Внешне Вика щемяще напоминала Клаву в молодости. Особенно в те годы, когда они только поженились и жили в коммуналке на улице Мясковского. К тому времени коммуналок в Москве оставалось немного, но им всё никак не выделяли отдельную квартиру. Одним из соседей по тому многолюдному житью был молодой поэт Грушин. К нему, к нарастающему с каждым месяцем неудовольствию соседей, частенько захаживали шумные товарищи по перу, позвякивая бутылками в тёмных авоськах. Когда терпение жильцов переполнилось, Грушин велел дружкам залезать к нему через окно. Первый этаж: в тёплое время года проблем никаких. Зимой чуть тяжелее было это проворачивать, но они всё равно практиковали, только бы не слышать коммунальное шипение в коридоре: «Алкаши, алкаши, алкаши!» Молодого лейтенанта Крючкова поражало, как интеллигентные люди, писатели, всё время спят в одежде и то, какой на них налипал скорбный и пристыженный вид, когда они пытались занять у него на опохмел. Он был единственным из соседей, кто им всегда добавлял. Удивительным образом по утрам им неизменно хоть чуть-чуть, но не хватало на бутылку.
Он так живо и чётко представил себе ту их жизнь, непростую, но ещё ничем не омрачённую, что захотелось выпить водки, залпом, чтоб обожгло. Но нельзя! Не стоит ему тут ночевать! А за руль выпившему генералу полиции садиться совсем негоже.
Почему Вика погибла? Это нелепая случайность или что-то другое? Кто-то мстит ему? За долгую милицейскую, а потом полицейскую карьеру, ясное дело, накопилось немало бандитов, жаждущих ему отомстить. Надо вспомнить всех, составить список, каждого проверить. Но это так долго!
Завтра прилетят сын с невесткой, и, если в квартире, где жила Вика, остался какой-нибудь след, намёк, улика, отыскать их возможно только сегодня. Пока квартира такая, какой Вика её покинула. Когда это случилось? Куда она пошла?
Дом, отгоняя его от себя, делал всё правильно. Вместе им сейчас хуже, чем порознь.
Он вернётся сюда, только когда поймает убийцу. Так обещал он себе и дому.
* * *
Он вспоминал теперь, что всё время до прилёта в Самару жил надеждой, что с Верой ничего не случилось непоправимого (о страшном сказала бы сразу, наверное, не удержалась бы). Логика подсказывала, что всё, скорее всего, ровно наоборот, но он противился логике.
После приземления самолёт невыносимо долго катился по полосе. Огромный, модернизированный к чемпионату мира по футболу аэропорт блистал пустотой коридоров, залов и вестибюлей. Пассажиры терялись в нескончаемых пространствах.
Прибывший заблаговременно Александр деловито прохаживался по залу прилётов. «Верка заставила, – подумал Артём, разглядывая его невысокую коренастую фигуру, – а он не может её ослушаться».
Мужчины дежурно обнялись при встрече, обменялись ничего не значащими фразами о том, как рады друг друга видеть. Никаких «Ты уже знаешь?» или «Что теперь делать?». Вера всё скажет сама. Ясно, что на все разговоры об этом сейчас – табу. Или супруг не в курсе? Ну это вряд ли.
Артём некоторое время поджидал Александра, подгонявшего машину к выходу из терминала. По небу взбирался самолёт, равномерно и приветливо мигая. Набитая машинами парковка плавно переходила в суету столбов и фонарей.
Ехали в полном молчании. Под негромкую музыку местной музыкальной волны Артём то и дело проваливался в дрёму.
В детстве он стремился во всей чёткости запоминать то, что мерещится перед сном, когда уплываешь по мягкой серебристой реке на другой берег сознания. Все детали, повороты, преображения. Но после пробуждения забывались не только впечатления, но не вспоминалось и само намерение.
Самара начиналась задолго до центра, город растягивал себя, как мог, рукавами автотрасс, прирастающими новостройками, заводами, но всё в нём так или иначе стремилось к Волге, вниз к воде, быстрой и нетерпеливой, но в то же время величественной, помнящей Стеньку, который хоть и наречён злодеем, но остался в народных песнях на века. Будет ли народ слагать песни о злодее?
Постепенно город обретал свои подлинные черты: низкие купеческие дома с лепниной, красивые перекрёстки, заснеженные деревья в парках, уютные вывески.
Видно было, что Вера сильно и нетерпеливо ждала его. Засветилась взглядами, улыбками, чуть заметными морщинками у глаз. Долго прижимала к себе.
Потом слегка всплакнула. Не расстроилась – растрогалась.
Он уж было успокоился: может, просто соскучилась?
Прошли в комнату. Артём, не выдержав двусмысленности её молчания, спросил:
– Что? Почему такая срочность? Что-то с детьми?
Она стыдливо потёрла глаза.
– Нет, с ними всё в порядке, – вымолвила, улыбаясь.
«Значит, что-то всё-таки с ней самой». Внутри Артёма всё словно переключили на другую скорость, когда тормоза не срабатывают, и мчишься прямиком в большую бетонную стену.
Уставший Александр быстро ушёл спать, оставив их вдвоём. После этого Вера призналась, что у неё диагностировали рак лёгких.
После того они ещё долго сидели, пытаясь что-то преодолеть, с чем-то смириться, пили чай, говорили то о болезни Веры, то хаотично переходили на что-то другое, иногда выходя на холодный, с кусками сырого снега на перилах балкон, где Вера курила, клятвенно обещая бросить завтра же, хоть Артём и не требовал от неё никаких обещаний.
Произошедшее с Верой поражало своей обыденностью: побаливало горло, кашляла, пеняла на хронический бронхит, полагала, что само пройдёт, а оно не прошло. Муж и сын уговорили всё же пойти к врачу.
Доктор долго слушал её, хмурился, прикладывая неприятно прохладный фонендоскоп то к одному месту на груди, то к другому, потом отправил на рентген, КТ и другие анализы. Она навсегда запомнит, как он глянул на неё во второй визит, когда располагал уже всеми данными о её состоянии. Во взгляде мешались жалость и безразличие. Будто она уже мертва.
Вылечить такую разновидность рака можно только во Франции, так врач говорит. Есть агентство, которое туда отправляет пациентов. Доктор обещал посодействовать. У него налажены контакты с этой конторой. Но надо для начала внести сто тысяч евро. А потом платить уже за циклы лечения. Всего четыре цикла. Почему только в Париже? Доктор объяснил, что в Центре Кюри именно такой рак, как у неё, лечат эффективнее всего. Он – крайне редкий. Сашка хочет взять кредит, но она так боится, что потом не осилит, не отдаст. А сейчас коллекторы эти – хуже бандитов. Убить готовы тех, кто вовремя займы не отдаёт. У Женьки свободных денег нет сейчас. Но он тоже что-то найдёт со временем. Да и у неё самой хоть и не грандиозные, но кое-какие накопления остались после того, как Женьке квартиру приобрели. Одним словом, не всё так плохо. Что-то наскребём. Она не сдастся.
Обо всём этом Вера рассуждала с таким видом, с каким домохозяйки судачат о коммунальных проблемах соседей. Слёзы, что она себе позволила в самом начале, были единственными в тот вечер.
Артём, конечно же, утешал её: обнимал, гладил по волосам, лгал, что уверен в её непременном выздоровлении. Она кивала в ответ.
В ней много силы. Но на сколько её хватит?
На следующий день сестра закатила царский обед, какой и не всякая здоровая хозяйка осилит. Евгений, племянник Артёма и сын Веры с Сашей, грозился заскочить (он работал в двух шагах от Вериного дома), но в последний момент позвонил раздосадованный: срочно вызвали к начальству.
Перед самым отъездом Артёма составили план: кто, когда и сколько сможет найти денег. Вернее, план составлял Александр. Артём только соглашался. В конце пообещал, что будет переводить с каждой зарплаты некоторую сумму. Вера почти не участвовала в обсуждении. Не обольщалась: главное, дадут ли мужу кредит и как скоро. Она никак не вняла просьбам мужчин остаться дома и не провожать Артёма на вокзал. Не спорила, просто оделась и пошла с Артёмом к такси.
Александр выпил за обедом, поэтому не повёз их.
* * *
Крючков ехал по Кутузовскому проспекту.
Справа одиноко торчала стела Поклонной горы с похожей на циркачку богиней победы, рядом белел храм с аккуратным золотым куполом и хмурилось длинное серое здание музея. Тёмные комья небосвода угрожали разбиться о холодную землю и заполнить всё мутным серым маревом. Ёлки удерживали снег на лапах с усердием солдата роты почётного караула.
Машины, несмотря на достаточно поздний час, бестолково толпились на этом участке проспекта. Водители нервничали, одни перестраивались, другие не пропускали, от этого поток двигался медленнее, чем ему положено.
Впереди несла изящную колесницу Триумфальная арка.
Он во всех деталях восстанавливал в памяти тот день, когда последний раз видел внучку. Тогда его ничего не насторожило. Они, как обычно, пили чай с принесёнными ею овсяными печеньями, так любимыми Крючковым с давних пор; когда будущий генерал был маленьким, отец часто покупал их. В СССР по части десертов особого разнообразия не наблюдалось, и эти печенья воспринимались как изысканное лакомство.
Он никогда не спрашивал Вику о личной жизни, хотя иногда размышлял: есть ли у неё парень? Скорее всего, есть. Такая красотка…
Надо напомнить Елисееву, что все, кто с ней учился в РГГУ, должны быть проверены самым тщательным образом. Хотя он и сам об этом знает.
Ночь входила в город, как огромный всесильный полк. Где-то здесь притаилась тварь, которую он обязан отыскать.
Когда переступил порог квартиры, приказал себе: не смотреть на фотографии, ничего не вспоминать, ни на что не отвлекаться. Искать то, что наведёт на след. Превратиться в ищейку.
У них было заведено, что каждое утро они обязательно созваниваются или пишут друг другу в Ватсапе. Крючков настоял на этом: ему так спокойнее, а если она вдруг не выйдет на связь, значит, что-то случилось. Вот оно и случилось. Самое страшное. Он не медлил, но всё равно не успел.
Её комната. Что он здесь ищет? Он вглядывался в каждый сантиметр пространства, представлял, как Вика провела здесь последние часы, о чём думала, чем тревожилась.
Он внимательно изучил столик около зеркала, здесь она накладывала макияж, кое-какие флаконы и коробочки остались незакрытыми. Куда она спешила? Постель при этом тщательно застелена (девочка была аккуратная). Когда она ушла отсюда? На кровати лежал ноутбук, надо забрать его, пусть компьютерщики поколдуют. Хотя что там может быть?
Как только он представил себе, что тело внучки сейчас в морге, что-то рухнуло вниз от сердца. Он присел на аккуратно застеленную кровать. Слава богу, нитроглицерин в кармане.
Отдышавшись и приняв таблетку, он открыл изящную крышку ноутбука. Экран сразу загорелся. Никаких паролей не требовалось.
Крючков впился глазами в то, что выскочило на первой странице. Телеграм-мессенджер, где Вика переписывалась с неким человеком под ником Райский клоун. Он читал и отказывался признавать, что всё это наяву. Это писала Вика? Он несколько раз порывался закрыть эту страницу, но руки будто каменели. В переписке Райский клоун перечислял, что с ней сделает, когда они увидятся. На редкость пошло, грубо, с матом, с явными наклонностями садиста, со смачными сальными подробностями. Но Вика отвечала, что мечтает об этом и всё такое. И так долго-долго. Об одном и том же. В конце Клоун обещал ждать её возле какой-то библиотеки. Хоть бы адрес, сволочь, написал. И время… Но нет…
Он захлопнул эту мерзость. Дальше не стал изучать. Такое и так трудно пережить. А что там ещё найдётся? Невольное надругательство над памятью Вики, над её образом. Причём с её собственным участием. Где они этим занимались? Здесь? Или в другом месте? Надо отдать компьютер спецам, пусть ищут этого Райского клоуна где хотят.
Почти всю дальнюю комнату занимала беговая дорожка. Сейчас она вся будто сгорбилась, застыла в недоумении. Вика попросила его купить эту огромную конструкцию, убеждая, что будет заниматься каждый день. Крючков заметил, что на экране много пыли. Видимо, ей последнее время стало не до занятий спортом, вообще ни до чего, судя по переписке с Райским клоуном. Как же так?! Почему нет пароля? Он пересилил себя, открыл ноут снова. Увидел, что есть ещё Телеграм, видно, на другой номер. Он попытался сообразить, пользовалась ли она другой симкой, но так ничего не вспомнил. Или дело не в симке. Он не так силён в этих компьютерных премудростях. Тут нужен спец. Понажимал на значок, но безуспешно. Нужен был пароль. Один Телеграм-мессенджер открыт, другой запаролен. Выходит, этой своей переписки она не стыдилась, ни от кого не скрывала, а было ещё что-то, где она не предполагала чужих глаз? И почему на ноутбуке? Ведь телефон у неё новомодный, со всеми функциями. Телефон могут украсть, а ноутбук всегда дома. Логично, если хочешь полной конфиденциальности.
Мало-помалу он успокаивался. В конце концов, то, что происходит между двумя людьми, – только их дело. Возможно, то, что под паролём, – ещё более личное. И она не хотела, чтобы это читал тот, кто бывает у неё дома. Кто это? Райский клоун. Надо было ставить камеры в квартире, надо. Однако этот тип наверняка в курсе многого. Его позарез надо расспросить, а возможно, для начала понаблюдать за ним. Райский клоун – что за чушь?
Он продолжил осмотр, обследуя каждый угол, открывая каждый шкаф. Последним осмотру подвергся гардероб в прихожей. Заглянув в него, он ахнул: два охотничьих карабина и два травматических пистолета. Откуда они здесь? Что за чертовщина!
Он присел на табуретку. Что ещё его ждёт?
* * *
Вера Колесникова, урождённая Шалимова, несмотря на норовистый мороз, вышла на балкон в одном халате. Холод не страшил. Внутри всё горячее, как на сковороде. «Бог даст, не простужусь», – подумала она. Да и что такое простуда в сравнении с тем, что у неё нашли!
Сегодня Александр заснул необычайно рано. Когда она вернулась с вокзала, он даже не заметил её прихода, так крепко сон прижал его к простыням и подушке. Её несчастье вымотало его.
Он всегда спал, сколько она его помнит, тишайше, не сопел, не кряхтел, почти не ворочался. Она же, наоборот, с детства, после гибели старшего брата, часто просыпалась среди ночи и долго не засыпала. Тогда они жили с Артёмом в одной комнате. Бывало, подолгу болтали, беззвучно смеялись, вместе отгоняли сон, казавшийся скучным и ненужным. Но это случалось довольно редко. После некоторых событий Артёмке давали на ночь валерьянку с пустырником, какие-то ещё лекарства, и он чаще всего спал как сурок, маленький симпатичный сурок. А она боялась, что он проснётся, и опять начнётся ужасное…
После замужества это мучение не ушло, только немного уменьшилось. Она знала причину, но открыть её пока никому не могла. В эти минуты она тихо-тихо, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить мужа, вглядывалась в него, постепенно различая в почти полном мраке удивительную остроту его черт. Она была счастлива с ним. Без всяких «но». Все невзгоды, которых у них, как у всех соотечественников, заставших конец века прошлого и начало нынешнего, хватало, находились под куполом общего семейного благоденствия и под ним же избывались или преодолевались. В таких семьях, как у них, каждый уверен, что лучше, чем его родные, никого нет. Даже Лизка, по природе бузотёрка, никогда не нарушала этой идиллии. Да, теперь она звонит матери или отцу только с требованием денег и с неизменными упрёками в том, что они неправильно живут, но это другое. Пройдёт со временем. Бунт – свойство юности очень хороших людей, оправдывала мама дочку.
Сашка по первости заводился, переживал, что дочь отдаляется, спорил с ней, защищался, потом просто горевал, стоически выслушивая её нападки, и в ответ на просьбы сразу же переводил ей деньги, словно от этой скорости зависело виртуальное преображение Лизы в хорошую девочку, папину дочку, какой та, признаться, в полной мере никогда не была.
Вера сохраняла спокойствие. Не видела смысла изводиться. Лишь иногда её подмывало поинтересоваться, зачем же дочь регулярно просит деньги у таких никчёмных людей? Но она себя останавливала. Хорошо, что Лиза уехала из дома далеко. Таким, как она, необходимо пройти испытание самостоятельной жизнью. Женька, он другой, ему лучше под крылом.
Их квартира находилась на двенадцатом этаже. Вид на Волгу открывался незабываемый. Они перебрались сюда не сразу, несколько лет мыкались по съёмным, потом жили в небольшой двушке на окраине, доставшейся мужу от рано умершего брата, и только в начале нулевых, во время недолгого периода бизнес-успехов Колесникова, они купили эту довольно-таки габаритную трёхкомнатную, где с балкона можно взором охватить столько простора, что бескрайность и бесконечность мира не вызовет ни малейших сомнений. За Волгой, после уютного острова с песчаными берегами, за вторым рукавом, суша, прежде чем перейти в небо, прятала в зелени небольшие деревни, сваливала в кучу пригорки и маленькие холмы, клубилась лёгким туманом. «Смотрите вдаль долго и пристально, покуда хватит глаз», – наущала она детей, когда они росли рядом с этой красотой.
Издалека и сверху мир совсем иной, чем он есть на самом деле. Взгляд с высоты – самая большая иллюзия. То, что не видно с земли, вытягивается в сторону далёкого и манящего горизонта и скрывает, глушит, заштриховывает в себе все неказистые детали. Только бескрайность и завораживающая даль!
Сейчас она поклялась, что это будет последняя её сигарета. Завтра она начинает бороться за себя. И не только за себя; без неё – она в этом не сомневалась – жизнь её близких станет невыносимой, и потому она не имеет права сдаваться. Но и предусмотреть любое развитие событий – её долг.
Дым от сигареты уплывал в тёмные бархатные небеса, внизу устало копошились огни машин, а скованная льдом Волга всем своим изогнутым змеиным руслом чего-то ждала – то ли весны, то ли нового Стеньку.
Было ещё что-то очень важное. Она обязана решиться. Решиться на то, чего ещё пару дней назад не могла предположить. Как она этого добьётся? Мысли постепенно складывались в нечто цельное.
* * *
Артём всё же переместился в вагон-ресторан. Когда ему принесли ароматную солянку, появились два лощёных пожилых господина в почти одинаковых на вид костюмах тёмно-серого цвета. Они вальяжно расположились за столом через проход от Артёма. Один достал из кармана очки в бежевом футляре, бережно вынул их, водрузил на переносицу и занялся чтением меню, зачем-то беззвучно шевеля губами. Второй по-хозяйски подозвал официантку и заказал четыреста граммов водки. Тот, кто изучал ресторанный ассортимент, обладал театральной седой гривой, немного растрёпанной, второй же блестел большущей мокроватой лысиной на кажущемся угловатым черепе. Волос почти нет – аккуратные полоски по краям. Глядя на голову незнакомца, Артём, заядлый футбольный болельщик, по ассоциации вспомнил ляп одного комментатора во время матча «Зенита»: «Мяч попал Дзюбе на угол головы».
Гривастый наконец оторвался от чтения и встретился глазами с Артёмом. Сначала Шалимов прочитал в них удивление, потом робкую радость, затем обладатель пышной седой шевелюры взволнованно спросил:
– Вы случайно не Сергея Ефимовича Шалимова сын?
– Да. – Шалимов удивился и насторожился.
– Я прекрасно знал вашего отца. Боже! Как же вы на него похожи. Давайте-ка перебирайтесь к нам.
Шалимов-старший до развала СССР работал в Главмосстрое, потом несколько лет нёс государеву службу в Департаменте строительства правительства Москвы, пока не занялся бизнесом. Артём интересовался работой отца не больше, чем требовала обычная сыновняя вежливость.
Выяснилось, что обладатель роскошной шевелюры, Генрих Болеславович Медвецкий, был связан с отцом Артёма с давних времён. Он характеризовал его исключительно в восторженных тонах, с упоением рассказывая, как Сергей Ефимович в 1980 году пришёл к ним в Главмосстрой и сразу произвёл на всех потрясающее впечатление. Грамотный, умный, цепкий, при этом в общении прост, но не до панибратства.
Медвецкий и Рыбалко, вернее их фирма, выиграли тендер на строительство нового торгового центра в Самаре, и вот теперь они возвращаются в Москву, вдохновлённые и горящие желанием жить.
Иногда российское застолье, гордое и самодостаточное в своих свободных, безрассудно накатывающих на житейские берега волнах, достигает такого этапа, когда все испытают нечто вроде катарсиса, только без трагедии, и над столом воспаряет иллюзия, будто все давно стремились к этому светлому моменту: все рубят правду-матку и проясняют всё до конца как в своей судьбе, так и в устройстве мироздания. И тогда вылетают из людей слова легко, как шустрые птицы, и безответственно парят над столом, нарезая причудливые круги. Водка гарантирует будущую безнаказанность. С пьяного какой спрос? Ну, наговорил лишнего. С кем не бывает…
Медвецкий с высоты своего возраста, а на вид ему было явно за шестьдесят, взял на себя в горячем разговоре роль вопрошающего. Похвалами отцу он выпросил у Артёма доверие и теперь вроде как почти по-свойски имел права на неудобные вопросы.
– Вот скажи мне, Артём Сергеевич… Ты нам рассказал, что работаешь в библиотеке. Прости, директорствуешь. А как отец твой к этому относился?
– Всячески поощрял. – Артём не соврал.
Заслуженный строитель Сергей Ефимович Шалимов всегда заявлял в семейном кругу, что заставлять детей идти по стопам отца – невиданная глупость. Пусть сами выбирают профессию. И когда младший сын поступил на филфак МГУ, горячо это одобрил. Конечно, его связи в московских чиновничьих кругах пригодились Артёму, когда он после нескольких лет преподавания литературы в музыкальном училище взвыл, что никак не может заставить будущих музыкантов хоть что-нибудь прочитать, и задумал сменить работу. Артёма взяли в одну из библиотек Северного округа, сразу на должность заместителя директора. В библиотечную систему главное попасть. В итоге к нынешнему моменту он продвинулся по служебной библиотечной лестнице максимально высоко. Возглавляемая им библиотека, по задумке московских чиновников, должна была стать самой передовой, с кофейней, кучей кружков и прочих премудростей развитого городского капитализма. Её даже переименовали в читальню. Артёму слово нравилось. Да и располагалась библиотека в тихом особняке недалеко от Чистых прудов. Городским ландшафтам Артём придавал особое значение. Старался тщательно избегать тех точек в городе, где его что-то напрягало или страшило. Природу категорически не любил. Не понимал тех, кто живёт за городом, вдали от цивилизации, кормит комаров летом, а зимой беспрерывно спасается от завалов снега. После смерти мамы они с Верой продали семейную дачу и выручили за неё неплохие деньги. Правда, от них довольно быстро ничего не осталось. Вера вложилась в приобретение квартиры для сына (знала бы она тогда, что через некоторое время ей понадобятся деньги на лечение!), а Артём просто прожил их, позволив себе пару раз дорогие одинокие европейские поездки, остальные разошлись сами собой.
Если бы предвидел, что Вера заболеет, не разбазарил бы ни рубля!
Артём не выносил, когда кто-то обзывал профессию библиотекаря бабьей, намекая, что мужикам на такой богадельной работе не место и библиотечный удел подходит лишь неудачникам. Сейчас в вопросе Медвецкого он заподозрил этот оттенок и, несмотря на расслабляющие уютные сигналы алкоголя внутри, напрягся.
– А с чего бы отцу не одобрять мою работу? – Артём придал голосу холодности.
– Конечно, не с чего, – примирительно отозвался Медвецкий. – Вспомнил сейчас вдруг, что, когда мы вместе тянули лямку Главмосстроя, он не раз делился со мной мыслями, что сильнее всего желал бы передать детям свои знания и умения.
– Я от него ничего подобного не слышал. Моя сестра Вера тоже. – Артём разозлился и не собирался этого скрывать.
Обстановка пьяно накалялась.
– Отец твой, Артём, легендарный человек, – принялся спасать ситуацию Рыбалко. – Хоть и лично чести не имел быть с ним знакомым, но легенды и до меня доносились. Я в начале восьмидесятых в одном тресте строительном подвизался. Так в нашем кругу батя твой реальным авторитетом слыл. Если Ефимыч за что-то брался, значит, сделает всё по высшему разряду.
Артёма раздражил захлёбывающийся тон Рыбалко.
– «Авторитет» – плохое слово. Для отца не подходит. Словно он бандит какой-то…
– Хороший ты парень, Артём. Самостоятельный. – Медвецкий налил Шалимову водки. – Не обижайся на нас, стариков, если что не так. Лучше расскажи что-нибудь интересное. Что сейчас в книгах-то пишут? А то нам с этими подрядами-заказами читать некогда.
Артём выпил залпом.
– Современная литература сейчас на подъёме. Много книг издаётся. На любой вкус. Только читай.
– Да ну! – Медвецкий искренне удивился. – А я думал, наоборот. Тут как-то у внучки взял со стола одну книжонку. Автора не вспомню. Но наш, точно наш писатель. Доморощенный. Современный, как ты говоришь. Там как один парень свою подружку имел в общежитии описывается. Так подробно, что меня чуть не стошнило. В наше время такая гадость не издавалась. В твоей библиотеке такие книжки тоже есть?
– Не в курсе, что в приоритете у вашей внучки. Но сейчас литература развивается в сторону снятия табу со многих запретных тем. Как говорится, не хочешь – не читай. Есть Пелевин, но есть и Михаил Тарковский, есть Иличевский, но есть и Прилепин. У каждого своя правда. В моей библиотеке многие писатели выступают. Встречаются с читателями. Приходите как-нибудь… Это интересно.
– Приглашаешь? Зайдём, зайдём. Да? – Медвецкий обратился к Рыбалко чуть покровительственно.
– Вот послезавтра, кстати, у нас будет классный батл. Поэтический. Один рэпер против классического поэта. Круто ведь?
– Батл? Это что?
– Состязание. Сейчас это очень модно.
– Чего бы так и не говорить – «состязание»? Вот времена. – Медвецкий сокрушённо покачал головой.
Тем временем Рыбалко налил себе, Медвецкому и Артёму рюмки до краёв. Артём, когда подносил ко рту, немного пролил.
– Вы противник иностранной лексики? – Артём бросил украдкой взгляд на мокрое пятнышко на своих брюках.
– Да проходу нет от неё. Что ни вывеска – то по-латыни.
– А в торговом центре в Самаре, который вы строить будете, все вывески на русском планируются?
– Так мы ж только строим. Кому уж там помещения в аренду сдадут – не наше дело, – обиженно удивился Медвецкий.
– А-a-a, – протянул Артём, невольно смущаясь своей неосведомлённости. – Полагаю, там тоже нет-нет да вывески на иностранном языке встретятся. Язык нельзя умертвить. Он всегда живёт заимствованиями.
– Ты человек учёный в этом деле. – Медвецкий явно не собирался усугублять спор. – А мы люди простые, строительные. Но всё же сейчас много язык уродуется. Лайки, шмайки, френды. Не очень благозвучно. Неужели тебе это по душе?
– С этим соглашусь. Но тут нельзя вмешиваться. Всё идет, как идёт. И в том, как люди живут, и в том, как говорят. Язык одновременно упрощается и усложняется.
Рыбалко изящно, но в то же время властно подозвал рукой официантку. Захмелевший Артём, наблюдая это, почему-то удивился, как у этого лысого и не очень внешне эстетского человека получается такой изысканный жест: на него нельзя не отозваться, и в то же время в нём нет ни капли хамства или барства.
Официантка подошла, спокойно, чуть покровительственно окинула взором компанию и очень ответственно, так, чтобы ни у кого не вызывать сомнений в правдивости, отчеканила:
– Водки больше предложить не могу. Кончилась. В Самаре продовольствием не пополнялись. А то, что с Москвы брали, всё выпили пассажиры. – Она улыбнулась с явным облегчением. – Да и вам пора закругляться. Мы же не всю ночь тут дожидаться будем, пока вы закончите!
Неожиданная и случайная троица компаньонов немного пригорюнилась, но вскоре смирилась с фатальным исходом. Шалимов написал им на салфетке свой мобильный – вдруг ещё повидаемся? – а Рыбалко и Медвецкий отправились в свою сторону поезда, предварительно сунув Артёму одинаковые по форме и дизайну визитки. Сам же Артём, пьяно пошатываясь, поплёлся в свой вагон.
Артём ругал себя: зачем выпил столько водки? Ведь он её не любит, пьёт редко и мало, вся эта русская водочная дребедень с опрокидыванием стопок, огурчиками и грибочками ему противна. И вот сейчас во рту кисло, внутри всё будто слиплось, в голове начинает вырабатываться болезненный яд. Медвецкий разбередил его память об отце. Давно пора признаться себе, что у этого образа, кроме памятной бровастой и большеголовой внешности, отсутствуют какие-либо узнаваемые черты. Отец всегда присутствовал, но не занимал в его жизни значимого места, не разделял с ним его интересы, никогда ничем не увлекал, ничего не обсуждал, не спорил, не заводился, не ругал, лишь изредка ворчал по пустякам. Он неизменно исполнял то, чего желал Артём в детстве, но всё между ними было устроено так, что сын никогда не просил у отца того, чего жаждал по-настоящему, словно боясь, что в этом ему по каким-то причинам откажут. К концу жизни родителей они безмерно утомили его. Конечно, ему никогда не пришло бы в голову хотя бы намекнуть им об этом – заботливее сына, чем он, трудно найти, – но усталость от них вызрела в нём так крепко, что до сих пор он в её власти, она влияет на его поступки, решения, лишает его сил, когда они ему нужны больше всего.
Когда он открыл неожиданно оказавшуюся почти невесомой дверь в тамбур своего вагона, поезд так качнуло, что равновесие удалось сохранить с величайшим трудом и ценой ушибленного о дверь поездного туалета плеча.
В купе он не очень ловко разделся, бросив все вещи на соседнюю полку, вытянулся на спине и забылся тяжёлым сном. Видения набрасывались на него, беспокойно, толчками кружили его сознание, сквозь их неразбериху он слышал, как подъехали к Рязани и как металлический голос объявлял номера поездов и платформ.
* * *
Майя Кривицкая, возлюбленная Артёма Шалимова, сидела в Телеграме. Телеграм постепенно становился самой модной историей в Сети. Все, кто мнил себя креативными, продвинутыми, перебирались туда. Артём часто иронизировал над этим, замечая, что ещё недавно все восхваляли твиттеры, живые журналы, а теперь, если так пойдёт, они скоро превратятся в такие реликты, как пейджеры, которые лет тридцать назад придавали их обладателям неимоверную крутость, а теперь молодёжь не представляет себе, что это такое.
Сегодня чтение Телеграм-каналов её раздражало, как никогда. Половина текстов точно писалась провластными пиарщиками. Но надо быть в курсе замыслов врага, учиться отличать фейки от правды, понимать, где чей след и в чём настоящие цели.
Её мать чуть слышно посапывала за стеной. Храп звучал не раздражающе, а мерно и уютно. Милая мама!
Майя родилась 31 декабря 2000 года. Когда её обожаемая мама корчилась в родовых схватках, вся страна обсуждала отставку Ельцина и того, кто пришёл ему на смену. Тогда ещё никому в самом страшном кошмаре не привиделось бы, что сотворят со страной.
Сейчас она ответственная за то, чтобы всё поменялось. И главное для неё – это их движение, пусть пока не такое уж большое, но в истории немало случаев, когда малыми силами творились большие дела. Кому-то покажется глупым, что они собираются и всё обсуждают, обсуждают, обсуждают. Как могут общаться одновременно больше двадцати человек, да ещё принимать какие-то решения, подумает несведущий! Но им хорошо друг с другом, они понимают и чувствуют каждый каждого. На новую встречу готовятся темы, вопросы, они изучают опыт других революций, прогнозируют ситуацию в России, для них нет никаких иллюзий по поводу власти – она преступна. Не во всём они сходятся, но только когда речь заходит о методах борьбы.
Не так давно в их кругу появился интересный парень. Виктор Небратских. Он взрослее остальных, отслужил в армии, но ненавидел всю эту напыщенную военщину не меньше иных правозащитников старого закала. Майя возлагала на него большие надежды. Среди мальчиков не хватало такого брутального лидера. Он пригодится, когда они перейдут к решительным действиям. Не сейчас. Потом. Его ввела в их круг Соня Короткова, девушка, с которой они вместе собирали группу, собирали тщательно – любая ошибка, один не тот человек, и всё насмарку. Соня и Виктор, кажется, жили раньше в одном доме, не в Москве, в Челябинске, в детстве дружили, потом Виктор переехал, и вот год назад они случайно встретились, начали общаться, и Соня быстро разобралась, что он подходящий человек для борьбы.
Соня Короткова безмерно много значит для неё. У неё никогда не повернулся бы язык назвать её подругой. Между ними явно нечто большее: увлечённость одной целью, общее дело, родство душ такое, что редко найдёшь и между кровными родственниками.
С Соней Майю в своё время свел учитель истории, в которого она в конце предпоследнего класса школы была экстатически влюблена. Сергей Бударагин привлекал многих учениц, он изумительно рассказывал на уроках, за стёклами очков лучились глубокие и несколько беззащитные глаза. Разумеется, никаких неформальных отношений он не допускал. Но Майя проявила настойчивость. Бударагин настолько вошёл в её мир, так часто снился, так аккуратно и нежно во сне брал её за руку и куда-то вёл, что она не представляла себе, как может так случиться, чтобы всё это не воплотилось в явь. Она решила проследить за ним после школы. Бударагин жил недалеко от метро «Краснопресненская», в старой пятиэтажке с милейшим зелёным двором. Она шла за ним, почти не скрываясь. Учебный год кончался. Москва рано приняла жару в тот год, рано заблагоухала сиренью. Она заметила, что на улице Бударагин выглядит не как школьный учитель, а как студент. Сколько же ему лет? Двадцать пять? Двадцать восемь? Тридцать? Не такая уж большая между ними разница. Около своего подъезда он остановился, обернулся и, близоруко щурясь, хоть и был в очках, посмотрел на замершую неподалёку ученицу десятого класса.
– У тебя какой-то вопрос ко мне? – Он прислонился спиной к покрашенной отвратительной бордовой краской двери.
В этот момент кто-то выходил и толкнул дверь так резко, что Бударагин чуть не растянулся на асфальте.
У неё действительно были к нему вопросы. И он на все ответил.
Начались каникулы. Майя, как обычно, осталась в Москве, и они стали проводить вдвоём столько времени, сколько хотелось. Он создал её такой, какая она сейчас. Понимающей, что к чему. И она ему всегда будет благодарна.
Поначалу она скрывала свои подлинные намерения, они просто гуляли, пили чай в разных кафе, он ей кучу всего интересного открыл, словно долго ждал человека, способного по-настоящему впитать его мысли и знания. Он с презрением говорил о нынешних чиновниках, перечислял гениев, в разные времена загубленных российской властью, вместе они слушали Дмитрия Быкова, и обаяние его речи сближало их удивительным образом. Как-то она спросила, не боится ли он, что она на него пожалуется директору школу. Он кисло улыбнулся: «Ты не из таких». – «А из каких?» Она до смерти хотела выяснить, какой он её видит. «Ты из тех, кто способен что-то поменять в этой стране».
Ей не терпелось сблизиться с ним как с мужчиной, за себя она не боялась, у неё уже был небольшой сексуальный опыт (с одноклассником, ничего особенного), боялась за него: как он к этому отнесётся, как он это переживёт, такой чистый и правильный.
Иногда она спрашивала себя, зачем он с ней возится, объясняет что-то, наполняет её протестом, а иногда даже ненавистью к тем, кто не даёт народу нормально, по-человечески жить. И при этом никогда не возьмёт её за руку. Не самой же ей его целовать!
В начале июля он пригласил её на день рождения.
– Мы будем вдвоём? – обрадовалась Майя.
– Нет. Позвал ещё друзей.
Все гости Майе глянулись. Они одной крови с Бударагиным, а значит, теперь и с ней. Соня Короткова, молодая журналистка из «Молодёжки», понравилась ей больше всех.
В тот вечер Майя наконец переспала с Бударагиным. Он выпил. Раскрепостился. Она была несколько разочарована в нём как в мужчине – ждала большего. Но всё равно без него уже не могла. Он стал частью её, сросся с ней. Она настроилась на счастье.
А через пару дней он попал под машину. Глупо, случайно, задумался и пошёл на красный свет. Врачи не спасли. Тяжёлая черепно-мозговая травма.
После похорон Бударагина они с Соней сидели дома у журналистки и напивались. Вдоволь наплакавшись, они мечтали о том, как хорошо было бы найти организацию, которая объединяет таких, как они, таких, как покойный историк, тех, кто не намерен выносить эту унизительную жизнь, где всё хорошо только у скотов.
А через год с небольшим они сами её создали. И людей всё больше. Тех, на кого можно всерьёз опереться, например, её однокурсница Вика Крючкова, продвинутая, стильная, и тот же Виктор Небратских. Вика, кстати, куда-то исчезла после их последней встречи в библиотеке у Артёма. Она звонила ей разок, но та не ответила и не перезвонила. А теперь номер заблокирован.
Представила, чем Вика может быть занята, потом подумала: классно, что Вика, внучка полицейского генерала, с ними. Умные люди не остаются равнодушными, даже если у них в жизни всё складывается сравнительно удачно. Вика присоединилась к их организации не без её участия. Майя этим гордилась немного.
В России – тяжёлая пустая жизнь.
Вот она, Майя Кривицкая, учится в РГГУ, перед тем, как поступить, ходила на курсы и готовилась к экзаменам ночи напролёт, до белых точек перед глазами, теперь получает классное и – с каждым днём это становится всё очевиднее – бессмысленное образование, неприменимое в этой стране. А куда она пойдёт после вуза, такая вся учёная? Кто её примет на работу? Где будут востребованы её сокурсники? Да нигде. Так было и так есть. Долой иллюзии и малодушные надежды, что у тебя всё сложится иначе. Образованные люди тут не пригождаются. В России в цене те, кто легко и непринуждённо встраивается в систему «ты мне – я тебе», кто торгует воздухом, кто изображает из себя молодого лидера и не вылезает с разных на редкость дебильных молодёжных форумов.
Как-то в одной компании, в общаге, куда её занесло на первом курсе во время бурного празднования окончания первой сессии, один парень делился байками своего отца об учёбе в советской школе. Там был такой диковинный предмет – УПК, где школьники получали якобы азы рабочих специальностей. И вот педагог по автоделу поучал старшеклассников:
– Это только в книжках пишут, что для молодёжи все дороги у нас открыты. У вас две дороги – или на завод, или в тюрьму.
«А что сейчас изменилось? – размышляла она. – Только заводов осталось немного. Приходится любой ценой пробиваться в сферу обслуживания или мутить что-то в Инете. Наверное, отец этого парня как раз ровесник Артёма».
Вспомнив об Артёме, она улыбнулась и сладко поёжилась, оторвав отяжелевшие глаза от экрана. «Хорошо, что завтра утром он вернётся в Москву. Зачем, интересно, он так срочно отправился в Самару, к сестре? И не говорит ведь ничего об этом. Обычно он ей всё рассказывает. Или нет?» Майя не относилась к тем девушкам, кому нужно постоянно пребывать с любимым на связи, писать, звонить, проверять, бесперебойно подтверждать чувства и требовать того же от объекта своей привязанности. Если он предлагал ей встретиться, она соглашалась. Приглашал в гости – шла. Но чаще всё происходило как-то само собой. Сколько это продлится и чем кончится? Она не собиралась травмировать себя этим. Главное сейчас – другое. Не Артём. А их группа. Их планы. Их товарищество. Решающее время, похоже, не за горами.
Артём как-то слишком нервно отреагировал на то, что они собрались у него в кабинете. Ну ничего! Привыкнет. Она как-нибудь улестит его. Не отказываться же из-за его капризов от такого безопасного места!
Мать за стенкой шумно повернулась. Кровать длинно и устало скрипнула.
Они жили в двухкомнатной квартире в доме на Студенческой улице, прямо напротив Третьего транспортного кольца. Район для Москвы весьма неплохой, даже престижный. Но здание спроектировано в тридцатые годы прошлого века; стены так тонки, что жильцы с первых дней свыкались с тем, что слышат всё происходящее у соседей. Впрочем, до войны это не виделось чем-то особым, все жили сложно и скученно, тем более дома предназначались для работников «Метростроя», и предполагалось, что те спят крепко. Это потом, обретя отдельные квартиры, люди стали коммунально зависимыми, без конца вступая в тяжбы с городскими службами по поводу вибраций, запахов и прочих неудобств.
Майя прислушалась. Мать дышала тяжело, с присвистом. Бедная! Как она устаёт! Преподаёт в школе английский, да ещё и бегает целыми вечерами по ученикам или сидит в Скайпе, вразумляя не сильно умных детишек. Иногда ученики приходят к ним домой, если маме нездоровится, а это, к сожалению, с годами происходит всё чаще и чаще. Мама готова страдать и надрываться, сколько надо, только чтобы Майечка училась на дневном. Хорошо, что мамина школа совсем недалеко от дома. Буквально десять минут по Студенческой. Кстати, мать умышленно не отдала её туда – побоялась кривотолков. Пришлось Майе ходить на ту сторону Кутузовского проспекта, в 711-ю. Школы располагались в абсолютно одинаковых зданиях красного кирпича с круглыми белыми барельефами на фасаде. Там были, кажется, Пушкин, Ломоносов, ещё кто-то.
Был бы жив отец, мать так бы не мучилась, не тянула бы этот воз, не надрывалась бы. Но его нет. Он умер, когда Майе исполнилось девять. В кризис 2008 года его выгнали с хвалёного Первого канала, где он работал оператором. Отца настолько это подкосило, что он, не раздумывая, зажёг в себе свечу алкоголизма, которая спалила его в несколько месяцев. Однажды он выпил так много, что утром уже не открыл глаза.
Папка! Она могла хоть сейчас представить его во всех деталях: как он ходил, улыбался, смотрел футбол, прихлёбывал пиво, пробовал воспитывать её и почти никогда ни на кого и ни на что не злился. Почему он ответил за то, что власти не нашли другого варианта борьбы с кризисом, как массовое увольнение людей?
Она вернулась в Телеграм, читала и читала, иногда морщась, иногда улыбаясь.
* * *
Мысль отправиться к Елисееву пришла спонтанно, но вскоре он укрепился в ней. Именно Иван, несмотря ни на что, сейчас необходим ему.
Его заместитель проживал на Студенческой улице, не в шикарном, но вполне добротном доме. Генерал не считал нужным интересоваться деталями быта подчинённых, полагая это излишней фамильярностью, но полковник сам рассказывал ему, как они разъехались с отцом и матерью, но поселились в одном микрорайоне, недалеко от Киевского вокзала. Ваня тогда радовался, что вариант нашёлся хороший. Однажды генерал побывал у Ивана, они с коллегами по Управлению обмывали его полковничьи погоны. Тогда все сильно набрались.
В багажнике его машины лежали два травмата, два охотничьих карабина и Викин ноутбук – источники его отчаяния. ГИБДД он не боялся, его корочка должна подействовать. Досматривать автомобиль они не сунутся.
Он не верил, что оружие имеет отношение к его внучке, но чтобы доказать это, ему нужен был союзник. Тайный союзник.
Елисеев удивился позднему звонку шефа, но виду не подал. Надо – значит, надо.
Вдоль тротуаров Студенческой симметрично, как только что посаженные деревья, высились фонарные столбы с загнутыми верхушками. Сама улица выглядела довольно уныло, несмотря на недавно уложенную плитку. Свет из окон не притягивал взгляд.
Крючков припарковался во дворе, вышел из машины.
Елисеев ещё не спустился.
В глубине двора – неумолимая казённость безликого здания Дорогомиловского районного суда. Перед ним – детская площадка со скособочившейся горкой странной формы. «Как дети съезжают с неё?» – удивился про себя Крючков. И сразу перед глазами проплыла маленькая Вика в комбинезончике, смеющаяся, розовощёкая. В детстве она выглядела чуть полнее, чем надо, но потом взялась за себя и лет с тринадцати ни одного лишнего грамма не допускала.
Наконец Елисеев появился. «Он в хорошей форме», – оценил генерал спортивную фигуру подчинённого. Полковник надел пуховик, джинсы. Походка пружинила. От него еле уловимо пахло табаком. «Он вроде бы не курит».
Разговаривать в машине при современных средствах прослушки – так себе идея. Сейчас по этой части неприкосновенных нет. Собственной безопасности даны полномочия неограниченные. Кто знает, не слушают ли всех без разбора?
Крючков давно избегал кому бы то ни было доверяться целиком. Но сейчас придётся.
Два офицера полиции медленно пошли по дворам, вдыхая ночной, уставший от борьбы с бензином воздух, скрипя ноздреватым снегом, осматриваясь, поскольку не случалось в их жизни таких минут, когда они могли бы полностью расслабиться.
Крючков, посвящая заместителя в детали недавнего осмотра Викиной квартиры, фактически признавался в служебном преступлении – в краже вещдоков. Вещдоков в деле, которое ведут его подчинённые.
Выслушав начальника, Елисеев предложил тому все же зайти куда-то выпить кофе. В России «выпить кофе» – всегда попытка с чем-то справиться. Хотя бы чуть-чуть.
На той стороне проспекта круглосуточно работал «Кофе Хауз».
Иван недоумевал.
Они сели в почти пустом зале, где с картинок на стенах манили уютные пейзажи Праги, Петербурга; видимо, хозяева делали ставку на то, что, умилившись, клиент больше закажет. К ним сразу же подбежала симпатичная девушка, явно из какой-то азиатской республики.
– Я не допущу, чтобы её имя трепали. Важнее этого нет ничего. Для газетчиков это же лакомая история, ты понимаешь. В наше время они ничего не упустят. Внучка генерала. Дома – оружие. Тело нашли в наркопритоне. У них ничего святого. Раскрутят на полную, правда их не волнует. Поэтому об этих стволах они не должны пронюхать. Никак не должны. Вот я их и забрал. Мы сами разберёмся, откуда они. Ясно, их кто-то подкинул. Но как? Когда? Помоги мне. Это не приказ, как ты догадался. Просьба.
– Ясно. Но нам будет трудно снять отпечатки с этих стволов, если не приобщим их к делу. И вообще определить их происхождение, – сожалел Иван, надеясь, что к генералу вернётся здравый смысл.
– Я это устрою. Потом сообщу. – Крючков огорчился такой реакцией: всё же он редкий долдон, ему про Фому, а он про Ерёму. Ну больше всяко не на кого положиться.
– Как?
– Не забывай, что я начальник ГСУ по Москве. И служу уже сорок лет. Сделают в одном из отделений. Стволы пусть пока остаются у меня. Я буду держать тебя в курсе. Лучше скажи, что-то уже удалось прояснить? – Генерал ничего не стал заказывать, даже не снял куртку. Седые его волосы немного растрепались.
– Пока, честно сказать, только одни странности. Записи с камер наблюдения изучаем. Надеюсь, там что-то мелькнёт интересное. Братья Рахметовы всё отрицают. Ни про наркоту ничего, говорят, не знают, ни про Вику. В ванную до приезда оперов не заглядывали.
– Даже руки с дороги не помыли?
– Типа того.
– А товар к ним, выходит, по воздуху прилетел? Карлсон им его доставил? С пропеллером.
– Их отпечатков на пакетах нет. – Елисеев стоял на своём. – Предвижу сложности.
– Чёрт! – Крючков явно ожидал услышать от Елисеева что-то более обнадёживающее. – А чьи есть?
– Найдены отпечатки, не проходящие ни по каким базам.
Некоторое время мужчины молчали.
– Шеф, – Елисеев отхлебнул горячий и не очень вкусный кофе, – прошло мало времени. Все работают. Может, всё же дадите мне стволы, я потихоньку проверю, откуда они? Вам как-то негоже.
– Нет.
– Понял… Вы же начальник ГСУ.
– Не обижайся. Но бездумно рисковать нельзя. Если вдруг тебя отстранят, мне совсем не на кого будет положиться. Что по информатору, который навёл на притон?
Заведение почти совсем опустело. Официанты, сгрудившись у стойки, что-то обсуждали. Один малый широко зевал.
– Мы с Шульманом толковали с ним сегодня.
Крючков вскинул брови.
– И что?
– Пока ничего. Утверждает, что получил инфу и сразу слил её операм Багрову и Соловьёву.
– Братья прежде замечены были в сбыте?
– Были, конечно. Но по мелочи.
