У самой змеи не вышло бы прошипеть лучше, чем это сделал Моэраль.
Райсен кивнул.
– Я поступил, как должно.
Он бы добавил что-то еще, но Моэраль не имел намерения слушать. Повернувшись к Молдлейту, он холодно сказал:
– У нашего договора появился еще один пункт. Вы выдаете мне лорда Хорти Райсена.
И тут Молдлейт кивнул. Моэраль, ожидавший отказа, открыл было рот для возражений… но события понеслись вскачь.
Райсен, с момента входа Вардиса в кабинет по-видимому опасавшийся чего-то подобного, бросился к окну. Сунувшийся было к двери Сольер, ожидавший, что Хорти бросится к единственному выходу, грязно выругался. Ирвинделл устремился было бегущему лорду наперерез, но времена его молодости прошли – беглец оказался намного более резвым. Швырнув под ноги метнувшемуся от двери стражнику стул, он одним махом взлетел на подоконник, примеряясь прыгнуть на крышу ближайшего сарая… и был буквально сбит на пол врезавшимся в него Вардисом.
Райсен попытался бороться. Его рука скользнула к перевязи с мечом, но лорд Кантор оказался проворнее. Левой рукой он перехватил запястье соперника, взвыв от боли, а правой нанес ему удар в лицо. Брызнула кровь, Хорти нечленораздельно вякнул, а Вардис уже занес кулак для второго удара.
– Я забыл вас предупредить милорд, – с деланным сожалением произнес он. – Я не умею прощать обид.
И нос Райсена звучно хрустнул, встретившись с костяшками лорда Кантора.
Спустя десяток минут северяне оставили за собой ворота Гофоса. Моэраль и Вардис шли рядом, в шаге позади топали Ирвинделл и Сольер, не пожелавшие ехать верхом, как и их король, оставившие коней на попечение следовавшей за ними охраны. Хорти Райсена со связанными руками везли позади, накинув плащ ему на голову. Молдлейт обоснованно опасался волнений в своем войске: люди Райсенов составляли в нем едва ли не одну пятую часть и вряд ли бы дали увезти своего командира в плен.
Как Даггард будет объясняться с ними потом, Моэраля не волновало.
Вардис широким шагом спешил навстречу свободе, баюкая левую руку. От короткой схватки с Райсеном на бинте проступили пятна крови, что ничуть не мешало лорду Кантору выглядеть счастливым. Вполголоса, чтоб было слышно только Моэралю, он объяснял:
– Я очень рад, что ты приехал. Признаться, мне жутко надоело сидеть взаперти. Сначала меня держали в тюрьме, уже потом, когда Молдлейт отобрал меня у Райсена, поместили в комнате, но, знаешь, мне кажется, я весь настолько пропитался запахом подземелий, что не выветрить и за год. Пытал меня Райсен. По-хорошему, я понимаю его: я ж просто кладезь информации. Сволочь, вырвал мне два ногтя…
– Ты много ему сказал? – Холдстейн не скрывал волнения. В эти минуты он впервые в жизни жалел о своей предельной откровенности с другом и весь сжимался в ожидании ответа.
– О-о-о… – Вардис был доволен. – Такого обилия сведений он от меня не ожидал. Я прямо фонтанировал. Все рассказал: и о том, что Кэшора ты знать не знаешь, и о том, что шпионы в столице у тебя есть, и даже не один, а кое-кто в королевском совете и вовсе только твои приказы исполняет, – и, увидев, как побледнел Холдстейн, тоном знатно пошалившего мальчишки добавил: – Эринн, например.
– Что? – Моэраль удивленно вскинул брови. – Эринн?
– Именно. – Кантор лучился довольством. – Уж не думал ли ты, что я выдам им тебя с потрохами? Брось, во-первых, я не знаю всех твоих дел. И имя шпиона твоего, кстати, тоже не знаю. Я, конечно, сказал и немного правды, ну, ты понимаешь, чтобы проверили и поверили. Сказал про Арну – что это она привела тебе армию; рассказал про предательство Смони – что это был твой план. Они и так бы узнали, да и информация не так ценна… А вот про остальное я наврал. И, судя по гонцу, которого Райсен вечерком после нашего разговора отправил прочь из замка, очень скоро Линель будет осведомлен о всех твоих делах.
Холдстейн слушал, качая головой. Как он мог хоть на миг усомниться в друге?! Вардис был кем угодно, но не предателем, и теперь Моэралю было стыдно за свои мысли.
– А ногти? – спросил он наконец. – Он понял, что ты в чем-то соврал?
– Нет… – Кантор поморщился от неприятных воспоминаний. – Но я же, как ты понимаешь, не мог заговорить сразу! Это казалось бы подозрительным. Он – Райсен – привык пытать людей, знает, как это делается. Он не верит сломавшимся сразу. Он должен был удостовериться, что я его боюсь, а иного способа заставить его сделать это я не видел.
– Но ногти. – Моэраль содрогнулся от отвращения.
– Брось, это всего лишь два ногтя, к тому же левая рука. Вот если б он выжег мне глаз, я бы расстроился, а так… Ты сам подумай, ведь это стоило того! Если нам получится бросить тень на Эринна, какое преимущество мы получим!
– Огромное… Ты молодец. Но – слушай меня. – Голос Холдстейна внезапно стал суров. – Второго такого случая я не допущу. Ты у меня один, и ты мне нужен. Если ты еще хоть раз сунешься в битву как простой рядовой, клянусь, я отправлю тебя в Зубец. Будешь там ждать окончания войны. Ты понял?!
И, когда друг послушно кивнул, король севера прибавил шаг.
А за его спиной, в Гофосе, армия Сильвхолла готовилась к отбытию.
Илиен
Барды поют: «Она была прекрасна как весна».
Сравнивший Илиен с весной не удостоился бы ее благосклонности. Поздняя, грязная, в этом году весна не радовала, а раздражала. Нестерпимо мучительно было расставаться с чистым белым снегом.
Карета то и дело вязла в непролазной грязи, обессиленный кучер не столько управлял конями, сколько толкал королевский экипаж. Уставшие не меньше его лошади обреченно топали вперед, с громким хлюпаньем вытаскивая копыта из месива, в которое превратилась дорога. Илиен с удовольствием прошлась бы пешком, но по обочинам тракта стояли лужи, пугавшие своей глубиной. Оставалось молча терпеть.
Обе ее служанки простыли и шмыгали носами. Илиен не сомневалась, они все проклинают ее: и служанки, и кучер, и стражники из охраны, уныло месящие грязь впереди и позади кареты. Только лорд Драмл, сопровождающий королеву в пути, старался не терять извечного радушия. Впрочем, было видно, что и его ненадолго хватит.
И все же Илиен ни на секунду не пожалела, что отважилась на путешествие. Дороги были неопасны – от Муора до самого Гофоса, где стояла до окончания распутицы армия Моэраля, курсировали королевские разъезды. Обилие стражи, в сопровождении которой путешествовала Илиен, напрочь отбивало у лихих людей все желание нападать на кортеж. А погода… что ж, это всего лишь погода. Для Илиен было предпочтительнее оказаться в болоте, нежели оставить без внимания упреки, прозвучавшие в письме мужа.
Часы тянулись за часами, за окном все так же маячил унылый пейзаж. Мокрые лиственные рощицы сменяли не менее мокрые полоски полей, по ветвям придорожных кустов с бешенным чириканьем прыгали нахохленные воробьи. Один раз Илиен показалось, что в зарослях пожухлой, оставшейся еще с осени травы мелькнула облезлая лисья шкурка. Наконец, дорога стала чуть суше и ровнее, предчувствовавшие конец мучениям лошади ускорили шаг, и за очередным поворотом показалась окруженная частоколом деревня.
– Заночуем тут, ваша милость? – поинтересовался Улисс Драмл, подъехав к карете. – Скоро стемнеет, сегодня до Гофоса мы не доберемся.
– Вам решать, милорд, – смиренно ответила Илиен, хотя ей совершенно не хотелось останавливаться на ночлег в деревушке. Сердце звало к мужу, каждый день промедления раздражал. Свидание с Моэралем было возможно лишь в Гофосе, а там он будет пребывать ровно столько, сколько нужно, чтобы дороги подсохли. Илиен не сомневалась: при первой же возможности Моэраль снимется с места.
А значит, на счету каждый день.
Лорд Драмл пришпорил лошадь, обгоняя экипаж. Илиен услышала, как он отдает приказы и откинулась на сидение, с грустью уставившись в окно. Проплыли мимо колья частокола, промелькнуло лицо сторожа, открывшего ворота.
– С каких это пор у нас появилась деревенская стража? – хлюпнув носом спросила одна служанка у другой.
– Война, все боятся, – равнодушно ответила вторая.
За добротной на вид оградой скрывались убогие, крытые соломой дома. На воняющей навозом улице столпились зеваки: видеть королевскую карету было для них в новинку. Впрочем, они вели себя тихо, и Илиен не стала приказывать разогнать толпу. Погруженная в мысли о муже, она даже не сразу заметила, как к ее остановившемуся у постоялого двора экипажу бочком пробирается замызганная женщина. Поэтому хриплый каркающий голос, раздавшийся у самого окна, заставил ее резко вздрогнуть.
– Ну, здравствуй, Ваше Величество! – услышала Илиен, повернулась и увидела говорившую.
Утопая по щиколотку в грязи, у двери кареты, возле окна, где сидела королева, стояла крестьянка. Поначалу Илиен показалось, что женщина – древняя старуха, но после, приглядевшись, поняла: да, говорившая стара, но состарили ее не годы, а перенесенные невзгоды. Лоб и щеки простолюдинки бороздили морщины, уголки губ скорбно опустились, под глазами залегли глубокие тени. Седые волосы, выбивавшиеся из-под криво повязанного платка, неопрятными космами спадали на плечи. Одежда старая, не очень чистая, и все бы могло свидетельствовать о крайней неряшливости говорившей, если бы не аккуратные заплатки, давно, судя по виду, наложенные на поношенное платье, линялое от времени, да самодельные кружева, обрамлявшие воротник. Почувствовав в облике женщины некое несоответствие, Илиен взглянула в глаза крестьянки и отшатнулась: горе, великой силы и глубины горе, горе, чистое, незамутненное, увидела она на дне мрачно горящих решимостью зрачков. Илиен сама не заметила, как вытащила из кармана золотой и протянула его крестьянке.
И тут произошло невообразимое. Грязная баба с диким нечеловеческим воплем ударила королеву по руке. Монета упала в грязь, сверкнув напоследок блестящим краем. Нерешительно стоявшие до этого стражники, ожидавшие указаний королевы, без приказа ринулись вперед и подхватили крестьянку под руки. Та не вырывалась, лишь глядела на Илиен сверкавшими от ненависти глазами.
– Думаешь, монетку дала, так откупилась? Так?! – заговорила она резким, насилующим слух голосом. – Правильно, кто мы, для вас, богатых, так, мусор под ногами. Я – дерьмо, а ты – королева. К королю своему едешь, конечно. Король севера, так его называют… Два сына у меня было, два, и обоих забрал себе твой король. Забрал молодых парней, вернул два холодных трупа. Двоих детей породило мое чрево, два столпа, на которые опиралась моя старость! А ты от меня монеткой откупиться хочешь!!! Так знай, будет твое чрево проклято во веки веков, семью печатями запечатано! Как матери, мне подобные, остались бездетными, так и тебе вовек не поднять на руки своего ребенка! Проклина-а-а-а…
Вопль старухи оборвался, изо рта хлынула кровь. Илиен широко раскрытыми глазами смотрела на острие меча, проклюнувшегося из костлявой груди.
– Говорят, если проклятие не успеть произнести до конца, оно не подействует, – сказал Улисс Драмл, извлекая клинок из обмякшего тела убитой.
Королева молча задернула занавеску и закрыла лицо руками.
Проснулась она поздно. Во дворе уже ждала запряженная карета, вычищенное служанками платье свисало со спинки кровати, ноздри щекотал запах остывающего завтрака. Странно, почти до рассвета королева проворочалась в постели без сна, но потом, уже под утро, ее сморило, да так крепко, что Илиен, сквозь дрему слыша, как суетится прислуга, как поют петухи да мычат запертые в хлевах коровы, не могла вырваться из паутины сновидений.
Взглянув на стоящий у кровати поднос с тонкими ломтиками прожаренного бекона, женщина почувствовала, как предательски заныл – заболел живот. Так всегда случалось, когда Илиен волновалась, так было и в этот раз. Королева откинулась на подушку, дав себе зарок подняться через минуту, и задумалась.
Доверчивая и суеверная от природы, она болезненно восприняла как злое пророчество крестьянки, так и ее убийство Драмлом, но в глубине души была благодарна за это убийство, ища в словах лорда – словах о непроизнесенном проклятии – оправдание. Что если он прав? Что если несчастная женщина и впрямь не успела проклясть ее как положено? Илиен было стыдно за такие мысли, но, увы, она ничего не могла с собой поделать.
А еще Илиен боялась. Там, в Гофосе, до которого осталась пара часов пути, ей суждено было увидеться не только с мужем, но и с отцом, и она представить себе не могла, как оправдаться перед ним за брак Иоли. Отец верил ей, верил настолько, что не побоялся доверить младшую сестру, а она, Илиен, не только не устроила жизнь девушки, она, можно сказать, погубила ее.
А все остальное? Казнь Ульрька, эта неудачная попытка завести свой двор… Как ей глядеть в глаза мужу после всего, что сделано?
Илиен тяжело вздохнула и села. Выбора все равно не было: оставаться в одиночестве в Вантарре она больше не могла.
Сборы не заняли много времени, уже спустя час после пробуждения Илиен вновь сидела в карете. Толпы любопытных вокруг уже не было, лишь пара мальчишек оседлала ближайший плетень. Но королева видела, как мелькают в щелках приоткрытых ставень лица, как едва заметно отодвигаются в сторону занавеси… Село провожало ее недоверием и настороженностью, не зная более, чего ждать от королевы, принесшей им смерть.
Вновь запетляла по степи дорога, и глазам открылся все тот же унылый пейзаж. Невыспавшуюся Илиен скоро сморило, и она, свернувшись калачиком, задремала на сиденье, убаюканная мерными толчками, не просыпаясь даже, когда толчки эти становились сильнее и хаотичнее – это карета застревала в вязкой колее, и ее подталкивали сзади.
Разбудил ее лязг цепей и резкий окрик. Вздрогнув всем телом, не понимая, где находится, Илиен села и заозиралась по сторонам.
– Мы приехали, госпожа.
И верно, карета въезжала во внутренний двор, оставляя позади растворенные ворота. Илиен поправила волосы и выглянула в окно.
За свою жизнь ей довелось увидеть лишь два замка: Иэраль, в котором она родилась, и Холдстейн, в котором теперь была хозяйкой. Гофос оказался третьим.
Первое, что бросилось в глаза – обилие людей. Гофос напоминал Холдстейн в день ухода армии, только еще более переполненный. Куда ни кинь взгляд – везде сновали солдаты. Каждый был занят: что-то нес, тащил, куда-то целенаправленно шел. Ржали кони, лаяли собаки, в воздухе висел запах сотен тел, казалось, в небе над крепостью зависло облако пара от дыхания стольких живых существ.
Улисс Драмл подскочил к карете и распахнул дверцу. Илиен, облокотившись о предложенную руку, вышла наружу и тут же сощурилась из-за яркого солнца. А когда распахнула глаза, Моэраль уже стоял перед ней.
Ноги Илиен подогнулись. Она глядела на мужа и видела его как в первый раз. Этого Моэраля она не знала. За прошедшее со дня расставания время он будто вырос на целую голову. Многодневная щетина старила его на несколько лет, а взгляд пронзительных синих глаз, казалось, стал еще суровее. Но каким уверенным в себе и полным жизни он выглядел! Он напомнил Илиен сокола, вырвавшегося на свободу. Тут он был на своем месте, естественном, присущем ему, в мире мужчин, и ей на миг показалось, будто она тут лишняя, она глупо поступила, пытаясь вторгнуться в этот мир, стать частью его.
– Моэраль… – пролепетала она, и желая, и страшась подойти к мужу.
На одно короткое мгновение она подумала: сейчас он рявкнет на нее, силой запихнет обратно в карету и велит поворачивать восвояси… этот миг прошел, а Моэраль подошел к жене и взял за локоть.
– Идем.
Королева послушно засеменила рядом с мужем, и он провел ее сквозь двор, распахнул дверь, заставил подняться по ступенькам. Илиен сама не заметила, как оказалась в крохотной спальне с одной кроватью и сундуком в углу.
– Вообще-то это комната Сольеров, но я попрошу их переселиться, – нарушил затянувшееся молчание Моэраль. – Располагайся, я пока прикажу слугам освободить место для твоих вещей.
– А ты? – Илиен клещом вцепилась в рукав мужнина камзола, не давая Моэралю развернуться и уйти. – Я думаю, моим вещам место в твоей спальне.
– У меня нет спальни. Гофос слишком тесен, чтобы каждому благородному тут оказывали положенные почести в виде отдельных комнат и личных слуг. Лорды сидят друг у друга на головах, так что я сплю в кабинете.
– Тогда и я буду спать там.
– Нет! – Возглас получился слишком резким и грубым, и Моэраль поспешил смягчить речь. – Илиен, кабинет – это место, где я работаю. Там стол, письма, карты. Там ходят чужие люди. Даже ночью. Это неподходящее место для тебя.
Губы королевы задрожали.
– Я вижу, – едва сдерживая слезы пробормотала Илиен. – Весь Гофос – неподходящее место для меня.
– Верно. – Моэраль не стал возражать. – Более неподходящее место сыскать трудно. Тут грязно, тесно и шумно, тут проблемы с водой, так что попрощайся с мыслью о теплой ванне, тут бегают крысы, тут нет даже приличной кухни, и еду готовят на кострах, тут нет женщин, кроме шлюх, поэтому готовься скучать в одиночестве. Тут вообще очень погано, и я жду не дождусь, когда дороги подсохнут, и мы сможем уйти, и поэтому я хочу спросить тебя: о чем ты думала, приехав сюда?
Илиен потупилась. Она стремилась к нему, стремилась душой и телом, а он стоял, смотрел на нее равнодушно, как на случайную знакомую, не на жену, и спрашивал, почему она приехала к своему мужу. И это тогда, когда ей так хотелось, чтобы он просто ее обнял…
Поняв, что не дождется ответа, Моэраль утомленно вздохнул.
– Илиен, вернись домой. Пускай сейчас у нас небольшое перемирие, вообще-то идет война. Тебе опасно оставаться тут, тебе будет скучно и неуютно, а у меня так мало времени…
– У тебя и в Вантарре было мало времени. – Королева подняла на мужа умоляющий взгляд. – Я поняла свою ошибку, прости меня, но после твоего письма…
– Я больше не сержусь.
– Я не про это. Ты прав, это несправедливо, что у твоего соперника скоро будет наследник, а у тебя нет, но сам подумай, ведь ты далеко от меня, о каких детях может идти речь?
– Так вот оно что! – Моэраль рассмеялся. – Признаться, такого я не ожидал. Что же, дорогая, раз дело обстоит именно так, оставайся, но я тебя предупредил: на особые удобства тут рассчитывать нечего. Располагайся, отдыхай. Я приду, когда освобожусь.
И, легко мазнув губами по волосам жены, король ушел.
Илиен с тоской оглядела убогую комнатенку и села на кровать. Совсем не такой встречи она ожидала, совсем не такой.
Несмотря на слова Моэраля, ванну королеве все же приготовили. Не такую удобную, как она привыкла, так, обычную большую бочку, зато полную горячей воды, а мыло Илиен привезла с собой.
Служанки потерли ей спину и помогли промыть волосы, вместе с грязью смывая и усталость пути, и разочарование от холодного приветствия мужа. Илиен повеселела, сгрызла подвявшее, с осени сохранившееся яблоко, оделась в простое темно-лиловое платье и, с трудом дождавшись, пока волосы просохнут и служанки уложат их в косы, вышла во двор.
Вечерело. С кухни, кушанья в которой готовились только для господ, тянуло пригоревшим луком. Тонкий дымок вился над трубой, уходя ввысь. Прямо во дворе, прилепившись к стенам немногочисленных построек, ютились палатки – все больше рыцарские, отряды простолюдинов устроились за стенами. К единственному на всю крепость колодцу стояли оруженосцы с ведрами, разом поклонившиеся при виде королевы.
Илиен ступила на жесткую, как камень, утоптанную сотнями ног землю, радуясь царящей вокруг чистоте. Опасаясь болезней – вечных спутников грязи – Моэраль строго-настрого приказал не бросать где ни попадя объедки и справлять нужду, даже малую, в отхожих местах. Даже за теми лошадьми, которых держали в конюшнях крепости, убирали каждый день.
Худощавая, но крепкая ладонь легла королеве на плечо, и Илиен вздрогнула, узнав руку отца. Собрав волю в кулак, она обернулась, вымучено улыбнувшись.
– Отец…
Лорд Ирвинделл молча привлек дочь к себе, и Илиен с трудом сдержала слезы. Последний раз он обнимал ее так давно, очень давно, когда не было речи о ее замужестве, когда она была еще совсем юной девочкой… Но не зря говорят, что ребенок всегда остается ребенком в глазах родителя.
– Доченька. – Теллин ласково погладил Илиен по голове и отстранился, окидывая ее взглядом. – Очень устала в дороге?
Она лишь кивнула. Глядя в ласковые глаза отца, по-настоящему радовавшегося ее приезду, Илиен не могла не думать, что скоро эти же очи засверкают молниями, когда она скажет ему…
– Это правильно, что ты решила быть рядом с королем. В войне затишье, но оно будет длиться недолго.
Илиен кивнула, и отец и дочь медленно двинулись вдоль стены.
– Я думал сам написать тебе, просить приехать. В каждой битве Моэраль подвергает жизнь опасности, а наследника у него нет. Это весьма беспокоит его приближенных, ведь в случае гибели короля мы потеряем все.
Илиен зябко передернула плечами. Ее коробило сухое рассуждение о жизни и смерти ее мужа, спеша в Гофос она меньше всего думала о политике, стремясь просто быть рядом с любимым человеком… Ее не заботила будущность его вассалов, возможная победа Линеля в случае чего. Но она промолчала. Ее отец рассуждал как мужчина, заглядывающий далеко вперед. И его желания в целом совпадали с ее собственными.
Уместно ли было ей, всего лишь слабой женщине, высказывать что-то против?
Лорд Теллин продолжал:
– Я не могу сказать, как долго мы простоим в Гофосе. Эта крепость на редкость неудобна для размещения армии, и я думаю, едва лишь кончится распутица, Моэраль примет решение отсюда уходить. Тебе лучше поехать с ним. Илиен, я хочу, чтобы ты поняла… – Ирвинделл пристально взглянул на дочь. – Вокруг твоего мужа, как вокруг любого другого короля, вьются самые разные люди. Не все они желают ему добра, напротив, большинство из них пытается с его помощью уладить собственные дела. Нельзя, чтобы король оказывал таким выскочкам предпочтение перед родней. Тебе, как жене, нужно блюсти при муже интересы нашей семьи.
Илиен недоуменно посмотрела она отца. Неужели он всерьез думает, что она имеет на Моэраля хоть какое-то влияние? Это было бы смешно, если б не было так печально… Но Теллин неверно истолковал взгляд дочери.
– Понимаю, для тебя это все – слишком сложные матег’ии, но ты королева, Илиен. Так уж случилось, что именно на тебя возложена обязанность следить за процветанием нашего рода, а процветание это напрямую зависит от короля. Привлекай мужа на нашу сторону, склоняй его к нам, как может склонить только женщина. Он король, но он и мужчина, а ты красива, и красота твоя еще не успела ему надоесть. Он видел тебя лишь несколько недель, он успел соскучиться…
Лорд все говорил и говорил, а горькие слезы уже душили Илиен, грозя вылиться в рыдания. Он не знал. Он ничего не знал.
О чем он думал, этот человек, ее отец, отдавая ее замуж, зная, что сердце Моэраля принадлежит другой? Беспокоился о славе рода, ведя ее на заклание? Или искренне желал любимой старшей дочери счастья?
Как бы то ни было, он был слеп, ее многомудрый отец, слеп, поскольку исключал из своих расчетов такое сильное чувство, как любовь.
– Илиен! Да ты не слуфаеф меня!
Королева вздрогнула и пришла в себя. Только сейчас она поняла, что прослушала последние пять минут речи отца, с головой погрузившись в собственные мысли. Невольно ей стало стыдно. Это был отец, ее отец, человек, которого она безмерно любила и которому безмерно доверяла. Разве он был виноват в том, что когда-то давно, будучи почти ребенком, Моэраль встретил Рейну Артейн?
– Прости меня, папа. Я устала, не могу прийти в себя после дороги. Я постараюсь сделать, как ты говоришь…
Но Ирвинделл был недоволен.
– Постараюсь? Дочь, ты не понимаешь меня. Мы, Ирвинделлы, дали твоему мужу все. Тебя. Войско. Поддержку. Мы – самые главные, самые первые, самые важные его союзники. Но нас постепенно и неуклонно отодвигают в сторону. И кто? Кантор, который на момент начала войны предложил Моэралю лишь собственный меч! Сольеры, в чьем войске людей в г’азы меньше, чем в нашем, которые не побрезговали связаться с обнищавшими Ульрьками, слабо отличающимися от собственных крестьян…
– Ульрьк? – Илиен невольно вздрогнула.
– Ульрьк, Илиен, Ульрьк. Младший Сольер женился на их девчонке, уже не знаю в надежде на что, ведь у лорда есть наследник…
– Папа… – Илиен больше была не в силах скрывать от отца (о, боги, он не знает, не знает!!!) порочащую ее правду. – Ниелиса Ульрька больше нет. Я думала, ты уже знаешь, папа…
Ирвинделл изменился в лице. В это мгновение он как никогда ясно понял близость своего падения, свое бессилие, которое не компенсировать никаким немыслимым упорством… Он не знал. Ближний круг короля знал, а он не знал, так значит, он не входил в этот ближний круг? Значит, Холдстейн и впрямь больше доверял Сольерам, чем ему. Сольерам, оба из которых станут лордами-наместниками, Сольерам, незаметно взявшим большую силу…
Ничего этого дочь лорда, конечно, не поняла. Давясь словами, Илиен спешила излить отцу наболевшее, говорила, говорила и говорила, не замечая, как Теллин меняется в лице.
А у него на глазах Иэраль горел синим огнем. И сгорало в этом огне и кресло лорда-председателя королевского совета, на которое он в глубине души все же рассчитывал, и жалованный короной дом в столице, и портрет во весь рост, на котором он уже видел себя изображенным рядом с королем… и все мечты, все тщательно лелеемые планы… Но еще хуже стало, когда прозвучало имя Иоли.
«Доченька… нежный хрупкий цветочек… Зачем берег, зачем глаз с нее не спускал, не объяснил ничего о жестокости людей? Растоптали цветочек, раздавили, в талую весеннюю грязь втоптали белоснежный венчик, оборвали воздушные лепестки…»
Лорд Теллин глухо застонал и новыми глазами взглянул на старшую дочь. Дурища. Корова. Как мог он объяснять ей свои замыслы и планы, на помощь рассчитывать, если она даже сестру родную от развратника в доме собственном уберечь не смогла?
– Сестра твоя где теперь? – спросил лорд хриплым голосом.
– Я замуж ее отдала, отец, чтоб позор изжить, – ответила Илиен.
– И кто взять согласился? – Ни разу в жизни Теллин не думал, что спросит такое про родную дочь. Их – умниц, красавиц, с богатым приданым – на быстрых конях женихи умчать должны были… а не брать как залежалый товар, размышляя, надо али нет!
Но такого ответа все же не ждал. Сначала подумал, что ослышался.
Потом развернулся и молча ушел.
Не было у него больше сил разговаривать с дочерью.
А Илиен осталась смотреть ему вслед. Не замечая струящихся по щекам слез.
Фадрик
Испокон веков Вольные Княжества служили желанным местом для всякого сброда.
Большие земли, поделенные на уделы, каждым из которых заправлял свой князь, они далеки были от единовластия, что многими воспринималось как наличие произвола. Горька была судьба так бездумно заблуждавшихся.
Из уроков истории Фадрик знал, что Вольные Княжества, несмотря на свою кажущуюся разобщенность, место вполне себе управляемое. Общие для Княжеств законы устанавливал совет князей, собиравшийся по мере необходимости, но не реже раза в год, и принятое на совете становилось обязательным для каждого жителя княжества.
В остальном же обитатели отдельных земель подчинялись воле отдельных князей – в каждой земле своего, и уж тут был полный простор для самодурства.
Например, в Гденском княжестве по сих пор сохранялся изживший себя в других местностях обычай права первой ночи, и князь с сыновьями пользовались этой самим себе дарованной привилегией. В Оском княжестве брали пошлину за пересечение мостов, и для купцов в обычае было проделывать путь, занимавший один день, за три, избегая рек. В Запрудном муж имел право публично утопить неверную жену.
Кому-то такие порядки показались бы верхом безобразия, но видна в них была и определенная логика. Совет князей не лез в дела отдельных княжеств, а отдельные князья не лезли в дела совета, таким образом, каждый оставался при своем. Подчиненность обособленной небольшой территории своему князю порождала полный контроль правителя над вверенной ему землей, таким образом, в каждом княжестве царил хоть и своеобразный, но порядок. Приезжавшие в Вольные Княжества безобразничать жители соседних государств очень скоро убеждались: свобода от власти в этих местах была лишь видимостью.
Единственным по-настоящему беспокойным местом в Вольных княжествах были границы. Именно их избирал разбойный люд для нападений на проезжающих, что понятно: то и дело пересекая границы, разбойные шайки постоянно переходили из сферы подчиненности одному князю в сферу власти другого, фактически ставя себя в ненаказуемое положение. Правда, и это безобразие терпелось до поры: утомившиеся от жалоб подданных князья рано или поздно объединяли силы и устраивали сквозные рейды, в результате которых надолго занимались виселицы, а у палачей прибавлялось работы.
От одной из таких недовыловленных шаек едва не пострадал и кортеж Фадрика.
Нападение произошло на самой границе Объединенного Королевства и Вольных Княжеств. Западным лордам, ушедшим на войну, не было дела до разбойников, бесчинствующих в их землях, они занимались более важными делами, чем защита подданных, в чем Фадрик убедился самостоятельно. Едва лишь карета въехала в небольшой лесок, миновав первые деревья, как перед мордами лошадей на дорогу обрушился еловый ствол, царапая животных ветвями. Закричали от боли кони, засвистели в воздухе стрелы, пронзительно вскрикнул раненый слуга. Фадрик, вжавшийся в спинку сидения, державшийся как можно дальше от окон, терпеливо ожидал, чем же все закончится. До боли обидно было бы так позорно провалить задание отца.
К счастью, охрана Молдлейтов не даром золото получала. Тренькнули арбалеты, и густую листву пробил целый рой стремительно летящих болтов. Ломая ветки, к земле полетели тела незадачливых грабителей. Устремились в чащу фигуры с обнаженными мечами.
Через десяток минут все было кончено. Со стороны Молдлейта не было потерь, лишь раненому слуге, шипящему от боли, смурной Кобрин перетягивал бинтом насквозь пробитую руку. Разбойников погибло около семи, остальные, почуяв, что нападение провалилось, скрылись.
Убитых хоронить не стали, справедливо рассудив, что времени свободного мало, а лесному зверью тоже надо кушать. В конце концов, ведь у погибших неудачников были друзья, есть совесть – вернутся, закопают. Кортеж Фадрика продолжил путь.
От границы до земель князя Малика, куда Молдлейт направлялся в первую очередь, было едва ли три дня пути, но Фадрик не надеялся, что потратит лишь эти три дня. Проезд по землям другого князя требовал обязательного визита вежливости, а следовательно, потери еще одного-двух дней. Такое промедление раздражало, ведь во Фрисме осталась беременная жена, быть рядом с которой Фадрик почитал своим долгом… Увы, суровая необходимость заехать в замок князя Гериха – как раз соседа Малика, через чьи земли и проходила дорога – была превыше желаний самого Фадрика.
До этого ни разу не бывавший в Княжествах, Фадрик дивился виду замков местных князей. Внешне они больше напоминали дома, но какие! Толстые стены, узенькие окна, частоколы вокруг, щерящиеся копьями с железными наконечниками, острыми даже на вид. При одном взгляде на обиталище князя возникали сомнения, что подобную крепость удастся взять штурмом.
Вольные Княжества исстари славились наемниками, и поэтому замок князя неизменно окружали казармы. Вытоптанные поля вокруг, переоборудованные под тренировочные площадки, наводили на мысль, что к войне в этих местах относятся серьезно. Здесь она была не болью и разорением, а доходным делом, поставленным на поток, способом заработать на чужой беде. Провожаемый равнодушными взглядами легионеров Фадрик невольно чувствовал легкий озноб: ну как вся эта натренированная сила встанет на сторону Холдстейна?
Князь Герих приветствовал гостей радушно, с улыбкой принял привезенные подарки – еще одна обязанность для посетителей княжеских земель, – усадил за стол рядом с собой. Лично налил Фадрику крепленой медовухи…
Кортеж продолжил путешествие лишь на третий день. Перепившиеся слуги не в состоянии были раньше отправиться в дорогу, да что там слуги, казалось, даже кони пошатывались в упряжке. Герих, толстый, чернобородый, с масляно поблескивающими глазками, насквозь кажется пропитавшийся спиртом, довольно ухмылялся. Для него, похоже, вусмерть упоить гостей было верхом гостеприимства.
– Передавай привет Малику, – сказал он вместо прощания, облапив Фадрика как медведь. – И удачи тебе. Знаю, знаю, зачем ты едешь, мы не дураки тут сидим. Только я вот что тебе скажу: коли уж ваши дипломаты с Советом ничего не решили, и от отдельных князей вам помощи не будет.
Удрученный наставлением князя, Фадрик с тревогой приближался к вотчине Малика. Князь – участник Совета, один из самых уважаемых людей в Вольных Княжествах: кто, если не он, мог оказать помощь Линелю, переломить ход пока что неудачной для Сильвберна войны? Фадрик гнал мысли, что и для него самого вмешательство князей в войну имеет немалое значение. Страшно подумать, чего Фадрику Молдлейту ждать от Холдстейна, взойди он на престол.
Дом князя Малика был в три раза больше обители Гериха. Построенный из красновато-коричневого камня, словно сам по себе выраставший из огромного холма, понизу, как рвом, опоясанный рекой, он казался жилищем исполинского великана. Избы крестьян и казармы солдат окружали его, как цыплята наседку; зеленевшие ранней рожью поля простирались вокруг, насколько хватало глаз. Когда ленивое солнце проглядывало сквозь затянувшие небо облака, крыши замка блестели холодным металлом. На фоне стального блеска каплями крови выделялись алые стяги с гербом Малика – скрещенными секирой и мечом. Оружие всегда было основной тематикой гербов князей.
Не иначе как пьяница Герих доложил соседу о прибытии посланников Линеля – Фадрика и его свиту без разговоров впустили в дом, тут же проводили в отведенную для гостей часть.
– Через час князь с семьей изволят обедать, – доложил Фадрику слуга. – Князь ожидает, что вы, милорд, к ним присоединитесь. Я приду и провожу вас.
Молдлейт кивнул, распаковывая предназначенные для Малика подарки. Связка дорогих мехов, две чаши, инкрустированные драгоценными камнями, украшенная янтарем перевязь для меча… Фадрик знал, что эти вещи отец лично отбирал для подношения в собственной сокровищнице, не обращаясь к королевской казне. Пусть официально Фадрик ехал в Княжества как посланец Линеля, на деле он скорее являлся гонцом от Королевского совета.
Спустя положенный час явился слуга. Направляясь за ним в столовую, Фадрик не раз поразился, как же далеко от нее находятся гостевые комнаты, пока не понял, что его ведут кругами. По всей видимости, слуге было дано распоряжение ненавязчиво показать гостю великолепие жилища хозяина.
Всю жизнь проживший в роскоши, Фадрик был удивлен. То ли Малик все средства тратил на украшение дома, то ли у него было столько денег, что он мог разбрасываться ими, но богатое убранство замка слепило глаза. Обилие вышитого золотом бархата, ваз и статуй, картин во всю стену, дорогих пород дерева с трудом балансировало на грани тонкого вкуса и кричащей вульгарности. Казалось, добавь еще одну вещь в составленную композицию – и изысканно украшенный коридор станет складом. Убери что-нибудь – и все рассыплется, как дурно сложенный стог.
Столовая, до которой Фадрик уже отчаялся дойти, оказалась такой же богато убранной, как и остальные помещения, только еще и заставленной цветами. Князь Малик, кряжистый, усатый, восседал во главе стола, но поднялся при виде Фадрика.
– Лорд Молдлейт!
– Князь. Благодарю за оказанное гостеприимство.
– Присаживайтесь. Мой повар сегодня приготовил гусей, присоединяйтесь к трапезе.
Фадрик благодарно кивнул и уселся за стол, невольно отметив (как до этого и в доме Гериха), что в Вольных Княжествах столы сервируются проще, чем в его родной стране. И люди здесь были проще в обращении, дальше от условностей… что, впрочем, не делало их меньшими интриганами.
Предложенное Фадрику место располагалось напротив юной девушки, едва ли старше шестнадцати, чернобровой, белокожей, богато одетой, по-видимому, дочери самого князя. Фадрик невольно засмотрелся на нее, сравнивая с Рейной: две иссиня-черные толстенные косы, завернутые вокруг головы девушки, придавали особую хрупкость ее плечам – это свойство Молдлейт особенно ценил и в жене.
Заметив взгляд гостя, красавица брезгливо дернула углом рта… и едва не слетела со стула от отвешенной отцом оплеухи.
– Совсем вежество позабыла?! – Малик, красный от злости, переводил взгляд с девушки на средних лет женщину, сидевшую подле нее. – А ты чего смотришь?! Дочь при тебе на гостя морду кривит, а ты сидишь как ни в чем не бывало.
– Полноте, князь. – Фадрик, неприятно пораженный происходящим, не мог не вмешаться. – У нас при дворе редкая женщина смотрит на меня без отвращения, так что я привык. Не стоит оскорблять леди из-за меня.
Девушка, прижавшая ладошку к горящей щеке, с ненавистью взглянула на нежданного заступника. Похоже, вмешательство Фадрика оскорбило ее больше, чем рукоприкладство отца.
– У вас в Сильвхолле бабы могут вести себя как угодно, – ухмыльнулся Малик. – А у нас приличия знают. Извиняйся, Алика.
– Прошу прощения, милорд, – сквозь зубы пробормотала девушка. Ненависть в ее глазах коробила Фадрика хуже любой кривой ухмылки.
– Вы ни в чем не виноваты, миледи. Князь, я со своей стороны считаю неприятность исчерпанной.
– Как хотите. – Малик равнодушно пожал плечами и потянулся к гусю. – Эх, хорошая птица…
Подвести князя к деловому разговору у Фадрика получилось только спустя несколько дней. Прекрасно знавший цель поездки Молдлейта, Малик не намеревался облегчать ему задачу. Благосклонно принимая подарки, он болтал о всякой ерунде, таскал гостя по всему поместью, показывая то новую мельницу, то недавно родившегося жеребенка. Одним словом, делал вид, что Фадрик заехал просто так, по дружбе.
А Фадрик не торопил события. С удовольствием пил молодое вино, смотрел коней, кивая с видом знатока, хотя о лошади знал лишь с какой стороны на нее садиться, вел долгие беседы о сельском хозяйстве. Словно где-то там, в родной стране, не шла война.
Наконец Малик смилостивился. Как-то раз, неспешно прогуливаясь с Фадриком по саду, он заметил:
– Ты зря потратил время на дорогу сюда.
– Не думаю, – улыбнулся Молдлейт. – Я прекрасно провел время.
Князь усмехнулся, оценил шутку. Густые усы задрались вверх, закрыв кончик носа, и тут же опустились – князь говорил вполне серьезно.
– Я просто говорю, что тебе не получить от меня одного то, что отказался дать весь Совет.
– Признаться, я весьма надеялся на ваше влияние…
– При чем тут мое влияние? Я не король, которому позволено самодурство, я просто князь, один из нескольких. Совет выставил вам условия, хотите – принимайте, хотите – нет, дело ваше.
– Согласие на помощь княжеств опустошит казну, – сознался Фадрик. – Если б у его величества было чуть больше золота, в моем визите не было б нужды.
– Его величества? Знаете, Молдлейт, вам надо бы выражаться определеннее, я, например, общался с посланцами обоих величеств вашего королевства.
Выдержки Фадрику не хватило.
– Холдстейн не король, он узурпатор, посягающий на законную власть!
– Приятно видеть чужую преданность, милорд Молдлейт, особенно так горячо проявляемую, но мы тут в Вольных Княжествах смотрим на вещи несколько по-другому. Наши земли, власть, богатство – все взято силой, и мы уважаем человека, готового поступить так же. Тем более, что и некоторые законные притязания на трон у него имеются.
– Вы про завещание? – Фадрик скривился, как от кислого. – Его величество усопший король Таер при всей полноте власти все же не имел права назначать себе наследника.
– Не вступайте со мной в дискуссию как крючкотвор, Фадрик, это дело бесполезное. Моя философия проста, если хотите: человек вправе распоряжаться всем, принадлежащим ему, даже властью. У меня самого двое сыновей. И ни один из них не знает, окажется ли на моем месте. Может быть, княжной станет Алика, характера у нее на то хватит. А может быть, дадут боги, у меня будет еще один сын, и свое княжество я оставлю ему. Так что Холдстейн для нас ничуть не хуже Сильвберна. Между прочим, и цена на наших солдат для обоих ваших королей одинаковая.
Фадрик вздрогнул.
– Надеюсь, у Холдстейна золота будет не больше, чем у нас.
Малик равнодушно пожал плечами, и Фадрик неожиданно испытал к нему сильную неприязнь. Что бы ни кричали там князья про ратную силу и воинский дух, на деле они оказывались торгашами, готовыми продаться любому, кто больше заплатит. С другой стороны – вмешался в рассуждения Фадрика холодный голос рассудка, – это не их страна, не их король и не их война. Так почему бы не нажиться на горе, которое тебя не касается?
– Малик, скажите честно, Холдстейн дал вам однозначный ответ?
– Пока нет. Но кто знает – война дело непредсказуемое. Один день он выигрывает, и ему кажется, по силам справиться самому, другой начнет проигрывать – и схватится за любую возможность.
– А если на вашу цену согласятся оба: и король, и узурпатор?
Князь недоуменно посмотрел на лорда.
– Вы бы, Фадрик, послали своих людей сражаться друг против друга?
Молдлейт промолчал. У него имелись большие сомнения, что княжества, поставлявшие солдат, как товар, будут сильно принципиальны в таком вопросе. Но вслух он этого, разумеется, не сказал, а спросил:
– Скажите, князь, а если не нанимать солдат всех княжеств, а обратиться, скажем, к одному отдельно взятому князю?
– Вы получите отказ. – Малик даже не попытался смягчить ответ. – Против князя, поступившего вопреки воле Совета, поднимутся все. Наша сила в единстве, милорд.
«Понимала бы это наша знать, насколько было бы проще», – подумал Фадрик.
Разговор на время застопорился. Из зелени, сбоку от тропинки, выступила беседка. На резных перилах сидела, бездельничая, Алика.
– Мое сокровище, – с теплотой в голосе заговорил Малик. – После двух парней нам с женой очень хотелось девочку, и боги подарили, да надсмеялись по привычке. По виду девка – по натуре парень. Все думаю замуж отдать, да жалко…
