший жрец даже не пытался отделаться от него, ни ударить веслом, отпугнув пловца от лодки. Возможно, он ждал приказаний. Но их не последовало. Отец назвал ее по имени, но та, что когда-то была его женой, посмотрела сквозь него, будто бы его никогда не было в ее жизни. Он оцепенел от увиденного. Вторая женщина кивнула слегка, и жрец продолжил грести. Отец с трудом выбрался на берег. Вернулся домой сам не свой. С тех пор с ним стало непросто общаться. Он сделался нелюдим. Впрочем, хлеб это ему добывать не помешало. Он был отменным кузнецом.
– Когда ты виделся с ним в последний раз? – спросил Ригзури неожиданно для себя.
– Давно, – ответил Топорик, – я ушел из дома, когда мне было шестнадцать.
Глава 7. Дни по уставу
Остров, на котором стоял монастырь, находился удаленно, окруженный ледяными клокочущими морскими водами. Здесь редко стояла спокойная погода. Черные волны перекатами неслись и разбивались о каменистые гребни островных отрогов. Это был небольшой скалистый участок суши посреди владений океана. Но, несмотря на непростые погодные условия, за стенами монастыря царил будто иной мир. Сюда не врывался холодный влажный ветер, а на грядках, возделываемых жрицами, росло все, что было необходимо для поддержания жизни в монастыре. Труд на земле являлся ежедневной обязанностью всех обитателей этих стен, вне зависимости от их ранга.
Расписание дня в монастыре было достаточно плотным. Вставали жрицы незадолго до рассвета. Утро проводили в упражнениях и созерцании своего внутреннего состояния и ума. Потом носили воду в резервуары, работали в саду. После завтрака часть жриц проводило время в библиотеке за обучением, часть продолжало работы в саду и огороде, потом они менялись. После обеда им предоставлялось несколько часов для отдыха или самостоятельного обучения. Эти часы Римьяна стала проводить за прогулками. Несмотря на то, что она находилась здесь еще совсем недолго, ее легко отпускали за стены монастыря.
К острову почти невозможно было причалить. Пристань располагалась в малозаметной с моря лощине между скал, но хорошо обозримой со стен монастыря. С этой нелегкой задачей справлялись лишь умелые монастырские мореходы на специальных кораблях, хорошо приспособленных для хождения в северных водах.
Во время одной из своих прогулок по обветренным скалам девушка зашла вглубь острова, где вдали от свирепых морских ветров, укрытых извилистым хребтом, поддерживая друг друга в мощи и великолепии, росли деревья. Римьяна сразу узнала эту гребневатую кору, трепет по краю волнистых листьев… Это были дубы! Да, те самые дубы, что росли на ее родине. Впервые за это время она увидела знакомые деревья.
После того, как девушка обнаружила эту небольшую дубраву, она стала каждый день приходить сюда. В любую погоду хотя бы ненадолго Римьяна старалась выпорхнуть из каменных стен и провести время среди казавшихся ей даже теплыми стволов исполинов. Она сидела под их кроной, обнимала жилистую шершавую кору.
Дни на острове тем временем становились холоднее и дождливее. Как и на ее родине, здесь имели место смены времен года. И солнце катилось к холодным дням. Но даже когда с неба сыпали колкие капли дождя, Римьяна, укрывшись плащом, уходила вечером в дубраву. Даже когда завывал ледяной ветер, срывая с ее родных деревьев желтеющие листья, девушка тихонько садилась под их сень, прижималась мокрой от дождя щекой к их шероховатой коре и закрывала глаза. В эти моменты она могла представить себя не здесь, на оторванном от всего мира острове, но, будто гуляя невдалеке от дома, присела отдохнуть под сенью деревьев. Зов ветра возвращал ее в реальность, и слезы прокладывали влажные дорожки по ее щекам.
По вечерам жрицы садились читать толстые в мощных переплетах книги. В зале горели свечи и светильники. Девушки учили новые странные языки, которыми были написаны эти книги. И необычные вещи, изложенные там. Какие-то из них Римьяне казались знакомыми, благодаря рассказам, слышанным еще дома, но многое было новым. Здесь она узнавала, в том числе, о географии и истории мест, где оказалась.
Римьяна всегда хорошо ориентировалась в лесу, даже на большом расстоянии от деревни. Детей леса достаточно рано отпускали бродить одних, зная, что до границ Леса они все равно не доберутся, а Лес и все поселения в нем дружественны. Девушка легко определяла части света, знала, как добыть пищу, оставшись одной на несколько дней в лесу. Старшины деревень немного рассказывали о тех землях, что лежат за пределами Леса, и о народах отделенных просветом Большой Равнины. Среди жителей лесов встречались и путешественники, которые уходили на годы, а вернувшись, рассказывали невероятные истории. Но раньше Римьяна не могла представить, как и где все то, о чем они говорили, располагалось в действительности. А здесь, в Монастыре, она познакомилась с картами, узнав, как можно отобразить гигантские пространства на небольших в сущности отрезах бумаги, ткани и выделанной кожи. Нритта объяснила новой послушнице, как читать их и разбираться в навигационных картах. Здесь было очень много изображений водных пространств и тонкими линиями нанесенных на них путей, по которым могли следовать корабли. Римьяна увидела, что ее родные леса простираются куда дальше на север, чем она предполагала, и чем кто-либо из ее знакомых мог заходить. Карты лесов не несли отметок деревень, а просто покрывали единым слоем пространство, зачастую совсем не размеченное. Видимо, тот, кто чертил их, не был хорошо знаком с этими землями. В противоположность Лесам, Равнина была достаточно подробно картирована, с точным нанесением всех поселений и крупных городов. В северных морях, куда лежал путь, через огибание западных берегов материка, отмечена была лишь одна точка суши – монастырский остров, в южных же, куда можно было добраться напрямую по морю от материка, в том числе от страшного портового города, где Римьяну разлучили с братом, лежал архипелаг и несколько отдаленных от него островов. Какие-то из них были столь малы, что отмечались практически точками. Обучение захватывало Римьяну, отвлекая ее от печальных мыслей.
Работа в саду и на огороде, которую выполняли все без исключения, даже Старшая Жрица, ничем в этом вопросе не выделяясь среди остальных, давала девушке возможность для раздумий. Но особенно тяжелыми бывали утренние и вечерние часы, когда все жрицы садились в общем зале и погружались внутрь себя. Часы проходили в молчании, и казалось, лишь воздух трепещет рядом с ними. Тогда Римьяна точно еще не знала, что они делали, сидя так неподвижно, а также какие практики жрицы выполняли в одиночку. Этого девушке пока не давали и не объясняли. Перед первым собранием в зале утром, после необычной разминки, которая, впрочем, Римьяне, привыкшей к активной жизни, давалась легко, Нритта подошла к ней и пояснила следующее.
– Пока просто садись поудобнее, можешь даже пока расположиться у стены. Отстройся, как на упражнениях, и для начала пробуй только наблюдать за процессом дыхания до мельчайших деталей. Опускайся вниманием в тело. Старайся улавливать движение жизни в теле, перемещению всех токов. Не волнуйся, если придут мысли, отвлекающие тебя. Заметив это, просто возвращайся к наблюдению.
И мысли приходили. Воспоминания. Мучения прошлых дней. Мысли о брате…
Порой Римьяне с трудом удавалось остаться на месте, чтобы с криком не выбежать из зала. Тяжелым было и вечернее время, когда девушка оказывалась одна в своей келье.
Старшая Жрица незаметно для девушки внимательно наблюдала за происходившим с ней, но никогда не вмешивалась. Что должно случиться – не минует: знала она.
Глава 8. Куда податься беглецу
Над степями возвышалась полная луна. Уже пол ее лика сменилось, пока они бродили по пространствам, где царствовали шакалы и вороны. Те терпеливо ждали, когда двое людей станут слабы и падут жертвами бескрайней степи, став кормом для ее обитателей.
– Надо все-таки решаться и пробираться к морю, – сказал в эту ночь Топорик, – нет нам другого пути. Здесь мы либо сами сдохнем, либо станем добычей каких-нибудь полоумных кочевников. Кто знает этот народ степей? А сами степи? Вряд ли нас сейчас активно ищут. Если сами не нарвемся, то и не поймают.
Ригзури не смотрел на друга, ему нечего было возразить, он не знал ни этих земель, ни людей, их населявших, но если его сестру забрали в то место, о котором рассказывал Топорик, то моря ему точно не миновать.
– Слушай. Я тебе не так и много рассказывал про мою жизнь. Но одно ты, наверное, уже уяснил, мне эти дела не в новинку… – Топорик подсыпал сухой травы в слабый огонек их костра.
Ригзури сдержанно кивнул, и бородач продолжал.
– Беглым рабам в этом мире не так много мест, куда податься. Однако я знаю таких ребят, которые тебе в зубы, как лошади, не смотрят. И лишних вопросов не задают. А ценят тебя честно, по твоему делу. Причем ценят золотой монетой. Я бывал с такими ребятами. Они лихие, но с теми, кто с ними честен, тоже честны. В свое время я немало лет провел в море среди их братии. И если бы обстоятельства не изменились, то возможно был бы там и сейчас.
– Или был бы пошел на корм морским рыбам… – добавил Ригзури, начиная понимать, к чему клонит его друг.
– Или так. Но все лучше, чем сдохнуть от кнута надсмотрщика! – парировал тот. И с усмешкой добавил: – ты спрашивал меня о свободе. На берегу ее точно нет.
– Хочешь сказать, что она есть среди разбойников? Не так ли ты впервые попал под кнут надсмотрщика?
– Слушай, выбор у тебя все равно небольшой. А ты как попал? Разбойники не всегда те, кого так называют… А тот, кто тебя и сестру твою на площадь отправил, в этих землях разбойником не зовется. Смотри, загадка какая… Так вот я не вижу зазорного, чтобы при случае подобной дряни и живот подпороть… Что глазами своими светлыми меня буравишь? Не поквитался бы с таким за сестру? Я вот поквитался так с одним… – он зло отвел глаза, а когда он снова посмотрел на юношу, во взгляде бородача было больше печали, – думал защитить, думал, семью заведем… Да что уж там. Не вышел из меня человек семейный, вышел – бродячий. Видать, так уж суждено – одним мельницу крутить – другим пыль месить.
Он замолчал. От грызуна на костре слегка пахло горелым. Они сняли добычу с палки и разделили.
– Хорошо, – сказал Ригзури после скромной трапезы, – к тому же… если ее увезли морем…
– Правильно. Думаешь, как найти сестру?
– Да, – сказал Ригзури, смотря, как догорает трава в костерке.
– Мы попробуем, – и Топорик положил ладонь на плечо другу, – Обещаю тебе.
Ригзури поднял на него глаза и слабо улыбнулся:
– Спасибо.
Наутро они выдвинулись обратно к побережью. Это было рискованно, так как здесь их могли заметить и опознать как беглых рабов. Но Топорик знал, что делал. Они пробирались к окраине портового города. Там в бедных кварталах можно было относительно безопасно завербоваться на полуофициальное судно, а с ним добраться до южных островов, где, как рассказывал Топорик, уже совсем другие законы. И там можно будет попасть и на пиратское судно.
Ригзури этот план казался достаточно иллюзорным, но поскольку иного он предложить не мог, то придерживался рекомендаций друга. Под покровом ночи они договорились с одним корабелом пойти на его судно матросами. Тот лишних вопросов не задавал, скорее всего, понимая ситуацию. И, возможно, именно поэтому он не собирался в дальнейшем платить им обещанную сумму, считая, что и так оказал им услугу, давая возможность уйти с материка. Вначале их отправили на погрузку. Когда же пузатое потрепанное судно простилось с берегом, им досталась самая тяжелая работа.
Как только они отчалили, Ригзури сразу вспомнил, почему с самого начала что-то внутри него сопротивлялось этому плану. С первой же качкой у него началась тяжелая морская болезнь. Но на этом судне матросам было не до слабостей. Либо работаешь, либо за борт. Топорик добыл какой-то едкий корень и давал ему жевать время от времени. Даже от маленького укуса у Ригзури крутило желудок, однако тошнота отступала. Неизвестно, к чему бы привело двух спутников это плаванье. Возможно, вскоре кто-то из них за лишний взгляд или словцо попал соседу под нож, или просто бы помер от какой-нибудь болячки в грязном трюме, питаясь червивыми сухарями и гнилой водой. Но одному странному стечению обстоятельств предстояло изменить судьбу этого судна и его команды.
Корабль шел своим обычным курсом, везя незамысловатый груз с материка на ближайший из южных островов. Такие суденышки редко становились объектом внимания морских искателей удачи, да и так близко к Материковому Государству вольная братия не часто рисковала подходить. Однако погоня за знатно нагруженным торговцем привела двухмачтовый легкий пиратский корабль к материку куда ближе, чем капитан того судна планировал. К тому же корабль был слегка потрепан прошедшим ночью штормом. И настроение у капитана и его команды было скверное. Догнать казавшуюся такой уже доступной добычу не представлялось возможным. Торговцу посчастливилось ускользнуть от них под прикрытием грозовых облаков и шквального ветра. Пора было поворачивать в более безопасные воды да с пустыми руками.
Как раз когда капитан размышлял об этом досадном обстоятельстве, ему донесли, что замечены туго натянутые паруса идущего на попутном ветре суденышка. Это было хоть и слабое утешение, но все же что-то. Капитан сразу скомандовал переложить галс и выйти наперерез добыче. Несмотря на то, что пиратам пришлось идти почти в бейдевинде3, корабль, обладавший хорошим парусным вооружением и быстроходностью, стал неумолимо приближаться. Этот маневр не остался незамеченным на стареньком судне. Там спешно поднимали все дополнительные паруса. Но еще до того, как они успели развить хорошую скорость, прозвучал первый залп, снесший часть левого фальшборта, следующий же залп обрушил на матросов обломки рей, и опасный треск возвестил о скором падении грот-мачты.
На судне, где оказались двое беглых, шли далеко не военные, и отнюдь не смельчаки. Поэтому сразу после абордажа они сдались. Все ценное содержимое было быстро перегружено на пиратское судно, а команде отдана шлюпка и бочка воды. Дальнейшая судьба этих людей пиратам была не важна. Покореженный и лишенный большей части рангоута бриг так же не привлек интереса предводителя пиратов и подлежал затоплению.
Уже перед уходом с завоеванного судна произошло странное событие, заинтересовавшее капитана. Из толпы угрюмых грязных моряков, готовящихся к спуску в шлюпку, вышли двое. Они отличались горделивой и твердой походкой. Это привлекло внимание капитана, и он сделал движение рукой преградившим им путь пиратам. С будто бы равнодушным видом миновав пиратов, двое оборванцев прямиком двинулись к капитану. Эта дерзость вызвала усмешку на лицах нескольких морских бродяг и легкое недовольство на лицах других, но по распоряжению капитана никто не препятствовал.
Один из них был невысокий загорелый коренастый мужчина в потертых штанах из мешковины и драной рубахе. Рыжая борода скрывала часть его загорелого и обветренного лица, а волосы были заплетены в засаленную косицу. Мужчина слегка прихрамывал, но шел бодро. Рядом с ним, чуть бледнее, но тоже загорелый, шел белобрысый юноша. Он смотрел прямо и твердо на капитана глазами цвета штормового моря. Двигался легко и грациозно, словно лесной кот.
– Это что еще за выступление?! – воскликнул капитан пиратского судна. Среднего возраста крепкий мужчина, закаленный в морях и сражениях, он грозно, но в душе с одобрением, смотрел на подошедших.
Рыжебородый мужичок заговорил первым:
– Мы хотим присоединиться к братству! – без лишних предисловий заявил он, – я и мой друг – опытные моряки. Надо будет – хоть с морским змеем сладим!
Капитан только хмыкнул. Члены команды, что были неподалеку, гулко расхохотались.
– Раз вы такие смельчаки, – сказал капитан, – то как окончили свой путь на этой посудине?
– А ты что, всегда на этой красотке что ли плавал? – не смущаясь, ответил коренастый. – Я-то гляжу, теперь на южных островах верфи никак появились!
Капитан хмыкнул еще раз, но уже одобрительней.
– Ладно, полезайте на борт, посмотрим, на что годитесь. Но если вы окажетесь не теми, за кого выдаете себя, живо на корм рыбам отправитесь!
Глава 9. Инициация
Девушка лежала на кровати не двигаясь, мерно дыша, и только открытые глаза, взгляд которых утопал в закатном сиянии, выдавали в ней бодрствующую.
Взгляд ее хоть и был приковал к неспешному течению облаков за окном, уносил вовсе не к мирному дыханию природы на закате дня, а совсем к иному закату, где два молодых всадника гнали во всю прыть своих коней по склону. Впереди лежал лес. Толстые стволы, казалось, сплетались на самых приступах к зеленной массе листвы и ветвей, но сквозь эти дебри проглядывала дорога.
Ветер хлестал по разгоряченным лицам всадников.
– Тебе меня не обогнать! – Крикнула девушка и рванула всем телом, будто бы желая своей внутренней энергией слиться с конем и ветром.
Как хорошо помнила она этот момент… Лицо брата в потоках ветра его волос, выбившихся из косы, грозно сопящего под ним коня… как они остановись у самой кромки леса, и влажный воздух прелой листвы и почвы заполнил их ноздри, охлаждая капли пота, выступившие на телах. И как явственно помнила она цвета закатного неба, сиреневый сумрак, наползающий мрак леса…
Они только успели достигнуть поселения в тот день.
Девушка на кровати на мгновение прикрыла глаза. Теперь к ней пришла иная картина. На алой от солнечных лучей поверхности век она видела всполохи мечей, искаженные сражением лица…
Она не хотела уходить, хоть брат и кричал ей. Она видела его окруженным, но не могла пробиться к нему. Ничего больше перед собой не замечая, кроме его исчезающей под ударами фигуры, она отбивала клинком подходящих, кричала, но не слышала ни своего голоса, ни криков дерущихся, ни лязга мечей… как будто под водой, в этой гулкой тишине она двигалась к нему… или пыталась двигаться. Потом брат упал. И она его больше не видела. Больше никогда…
Он приходил к ней лишь во снах, странных полуреалистичных снах, как теперь, или воспоминаниях.
В дверь постучали. Римьяна села на кровати и устремила до того отсутствующий взгляд на вошедшую. Крепко сложенная, как несгибаемое ветром дерево, на пороге стояла женщина в бурых одеждах.
– Сестра Мелисса, Вас ждут в библиотеке, – на местном языке Мелиссой называли потерянную. Но Римьяна еще помнила, как ее зовут.
Они спустились по узкой каменной лестнице до одного из темных коридоров, переплетавшихся, как кишки, в утробе монастыря. Это мощное здание могло бы служить непобедимой военной цитаделью. И возможно, именно поэтому на него никогда не покушались, а может быть, все дело было в живущих в нем женщинах. Со жрицами даже правитель и разбойник обходился бы, по меньшей мере, настороженно.
Названная Мелиссой шла немного позади от жрицы. Обе весь путь хранили молчание. Жрица шла быстрым уверенным, но не широким, шагом, длинные одеяния ее спадали почти до самых каменных плит, по которым она ступала. Мелисса смотрела пристально ей в спину. Она пыталась отогнать на задворки памяти видения прошлого. Сейчас это было бессмысленно – все эти воспоминания и сны, что они теперь могли значить? Она здесь, а внешний мир навсегда потерян для нее, как потерян брат. Ничто больше ее там не держит, впрочем, и здесь.
Они подошли к высоким деревянным створкам дверей. Жрица постучала, распахнула двери и, впустив внутрь следовавшую за ней, с поклоном закрыла их. Римьяна не раз бывала в этом помещении с высокими потолками, стенами, устланными книжными полками. Зал наполнял запах тысяч сгоревших свечей. В глубине, у стола в окружении ореола зажженных светильников, в кресле сидела Старшая Жрица.
Женщина сделала легкий жест рукой, и девушка подошла и села рядом. На самом деле Жрица была в летах, но совсем немногие морщины поселились на ее лице. Оно хранило суровость, отстраненность, но в то же время в его чертах, а может, взгляде было что-то проникающее, заставляющее смотреть на нее неотрывно.
– Ты уже три луны живешь среди нас, – сказала она. – Пришло время тебе решать.
Пришло время определить ее судьбу – остаться простой послушницей на последующий год, спокойно исполнять ежедневные труды, прислуживать на простых церемониях и потихоньку учиться, оставаясь не связанной обетом, или принять первый круг служения. Она прекрасно знала, какого выбора от нее ждет Жрица. Та видела в девушке сильную и умную женщину, способную достичь многого. Если она выберет второе, то начнется серьезная учеба и погружение в суть их жреческого пути, а не простое повторение ритуалов, как в случае послушницы. Но такой выбор должен был осуществляться осознанно. А той, что называли Мелиссой, было все равно.
Девушка молчала.
– Ты никогда не рассказывала мне, как попала на невольничий рынок. Я же не стану расспрашивать тебя об этом. Но скажу вот что: как бы ни была велика твоя боль, и она когда-нибудь пройдет. Ты молода и сильна, и жизнь твоя продолжается. Однако, если ты дашь себе утонуть в прошлом, это равносильно тому, что жизнь твоя закончилась тогда, еще до нашей с тобой встречи. Как жрице Ордена Единства Стихий, мне доподлинно известно, что никакое событие не случайно. И если наша встреча состоялась, то ни для тебя, ни для меня она не пуста. Поверь, я бы не стала тратить время на пустое.
Жрица смотрела прямо в глаза молодой девушке. Она видела в этих глазах цвета грозового неба твердость и намеренье. Этот взгляд ей был так знаком.
Однако девушка не собиралась отвечать ей согласием. Слова проносились мимо, как вихорьки на реке. Эта река уносила ее все дальше и дальше…
Уже вечером после ритуала зажжения ночного огня, Римьяна с облегчением удалилась в свою келью, подошла к окну, вдыхая влажно-леденящий воздух, напитанный шелестами и криками ночных созданий, и повалилась на колени, упершись лбом в холод каменной стены.
За окном через сумрак вечереющего неба прорвался холодный осенний дождь. Мелкие, не частые пока, капли взбрызнули каменную поверхность перед окном. Римьяна подняла голову. Некоторое время она вглядывалась куда-то вдаль, а потом быстро накинула плащ и тихонько вышла из комнаты.
На ночь двери Монастыря запирали. Однако Римьяна знала обходной путь, через калитку в скалах. Иногда некоторые жрицы ночью покидали стены монастыря. Об этом Римьяна узнала, увидев однажды, как это делала одна девушка, недавно сменившая серый плащ на буровато-коричневый. Та объяснила, что это нужно для каких-то ритуалов, которые для Римьяны пока все равно не актуальны. Но девушка запомнила, где находилась потайная калитка.
Теперь тихо добравшись до места, она надеялась найти ее незапертой. Маленькая дверка под лестницей подчинилась девушке, и никем не замеченная, молодая послушница покинула стены Монастыря.
Внутри нее крутился клубок чувств. Горечь от потери брата, дома, семьи. Отчаянье и боль, притупленные на время, сейчас вздыбились новой волной. Все казалось абсолютно беспросветным. Она бежала по знакомой тропе к сердцу острова. Надеясь, что обняв родные дубы, она сможет хоть немного приглушить бушевавшую агонию сердца. Но оказавшись там, она почувствовала лишь усиление этого кошмара. Касаясь коры деревьев, она почти воочию наблюдала призраков прошлого. Уходили во тьму небытия тени ее родных, таяла в ледяном ветре ее деревня, и последним, растворяясь во мраке, застилавшем сознание, вспыхнул и исчез образ ее брата – его серо-голубые глаза, ласково смотрящие на нее, стали неимоверно далеки, пока не пропали совсем. В глазах Римьяны на мгновение потемнело, и она упала на колени перед мощным узловатым стволом. Дождь усиливался. Грязь, размываемая его потоками, пропитала одеяние девушки. Но ей было все равно. Ее глаза затуманили слезы, и клокотали в груди рыдания. Вдруг она поднялась. Безумным взглядом своих некогда лучистых глаз обвела деревья вокруг себя и бросилась прочь через дубраву. Спотыкаясь о валуны и корни, мчалась она к другой оконечности острова. Не замечая падений, разорванного на коленях платья, ссадин и крови на ладонях и исцарапанном лице, она бежала что было сил. Отрывистое дыхание вырывалось паром из ее губ.
Выскочив на открытое пространство, она замерла. Впереди до самого серого горизонта простиралось бескрайнее море. Свинцовые воды мерно катили гребенчатые волны. Внизу, у самых ее ног, обрывались скалы. Торчали зубья валунов, захлестываемых морским владыкой. Беспощадный ветер хлестал ее рассыпавшиеся и промокшие волосы по щекам и обливал ледяным дождем.
Тогда Римьяна набрала полную грудь воздуха и закричала. Этот крик мало походил на человечий. Это был рев, вырвавшийся из самого ее сердца, и слившийся с ревом волн. Он клокотал на их гребнях и разбивался вместе с ними о скалы. Потом девушка раскинула в стороны руки, вся вытянулась, прогнув слегка спину, будто пытаясь улететь, и поднялась на самом краю обрыва на носочки. Она прикрыла глаза, какое-то время балансируя так. Как будто почувствовав что-то, усилился ветер и теперь напрямую бил девушку в лицо. Мокрые волосы развевались в стороны, как и разодранное одеяние.
Перед закрытыми глазами Римьяны вдруг разлилась вспышка теплого света, будто луч уже зашедшего солнца пронзил поверхность грозовых туч и ударил прямо в нее. Это продолжалось несколько мгновений. Она не почувствовала, как ее тело сместилось еще немного вперед. Этого изменения хватило для нарушения равновесия и чтобы и так меленькая опора ее пальцев перестала быть ею. Всего миг, и хрустнули кости, встретившись с камнями побережья, и мир померк.
Ледяные волны и дикая боль заполняли все ее существо. Искалеченное тело лежало внизу, под обрывом, среди камней, куда время от времени долетала соленая вода.
Все частицы ее жизни были заполнены болью. Потом по всему телу пошел сильнейший жар, как при лихорадке, и последние капли сознания покинули его.
Вместо сознания пришло нечто иное. Все существо ее будто залило солнце. Оно говорило с ней. Оно спрашивало ее. «Кто ты?»
Но девушка не могла отвечать. Сознание ее полностью растворялось в этих вопросах. Римьяны больше не было. Ее на самом деле никогда не было. А был лишь этот безграничный свет. Или это была безграничная тьма?
Все пространство то заполнял нестерпимый ужас, сжимавший все до одной лишь точки. То расширявшееся и заполнявшее все светом чувство безграничной любви.
Внутри нее булькали, как пузырьки, отдельные части чего-то, что раньше она считала своим. А сейчас это было не больше чем осенние сухие листья, гонимые ветром. Ее как будто разобрали на тысячи мелких составляющих, ее мыслей, желаний, страданий, суждений… И ничего из этого ей не принадлежало. Но кому это ей?
Не было ни того, кто мог задать этот вопрос, ни того, кто мог ответить на него, ни того, кто бы мог услышать этот диалог. Не было ничего. И было абсолютно все. Все? Что?..
Жар охватил ее тело. Огонь разливался по нему. Ледяная вода заполняла ее жилы, лед сковывал ее сердце. И оно перестало биться.
Дождь превратился в снежинки. Они кружили над распластанным на камнях телом и не таяли на нем.
***
В монастыре не сразу заметили исчезновение послушницы. Странная тревога и дрожь вдруг пришла в тело Старшей Жрицы, когда она читала в своей келье. Через мгновение женщина поднялась и прислушалась, полностью погрузившись в свои ощущения. И тут же послала за Нриттой. Та прямиком отправилась в комнату к сестре Мелиссе, и сразу сообщила Жрице об исчезновении девушки. Все старшие и сильные жрицы были подняты на ноги. Они достаточно быстро почувствовали месторасположение умирающего тела.
Когда удалось добраться до обрыва и с помощью веревок спуститься вниз, им открылась страшная картина. На камнях лежало изуродованное женское тело в обрывках окровавленных одеяний. Руки, неестественно вывернутые, походили на переломанные крылья хищной птицы. Глаза, широко распахнутые, с расширенными зрачками, словно совиные, с замершим взглядом, направленным в небо.
Старшая Жрица подала знак остальным отойти, после чего опустилась на колени подле девушки. Женщина положила теплую ладонь ей на грудь и закрыла глаза. Мысленно погружаясь внутрь грудной клетки, Жрица почувствовала еще теплую сердечную мышцу, сведенную спазмом холода. Она не отрывала ладони от тела девушки, наполняя его теплом. Мышца отчаянно дернулась, вытолкнув волну крови. Та быстро побежала по окоченевающим сосудам. Снова сжалось и толкнуло… И еще…
Девушку очень бережно перенесли в монастырь. Всю ночь Жрица провела подле нее, не отрывая горячих ладоней от тела девушки. Но даже Старшая Жрица не была всемогущей, чтобы излечить такие раны.
Всю ночь бушевала стихия. Вьюга вперемешку с дождем метались по всему острову, как будто желая сорвать все живое и неживое с его поверхности.
***
Тепло и свет заполняли все. Абсолютно все. Ничего не существовало, кроме Него. Кроме кого?.. Пространство видоизменялось. Возвращалось чувство тела, воздуха, его прикосновения к коже, одежде со спекшейся кровью… Свет лился из окна прямо на лицо. Подле кровати, полусидя на полу, положив голову на край кровати, спала верховная Жрица.
Эта ночь стоила той большой борьбы. Но она осознанно пошла на нее, она знала, что не нарушает сейчас Закона. И не возвращает ничего из того, что должно было уйти. Жизнь не уходила из тела целиком. Но заставить снова функционировать почти умершее тело было задачей не из легких, даже для нее. Теперь уже тело девушки само восстанавливало силы.
Сознание полностью пока не вернулось к Римьяне – лишь первые смутные ощущения телесности. Но свет остался в ней. Впрочем, он там был всегда. Теперь же осталась и память о нем.
Глава 10. На «Аурелии»
Первое время Ригзури никак не мог привыкнуть к ритму судна – поднятию тяжелых парусов, переброске стакселей, когда на повороте стоило немного помедлить, и ветер уже рвал из рук канат, надувая парус с другой стороны. Здесь все решала слаженная работа. Каждый должен был четко знать, по какой команде где оказываться, и с какими снастями работать. Порой юноша не успевал отдышаться, как галс перекладывали снова. Они часто шли зигзагами, маневрируя вдоль береговой линии островов. Именно так вероятнее всего можно было подцепить хорошую добычу.
Ригзури приходилось труднее других, ведь он ничего не смыслил в принципах движения парусного судна, ибо за канатами не видно всего маневра. Но однажды Топорик нарисовал на палубе пальцем вымышленный круг и объяснил внутри него позицию ветров, а ладонью, изображая движение корабля, – принцип основных маневров. В свободные моменты Ригзури приглядывался к такелажу, пытаясь самостоятельно разобраться, куда идут какие снасти и что они перемещают или поддерживают. Дело пошло на лад, когда его впервые отправили на мачту. Высоты он не боялся и искусно взлетел вверх. Словно дикое лесное животное, юноша карабкался по снастям. Взлетая бесстрашно на самый топ, он вглядывался вдаль ястребиным взором и сразу оповещал о появлении ничего пока не подозревающего корабля.
Капитан корабля, носившего имя «Аурелия», был человеком проницательным и имел немалый опыт пиратской жизни. Он обладал чутьем и мог определить, когда риск был оправдан, а когда нет. Хорошо зная лоцию торговых путей, он пользовался потаенными бухтами островов, чтобы появляться перед противником незамеченным. И предпочитал не искать добычи далеко в открытом море. Слишком велика была вероятность оказаться сраженным непогодой, а не пушками противника. Капитаны торговых судов, впрочем, тоже понимали это. Поэтому, выбирая из двух зол, чаще все же выбирали идти не слишком далеко от берегов, надеясь проскочить опасные участки и как можно быстрее оказаться под защитой орудий торговых портов. Однако быстротой и маневренностью торговые суда и не отличались. Пытаясь создать судно как можно вместительнее для перевозки товаров, приходилось в силу конструкции, а потом и веса, жертвовать скоростью. Пузатые и неповоротливые парусники оснащали обильно прямыми парусами, стакселями меж мачт, и даже ставили вспомогательную мачту на бушприт. Но и это зачастую не помогало им сбежать от вертких и маневренных, как правило, некрупных пиратских кораблей. Так и корабль, на котором оказался Ригзури, был невелик и притом почти полностью оснащен косыми парусами, что придавало ему маневренности и возможности использовать даже несильный или почти противоположный ходу корабля ветер. Однако в силу этой же конструкции судна капитан «Аурелии» не стремился встречаться с крупными кораблями в открытом море.
На борту находились орудия, о существовании которых Ригзури раньше не подозревал. В лесах, где он жил, оружием дальнего боя, впрочем, на его памяти используемым только на охоте, был лишь лук. Здесь же стояли крупные металлические орудия, стрелявшие тяжелыми шарами и с помощью огня. В крепости портового города, где его продали в рабство, тоже находились подобные. Но Ригзури там не был и тем более не видел их в действии. Однако вскоре ему представился такой случай, но уже находясь на нападавшем, а не атакуемом, корабле.
Запал первого же сражения захватил юношу. Кровь неслась по жилам, как горный поток. Он почти смеялся, когда сталь лязгала в соприкосновении его сабли с саблею противника. В какие-то моменты жизни на корабле Ригзури вдруг забывал про все, ловко взбираясь по вантам, как дикий зверь. Его больше не пугала ни качающаяся палуба, ни бескрайнее водное пространство вокруг. Снасти и рангоут стали его деревьями. Щебет птиц лесных сменили крики морских и шум волн. Бег корабля, скрип снастей, столкновение судна борт о борт и свист абордажных крючьев! Это забирало его боль. Это давало отдых, хоть на время, от гнета вины и мук потери. Внутри него пробуждалось дикое необузданное ощущение свободы. Впоследствии оно даже пугало юношу – так мало контроля было в этом чувстве, оно пробивало, словно паводок, бобровую плотину, и несло щепки далеко-далеко. Морское необъятное пространство, бесчувственное, безжалостное к человеческой жизни, унесшее его сестру, сейчас дарило ему ощущение свободы, которой он не знал раньше, даже в близких его сердцу дремучих лесах его родины.
***
Капитан «Аурелии» быстро заметил белобрысого юношу, поначалу выглядевшего несмышленышем, однако вскоре показавшего расторопность на корабле и отличившегося ловкостью и яростью в первом же из морских сражений. Другой подобранный ими мужчина обладал умениями не только справного вояки, но и превосходного шкипера. Капитан подозревал в молчаливом бородатом мужичке бывшего пирата. Тот не зря носил свое прозвище, искусно орудуя топором в ближнем бою. Также бородач великолепно ориентировался по звездам и разбирался в маневрах. Теперь те, кто поначалу казались капитану незначительным прибавлением к команде, зарекомендовали себя как ценное приобретение для его судна.
И чтобы заручиться их желанием продлить свое пребывание на корабле, после первого же боя Капитан велел выдать им хорошую награду из вырученного с торгового толстяка-суденышки. Добрый шкипер и дерзкий в бою и на снастях мальчишка, к тому же обладавший орлиным зрением, были в цене для пиратского судна.
До Южных островов бывшим беглецам предстояло добраться уже как часть команды и братства. Но Ригзури еще мало представлял себе, какую жизнь это сулило ему.
– Для новичка ты неплохо держишься, – сказал ему во время одной из вахт Капитан.
Ригзури вначале хотел возмутиться, но потом понял, что бесполезно покрывать очевидное. Он молча кивнул в ответ.
– И для беглого раба слишком уж… – хмыкнул капитан, – как тебя занесло в такую жизнь?
Ригзури продолжал наблюдать горизонт. Ему пока не было ясно, насколько стоит быть откровенным с этим человеком.
Капитан погладил свою темную бородку.
– Ну что ж. Не хочешь, не отвечай. Что мне за дело до твоего прошлого, в конце концов? – и он ухмыльнулся. – Учти, братством мы неспроста называемся. Сюда не от слишком хорошей жизни попадают. Но даже у воров и убийц есть свой кодекс чести. Если так, конечно, можно сказать в нашем случае.
Ригзури повернулся к нему. С морщинистого обветренного лица на него смотрели озорные мальчишеские глаза. Глаза о многом могли сказать Ригзури. И потому Капитан вводил его в недоумение. Как у человека, за которым, наверняка, стоит немало мертвецов, может быть такой юный взгляд? До этого момента Ригзури посчастливилось не стать убийцей. В своем первом сражении он дрался неистово и отважно, но старался лишь обезвредить противника, а не убить. В Восточных Лесах убийство человека считалось тяжелым преступлением против собственной природы. Их земли были обширными, и деревням хватало места и пищи, так что в войнах не было надобности. Однако здесь на Равнине и в море, по-видимому, дела обстояли иначе.
Ригзури продолжил некоторое время удерживать взгляд Капитана, подробнее вглядываясь в него.
Как будто читая мысли, тот сказал:
– И что же ты хочешь увидеть, малец? Всю мою жизнь в одном взгляде?
– Вряд ли хотел бы, если бы даже и мог, – грустно ответил Ригзури. – Я мало знал об этих местах до того как попал сюда, но чем дальше, тем больше я сожалею о полученном знании. На моей родине люди взаимодействуют иначе.
– Видно, там живут какие-то иные существа! – хмыкнул Капитан, – я столько разных людей за жизнь повидал, и все они в целом мало отличались друг от друга. Как же ты попал сюда к нам?
– Не по своей воле… – ответил Ригзури.
– Почему не вернешься тогда?
– Не могу. Есть то, что я должен сделать. И без этого вернуться я не могу, а может, и вовсе…
– Но ты не планируешь надолго задержаться среди нашей братии?
– Напротив. Для того, что я должен сделать, мне нужно не только не оставлять вашу науку, а совершенствоваться в ней.
– Вот и славно! – Капитан похлопал юношу по плечу и отправился в каюту.
Ригзури остался на посту. Этот разговор заставил его задуматься. Как получилось так, что люди лесов почти не пересекались с остальными? Ведь вот он на деревянном корабле. Откуда бралось это дерево? Значит, люди равнин где-то рубили леса и скорее всего взаимодействовали с их жителями, но в своих лесах он такого не встречал. Возможно, их родичи, к которым они тогда держали с сестрой путь, жили иначе?
Глава 11. Жрица Мелисса
На остров спускалась зима. Дожди сменились мелкими колкими снежинками. Лужи покрыла ломкая корка льда. Близость моря и ветра не давала снежинкам собраться в мягкие белые подушки, как в лесах на материке, где выросла Римьяна. Однако в дубовой роще и кое-где между кривыми деревьями скапливались белые прогалины зимы. Холодный ветер перестал так активно свирепствовать, как в конце осени, но был все столь же холоден и недружелюбен. Казалось, именно он и являлся истинным хозяином Острова. Завывая у монастырских окон, он будто старый волк облизывал зубы, говоря: «я был тут до вас, и буду, когда вас тут не будет». На территорию монастыря вход ему был закрыт, и потому оставалось только скалиться, бродя вдоль стрельчатых башенных окон.
За одним из таких окон, на невысокой кровати под пологом лежала юная девушка. Она почти не могла двигаться и только слушала, как за окном ноет старый волк – ветер, и смотрела на призрачные обрывки серых облаков, которые он гоняет по небу – все, что она могла углядеть в стрельчатом проеме окна. От каждой попытки двинуться тело пронзительно ныло, и боль прожигала его. Однако через эту боль она была способна чувствовать конечности, что было немаловажно. Травмы, которые молодая послушница получила при падении, были очень серьезны. И даже Старшая Жрица не могла пока сказать, восстановится ли девушка полностью.
Но Римьяна не испытывала страха. Возможно, сознание не до конца вернулось к ней, и она не понимала, что с ней в действительности произошло. Из этого состояния она иногда выныривала в бодрствование, где существовал лишь клочок неба в стрельчатом окне и боль. Но чаще Римьяна спускалась на иные уровни существования, пытаясь приблизиться к тому свету, что заполнял ее перед приближавшейся смертью. Она растекалась мягким теплом внутри своего тела, проходя изломы и трещины, заполняя их и все тело светом. Единственным ритмом, который она осознавала, было ее дыхание, но и оно порой исчезало, оставляя девушку в полной тишине.
В бодрствующем состоянии она почти не принимала пищи и пила лишь немного воды. Неизвестно, что поддерживало в ней жизнь это долгое зимнее время. Однако ближе к началу весны, приход которой на северном острове достаточно долго можно было счесть незамеченным, девушка вдруг подала более активные признаки жизни. Ранним утром, когда Нритта пришла проведать послушницу, она нашла ее сидящей на кровати. И, не успев подойти, Нритта увидела, как та, что в конце осени лежала изломанная и искалеченная внизу обрыва, поднялась на ноги. Девушка ступила несколько шагов, но тут колени ее подломились, и она рухнула в объятья подбежавшей сестры. Нритта удержала ее и хотела помочь добраться до кровати. Но Римьяна лишь отрицательно покачала головой и, опершись на жрицу, снова выпрямилась и с трудом, но решительно двинулась к двери.
Девушка выглядела ослабшей. Многие мышцы подверглись атрофическим процессам вследствие долгого бездействия. Однако она совсем не казалась сломанной, и на человека, получившего травму позвоночника, никак не походила. Многие раны за это время затянулись, оставив лишь слабые рубцы.
Жрицам Ордена было известно искусство врачевания и самоврачевания, но Римьяна была еще новичком в подобного рода вещах. Да и мало кто из опытных жриц смог бы быстро восстановиться после столь серьезных травм.
До катастрофы Римьяна находилась на том этапе обучения, когда еще мало что объясняли. Послушницы просто проходили положенные ритуалы и практики и изучали писания. Жрицы считали, что многое не имеет смысла объяснять, пока нет соответствующего опыта. И для начала необходимо наработать его регулярной практикой и получить общие знания. Тот же опыт, который Римьяна обрела на раннем этапе, для Старшей Жрицы свидетельствовал о готовности девушки двигаться дальше.
Нритта вошла в просторную комнату, уставленную книжными стеллажами. Подле одного из них рядом с окном стояла Старшая Жрица. Ее силуэт в темном одеянии слегка терялся на фоне высокого узкого окна, за которым сгустились сумерки. Рядом с этой миниатюрной женщиной Нритта казалась еще более крупной и рослой. У нее было смуглое лицо, крепкие руки, привыкшие к работе в саду, и спокойный взгляд. Старшая Жрица повернулась к ней, внимательно изучая ее лицо совиным взглядом. Казалось, в этих желтоватых с прожилками глазах отражался огонь всех светильников, хотя сейчас в комнате горел лишь один. Они напоминали янтарь, который мог снова стать смолой при любом удобном случае. Тихая и спокойная, как давно потухший вулкан, она хранила в себе незастывшую лаву. И эта мощь чувствовалась, так что ее хрупкое телосложение не могло обмануть присутствующих рядом с ней.
Но Нритта и так знала, на что способна стоящая перед ней. Она знала жрицу с тех времен, когда та еще не занимала высокого поста. Она знала ее с тех времен, как сама юной послушницей прибыла в монастырь, а молодая жрица сестра Наттья присматривала за ней, как она сейчас присматривала за сестрой Мелиссой.
– Значит, она поднялась с постели, – было не совсем ясно по тону, спрашивала ли Старшая Жрица или вопрошала. Нритта кивнула.
– Она провела полдня в саду. Ходила, даже немного помогала. Пила воду и немного ела уже.
