– Да я сроду в тот портфель не заглядывала. Меньше знаешь – крепче спишь. И потом, я думаю, наркоту эту мне подбросили. Ну не такой он дурак, наш Артур Саркисович, чтобы вот так открыто «кокс» переправлять. Но кому докажешь? На адвоката у меня денег нет, а защитник по назначению не особо старается. Он со мной-то всего пару раз и встречался и в суде молчит как рыба.
– А что же твои начальники, не могут тебе нормального адвоката нанять? – возмутилась Саша.
– Э, куда хватила! Да их и след давно простыл. Когда менты приехали, там от нашего «Элеганта» даже вывески не осталось. Тоже, кстати, на меня повесили, мол, я их предупредила. А как я их из тюрьмы предупредить могла? Но меня и слушать никто не хочет. Эх, чую, накрутят мне на полную катушку, – горестно вздохнула Василиса.
…На следующий день Александра узнала, что ее переводят в следственный изолятор Макарьевска, того самого заштатного подмосковного городка, за который, как говаривали встарь, можно было только «загнать» и куда «Макар телят не гонял».
Глава четвертая
…Это каменное здание было построено в Макарьевске еще в середине девятнадцатого века. Размещались здесь казначейство и управа, верхний этаж занимало полицейское управление. А в самом нижнем пять комнат оборудовали под тюремные камеры – городским преступникам, по тем временам, пяти камер вполне хватало. В суровом сорок первом фашисты, захватившие город, разместили здесь свою управу, однако ненадолго, вышибла их Красная армия. И уже в сорок втором нарком НКВД СССР Лаврентий Берия своим приказом повелел создать в крепком трехэтажном каменном здании тюрьму.
За полтораста лет здание внутри обветшало изрядно, но пенитенциарная система в России всегда влачила нищенское существование. Во времена единого и нерушимого Союза умудрялись кормить заключенных на тридцать копеек в сутки, что уж тут говорить о ремонте тюрем… Полы и перекрытия давно прогнили, огромадные крысы, как говорится, пешком ходили не только по вечно сырому подвалу, но и по первому этажу. Когда Саша их увидела, она чуть сознания не лишилась, так боялась этих мерзких тварей. Увидев, как побледнела новая подруга, Василиса шепнула ей на ухо: «Не дрейфь, не такого еще здесь увидишь». Что и говорить – «обнадежила».
Привезли их сюда в одном автозаке. Когда Василиса узнала, в какое СИЗО отправляют Лисину, то обрадовалась так непосредственно, как ребенок.
– Ну, надо же! – восклицала она в таком восторге, будто нежданный щедрый подарок получила. – Я же тоже там «загораю». Приедем, поговорю с кем надо, чтобы тебя в мою «хату» определили. Мое слово не последнее. Будешь за мной как за каменной стеной. Я свою «хату» во как держу, – и Василиса сжала кулак. – В обиду тебя не дам, никто даже посмотреть косо не посмеет.
«Надо же, как приспосабливается человек к любым условиям, даже к таким невыносимым, как тюрьма, – подумалось Саше. – Вот они с Василисой знакомы меньше трех дней, а та уже счастлива, что они окажутся в одной, подумать только(!), камере. Да и сама Саша, признаться, тоже рада, что рядом будет хоть один знакомый человек, если вообще можно чему-то радоваться в ее обстоятельствах».
– Руки за спину, построиться в очередь! – скомандовал зычный голос.
Все вновь прибывшие построились в коридоре, заходили в какую-то дверь, выходили, видимо, из другого выхода, в коридор больше никто не возвращался. Подошла Сашина очередь. Маленькая мрачная комната была пустой, в стене – квадратное окно с широкой доской, как окно раздачи. Из смежного помещения раздался голос: «Руку на подставку и кулаком поработай». Саша подошла, заглянула в окно, увидела за стенкой медсестру в белом халате. Та готовила шприц. Протянула руку, сестра сноровисто взяла кровь из вены. Охранница вывела ее в другое помещение, где Саше всучили картонку с многозначным номером, ее надо было держать в руках, чтобы видно было в объектив, сфотографировали в анфас и профиль. Потом взяли отпечатки пальцев. Никаких компьютеров, как при сдаче отпечатков на биометрический загранпаспорт, здесь и в помине не было. Пальцы густо замазали черной мастикой, откатали на бумаге, потом всучили грязную, всю в разводах от чернил, тряпку, осклизлый продолговатый кусочек хозяйственного мыла. Содрогаясь от омерзения, она вымыла руки над проржавевшей раковиной.
Следующий кабинет – психолог. Записали ее анкетные данные, вручили распечатанный на нескольких страницах «психологический тест». И только после всех этих «оформлений» отправили наконец в камеру.
Переступив порог, Саша огляделась, в надежде увидеть Василису, но той здесь не оказалось.
– Кто будешь? – спокойно, пожалуй, даже доброжелательно спросила, подойдя к ней, средних лет женщина, одетая в добротный спортивный костюм.
Еще в изоляторе временного содержания Дунаева начала наставлять Сашу, как входить в «хату», как здороваться, вести себя. Но потом махнула рукой: «А, ладно, ты девка умная, на месте разберешься, все равно рядом будем, чего тебе мозги забивать». Вспомнив наставления, Саша поздоровалась, назвала себя.
– А я – Алла, – представилась в свою очередь женщина. – Держу эту «хату», ну в общем – смотрящая. – Проходи вон туда, – и она кивнула на свободную двухярусную кровать. – Твоя шконка транзитная, – и, увидев Сашино недоумение, пояснила: – Здесь в женских камерах по три двухярусные шконки, для тех, кто постоянно в этой «хате». А есть те, кто здесь временно, транзитники, ну, это которые на ночь или на пару дней. Их потом либо в другую камеру переводят, либо вообще в другое СИЗО.
– А почему меня сюда транзитом? – машинально поинтересовалась Саша.
– Кто ж тебе, девонька, скажет? – усмехнулась Алла. – Да ты не парься, нечего заранее голову ломать, отдохни лучше, чайку вот сейчас попьем, с дороги-то оголодала…
И чай у нее был отменный, и конфеты, и сигареты Алла курила дорогие, ароматизированные. Но в тот вечер, ее первый вечер в следственном изоляторе, Саша еще не могла по достоинству оценить всего этого великолепия и восприняла как должное и ароматный чай, и шоколадные конфеты, и баранки-прянички.
За чаем они разговорились. Саша поведала свою невеселую историю.
– Сто пятьдесят девятая почти всегда – заказуха, – произнесла Алла то, что уже услышала Саша от Василисы несколько дней назад. – А судя по твоему рассказу, так и сомневаться не в чем. Да на тебя достаточно только глянуть, чтобы понять: самое большое преступление в твоей жизни – это в три годика взятая дома без спросу конфетку. Кто-то на тебя зуб имеет. Думай. Я вот, например, додумалась, хотя мне проку от этого немного.
Алла легко поднялась из-за стола, прошлась из одного угла камеры в другой, снова присела: – Вот ты сейчас на меня смотрела и думала: чего это она ходит? А я не хожу, я сижу. Потому что мы – ни в чем не виновные, но – в тюрьме.
***
…Когда у Бориса Зверева родилась дочка, он решил назвать ее Аллой, чтобы, значит, полной тезкой была знаменитой певице. Как ухмылку судьбы, не иначе, можно воспринимать то, что природа начисто лишила Аллу Борисовну Звереву не только голоса, но и музыкального слуха, щедро одарив девочку, видимо, в знак компенсации, другими способностями, в частности математическими. Окончив школу с золотой медалью, а потом и МГУ с красным дипломом, Алла особого применения своим способностям найти так и не сумела и работала в обычной муниципальной школе «математичкой». Родители ушли из жизни в один год, оставив дочери в наследство кооперативную «трешку» в пятиэтажном доме без лифта на Преображенке и, к ее вящему удивлению, довольно кругленькую сумму денег.
Как-то, недалеко от школы, где она работала, Зверева увидела враз появившийся, обнесенный забором котлован и огромный рекламный щит, оповещающий, что всяк желающий может через два года стать обладателем роскошной квартиры в строящемся здесь элитном доме. По указанному тут же телефону Алла Борисовна позвонила, скорее из любопытства, нежели с какой-либо конкретной целью. Выяснилось, что для первого взноса денег, оставленных ей родителями, хватает, даже с избытком. «А почему бы не пожить по-человечески? – подумалось Алле. – Сколько ей еще таскаться пешком на пятый этаж по этим навечно пропахшим кошачьей мочой лестницам. А «трешку» можно будет потом продать и этими деньгами погасить остальную сумму, чтобы не брать в банке кабальную ипотеку. Она быстренько все посчитала, побывала в строительной компании и, все там как следует выяснив, убедилась в том, что план ее вполне даже реален и осуществим.
Когда Алла Борисовна пришла получать ключи от новой квартиры, в офисе застройщика ей предложили… квартиру продать, а цену назвали такую, что дух захватывало. «И покупатель уже есть», – тоном искусительницы проворковала женщина, обвешанная бриллиантами, как новогодняя елка игрушками. Рядом с ней и впрямь топтался коренастый, заросший черной щетиной мужчина – таких теперь на московских рынках было полным-полно.
– А мы новый дом начинаем строить. Вам же есть где жить, вот в новую квартиру и вложитесь, дело-то прибыльное, – посоветовала ей «бриллиантовая».
Дело действительно оказалось прибыльным. Тем более что Алла могла теперь себе позволить «на стадии котлована» купить в строящемся доме уже не одну, а две квартиры. В меньшую, двухкомнатную, через три года въехала сама, большую снова продала и снова вложила деньги в строительство.
Новому делу Алла Зверева отдалась истово. Прежде всего посоветовалась с опытным юристом и выяснила, что ничего противозаконного в ее деятельности нет. Только после этого оставила работу в опостылевшей школе. Вскоре она стала своей во всех крупных жилищных строительных компаниях; не заглядывая в компьютер, могла по памяти назвать все жилые новостройки Москвы, толково рассказать о планировке квартир, стала разбираться в качестве стройматериалов, жилищном и ландшафтном дизайне.
Так продолжалось больше десяти лет, до тех пор, пока не состоялся тот памятный для Зверевой разговор с одной из покупательниц. По ее просьбе встретились они в кафе. После первых фраз о несносных капризах погоды покупательница сразу перешла к делу.
– Поскольку я теперь ваша постоянная покупательница, не могу ли я рассчитывать на какую-нибудь скидку?
– Вот как? – удивилась Алла Борисовна. – Я вас вижу впервые…
– Две предыдущие квартиры, – и та назвала адреса, – оформляли мои родственники, но деньги платила я. А вот теперь решила с вами познакомиться. Может, мы и полезными сможем быть друг другу.
– Эта вряд ли, – сказала как отрезала Зверева, назойливость и вместе с тем наглая напористость собеседницы была ей не по душе. – Что же касается скидки, можем обсудить.
– Ну что ж, как угодно, – недовольно поджала губы покупательница. – А скидку я хочу, ну скажем, пятьдесят процентов.
– Вот так, ни больше, ни меньше, сразу пятьдесят процентов? – иронично переспросила Алла.
– Ну отчего же? – невозмутимо откликнулась покупательница. – Меньше – никак, а больше – пожалуйста.
– Мы зря теряем время, – холодно ответила Зверева.
– Как знать, как знать, только учтите, уважаемая Алла Борисовна, если мы не найдем с вами общего языка, то я сообщу о вашей деятельности куда следует.
Не отвечая, Алла поднялась из-за стола, разыскала официантку, заплатила за свой кофе и направилась к выходу.
– Алла Борисовна, мой телефон у вас есть. Жду звоночка, но не позже чем через три дня, – услышала она вслед.
Ее арестовали через три месяца, когда о идиотской, так ей казалось, выходке шантажистки она и думать перестала.
– Так что же они вам предъявляют? – удивилась Саша. – Вы же сами говорите, что все свои действия с юристами согласовывали и ничего противозаконного в них нет.
– Предъявляют мне ту же статью, что и тебе, то бишь, 159-ю, мошенничество, причем «вешают» на меня свою любимую четвертую часть – преступление в группе. Говорят, быть такого не может, чтобы ты свои аферы в одиночку проделывала. Была группа, и мы это докажем.
– А почему вы говорите, что четвертая часть у них любимая?
– Так за нее срок больше, – ответила Алла.
– Как же так? – все еще не веря, что такое может быть, произнесла Александра, забыв в тот момент, что и сама, никогда и ничего не то что незаконного, но даже и просто предосудительно не совершившая, тоже оказалась за тюремной решеткой по чьей-то злой воле.
***
– Ну вот что, Шурочка, – Саша аж вздрогнула, услышав такое обращение: Шурочкой ее в семье называл только отец. – Ты меньше о чужих бедах думай, тебе о себе позаботиться надо. Давай-ка спать укладывайся, подъем завтра в шесть, и день тебе предстоит нелегкий.
– Да мне еще психологический тест заполнить надо, предупредили, чтобы к утру было готово.
– А, ну ладно, давай по-быстрому заполним, помогу тебе.
Вопросы теста были вроде и простенькие, но с явным подтекстом. Только вот с каким именно подтекстом, Саша, измученная и уставшая, сразу понять не могла. Впрочем, ее уже многоопытная соседка моментально внесла ясность.
– Ты хоть отдаленное представление о психологии имеешь? – спросила она Сашу.
– Я училась психологии.
– Ну, тогда сейчас все поймешь. Этот тест не что иное, как допрос, даже можно сказать – психологический обыск. Вот, к примеру, вопросы: «кто главный человек в вашей жизни?», «кому вы больше всего доверяете?», «ваши страхи?», ну и подобные – вроде бы вопросы, а на самом деле ловушки. Следователю на эти вопросы мало кто отвечать захочет, а на вопросы теста многие как на игру реагируют и катают от души. А психологическое состояние зэков тоже не последнюю роль играет. Каков характер – спокойный или агрессивный, есть ли склонность к суициду и прочее. Если двумя словами, то выясняют эмоциональную стабильность человека. После заполнения эти анкеты маркируют тремя цветами: зеленым, желтым и оранжевым. Зеленый – психологически устойчив, желтый – среднее состояние, оранжевый – опасный для общества и для себя.
***
В шесть часов утра, как обычно в СИЗО, прозвучала команда «подъем». Женщин, кроме дежурной по камере, вывели «на коридор». Охранницы камеру обыскали. Забрав у Александры заполненные листочки теста, ей разрешили вернуться в камеру. Едва закончили завтрак, Саша так и не смогла себя заставить прикоснуться к этой мерзости, ее вызвали: «Лисина, с вещами на выход». Екнуло сердечко, неужели сейчас закончатся все мучения и ее отпустят домой, к детям. Но, как выяснилось, просто перевели в другую камеру.
Она оказалась точно в такой же «хате» – метров двенадцать, не больше, каменные стены сплошь покрыты плесенью, койки-шконки в два этажа. Накурено, хоть топор вешай. К ней вразвалочку приблизилась плотная, средних лет женщина с копной густых и кудрявых иссиня-черных волос.
Новичков, особенно переведенных из другой «хаты», здесь встречали настороженно, опасаясь стукачей и провокаторов. Узнав, кто такая новенькая, черноволосая и себя назвала – Надька-цыганка. И тут же объявила:
– Раз ты у нас новенькая, то сегодня без очереди дежурить будешь, такой порядок. Бери давай тряпку и – за уборку, да мой как следует, – и она, как чему-то очень веселому, оглушительно расхохоталась.
«Нелегко тебе здесь будет. Ты девочка домашняя, образованная, привыкла совсем к другой жизни. Но надо выживать, а поэтому стисни зубы и терпи. Запомни главное – живи жизнью камеры, иначе затопчут, – вспомнила Саша вчерашние наставления Аллы Борисовны. – Унижать себя не позволяй, но и гонор без нужды не проявляй». Поняв, что ей сейчас устраивают проверку, Саша улыбнулась, открыто и спокойно произнесла:
– Раз такой порядок, значит порядок для всех. В чужой монастырь со своим уставом не лезут, да я и не собираюсь. Где тут у вас тряпки?
Засучив рукава, она взялась за дело. Тщательно протерла повсюду пыль, приступила к мытью полов. Уже через полчаса сколиоз подал первый сигнал, с каждой минутой боль только усиливалась. А предстояло еще самое для нее трудное – вымыть полы под кроватями. Поняв, что изогнуться таким образом она просто не сумеет, больная спина не позволит, Саша придумала выход из положения. Она расстелила на полу перед кроватями несколько газет, осторожненько, хотя каждое движение давалось невероятными усилиями, с выступившими на глазах от боли слезами распласталась на этих газетах с мокрой тряпкой на вытянутых руках.
– Стоп! – раздался громкий окрик Надьки-цыганки. – Так дело не пойдет. Что мы, девки, не люди, что ли? Видно же, что девчонка не придуривается. Оставь, Сашка, тряпку, без тебя домоем.
Саше припомнилось, как когда-то отец рассказывал: «Цыгане – люди очень интересные, своеобразные. Каждого нового человека они себе рисуют в черных красках, а потом, когда узнают поближе, начинают белых красок добавлять». Она еще совсем маленькая была, когда это слышала, а надо же, запомнила дословно.
***
Вечером отворилась дверь камеры и конвойная впустила в «хату»… Василису Дунаеву собственной персоной. Увидев Сашу, она обрадовано бросилась к ней. Девушки обнялись так, словно близкие подруги, не видевшиеся много лет и истосковавшиеся друг по другу.
Василиса поведала, что когда их вместе привез сюда автозак, то выяснилось, что в суде ей не выдали какую-то сопроводительную бумагу, без которой тюрьма принять ее ну никак не могла. Пришлось отправляться в обратный путь, получать эту чертову сопроводиловку, снова трястись чуть не двести километров от Москвы до Макарьевска. Рассказывая свою эпопею, Василиса что-то, не прерываясь, мастерила. Изготовив какую-то мудреную спираль, она приготовила в чайнике сосиски (и откуда они только взялись?!), и были они, после невыносимо вонючей тюремной баланды, такими вкусными, что Саше казалось – ничего вкуснее она в жизни не ела.
Глава пятая
Выйдя от Патрона, генерал Мингажев отправился в один из спальных районов Москвы, где в старой, все еще ждущей реновации хрущобе дожидался его верный и преданный человек, пожалуй, самый верный и самый преданный, что были в окружении Марата Дамировича Мингажева за все долгие годы его службы.
***
…«Есть в Союзе три дыры – Термез, Кушка и Мары» – этот назойливо навязавшийся стишок повторял и повторял, лежа на жесткой койке плацкартного вагона, выпускник школы милиции Андрей Прутков, отправляясь по распределению как раз в одну из этих «дыр» – приграничный Термез. Прутик, как называли его однокашники, был обижен на начальство, на судьбу, на все на свете за то, что обошлись с ним, как он полагал, в высшей степени несправедливо, сослав в этот Богом забытый край. «Но ничего, он им (кому «им», он и сам толком не знал) всем покажет, узнают еще, кто такой Андрей Михайлович Прутков. Дайте срок, еще и в столицу на белом коне въедет.
И он показывал. Надо отдать должное, оперативной смекалки, какого-то особого чутья на ситуацию, расторопности и служебного рвения было ему не занимать. Как не занимать и беспринципности, когда он выполнял, не задумываясь и не обсуждая, приказы начальства. И все же однажды чутье его подвело. Хотя… Как посмотреть, ведь не зря же сказано – не было бы счастья, да несчастье помогло.
Случилось это ночью, во время дежурства капитана Пруткова по отделению. Пэпээсники приволокли пьяного, правда, очень прилично одетого мужика с дорогим кожаным портфелем. Никаких документов у него при себе не было. Себя он назвать категорически отказался и, потребовав уединения с дежурным офицером, стал диктовать капитану какой-то номер телефона, с тем, чтобы тот немедленно связался с неведомым абонентом – там ему, дескать, все объяснят. Прутков номер записал, но звонить сразу не стал, а задержанного отправил в «обезьянник». Что там потом произошло, долго и лживо объясняли сержанты, которые, ссылаясь на то, что им было оказано сопротивление, пинали бедолагу с особым остервенением.
Только часа через два Прутков наткнулся снова на номер телефона, записанный в настольный ежедневник, и решил все-таки позвонить. После первого же гудка в телефонной трубке раздался властный голос: «Представьтесь», – и так это слово было произнесено, что ослушаться не посмел. Назвав себя по всей форме, так и не осмелившись спросить, с кем говорит, он изложил суть дела, ответил на вопрос, как выглядит доставленный, и услышал: «Сейчас к вам подъедут». Минут через пятнадцать вошли двое в штатском, но такого вида и выправки, что сомневаться в их принадлежности к грозной службе не приходилось. Впрочем, тут же они эту свою принадлежность и подтвердили, предъявив удостоверения в красных кожаных обложках. Через минуту ворвался в отделение и начальник, подполковник, позже и генерал, начальник областного управления, приехал. Сержантов, в наручниках, увезли, Пруткову велели писать рапорт обо всем происшедшем.
Днем капитана взывали в отдел кадров того ведомства, где он служил, и кричали так, что даже слова разобрать было сложно. Хотя понял капитан из матерного, в основном, крика, что на этом, в лучшем случае, карьера его закончена. Что ждет его в случае худшем, и думать было страшно.
Что и говорить, все могло закончиться для Пруткова весьма скверно, не окажись в ту пору с инспекторской проверкой в Термезе подполковник Мингажев. Возглавлял он тогда инспекцию личного состава, которую сами менты с опаской, но и не без сарказма называли «гестапо». Чем-то главного «гестаповца» капитан заинтересовал, беседа их длилась больше часа, продолжалась бы, наверное, и дольше, но столичный подполковник спешил в аэропорт. Капитан его провожал, не позволив к чемодану даже притронуться, и самолично занес багаж в самолет, благо служебное (пока еще служебное!) положение позволяло.
Через неделю капитан милиции Андрей Михайлович Прутков убыл в распоряжение отдела кадров управления внутренних дел необозримого сибирского края, на территории которого могли разместиться Бельгия, Франция и сколько-то там Швейцарий. После этого никто никогда о капитане ничего не слышал. И понятное дело, что никому и невдомек было, что отправился капитан не в сибирскую ссылку, а долетел только до ближайшего от Термеза крупного города, откуда прямиком отправился в белокаменную столицу.
Мингажев, беседуя с капитаном Прутковым, безошибочно определил главное – никаких моральных устоев для этого человека не существует. Он будет выполнять приказ, не задумываясь ни о чем, кроме того, что приказ должен быть выполнен. А уж какими средствами и какой ценой – значения не имеет.
***
Именно Андрей Михайлович Прутков, ставший к тому времени подполковником, хотя как выглядит милицейская форма давно уж позабыл, ждал сейчас на конспиративной квартире своего шефа и благодетеля – генерала Мингажева. За все эти годы, Марат Дамирович, сделавший головокружительную карьеру, ни разу не пожалел о своем выборе. Генерал не ошибся – Прутков служил не родине, не системе; не задумываясь о таких «глупостях», как данная когда-то присяга, честь и совесть, он служил одному человеку. Служил верой и правдой, если, конечно, в действиях мерзавца и негодяя может быть хоть какая-то правда.
***
Тем поздним осенним вечером, возвратившись после аудиенции с Патроном, генерал посвятил клеврета во все подробности своего коварного замысла.
– Хотят Аникеева – получат Аникеева. С ним почти все ясно, детали отработаешь. Кстати, пока не забыл: уточни, чем он так сумел насолить нашей уважаемой Екатерине Всеволодовне. Насколько я знаю, на самоубийцу этот деятель не похож, встать попрек дороги у Заклунной – надо совсем больным быть, Катька-стакан обидчиков не прощает, – при своем верном подручном генерал в выражениях не стеснялся и «эзоповым языком» себя не обременял. – Но это все детали, вернее сказать, шаги, которые нас должны привести к главной цели, – и Мингажев многозначительно произнес: – Михей…
Открыл стоящий на комоде сигарный ящик, достал оттуда сигару, качеством ничуть не уступающую той, что недавно курил влиятельный хозяин загородного дома, умело ее обрезал и раскурил (а ведь утверждал хитрец, что в сигарах ничего не смыслит!) и повторил произнесенное не далее как пару часов назад: – В порошок сотру! И имей ввиду, Прутик, – каким-то неведомым, одному ему известным образом узнал он юношеское прозвище Пруткова и никак иначе его с тех пор не называл, – никаких других заданий, пока с этим не справишься, у тебя нет.
***
…Со школьной поры была Катюша Заклунная всеобщей любимицей. В лучшей ученице класса не чаяли души учителя, певунью и выдумщицу обожали подружки. В старших классах – комсорг школы, в институте – секретарь комсомольского бюро с первого же курса. Вот только прозвище у комсорга и активистки подкачало, хотя сама в том и виновата. На студенческих посиделках, или собравшись у костра всем стройотрядом, она звонче всех кричала: «Никаких рюмок, бокалов и фужеров. Оружие пролетариата – камень, посуда комсомольца – стакан». Так и пошла по столбовой жизненной дороге Катька-стакан.
Со временем Екатерина Всеволодовна Заклунная, пройдя закалку райкома, а потом и горкома комсомола, перебралась из маленького зауральского городка сначала в краевой центр, а потом и в столицу, где поначалу три года совершенствовала свое образование в самом престижном для всех партийных функционеров закрытом учебном заведении, откуда и вышла со степенью кандидата наук. В свое время питомцев этой учебной партийной «псарни» пестовал и опекал не кто-нибудь, а сам Михаил Андреевич Суслов, серый кардинал ЦК КПСС и идеолог «всемирного коммунизма». Выпускники разлетались по городам и весям необъятной страны, к управлению которой их и готовили.
Дальнейшая карьера Заклунной напоминала провозглашенный французским аристократом Пьером де Кубертеном олимпийский девиз: «Быстрее, выше, сильнее». Стремительно, уж быстрее некуда, все выше и выше поднималась Екатерина Всеволодовна по карьерной лестнице, становясь все сильнее и сильнее. Партия и правительство испытывали ее на прочность и за границей, и в своем отечестве. Из некогда готовой выполнить любое задание комсомолки превращалась она в повелительницу, уже отдающую собственные, не подлежащие обсуждению приказы. Политика, как известно, дело грязное. Невозможно, стоя у воды, ног не замочить, как невозможно оставаться объективно порядочным человеком, занимаясь политикой.
На каком-то приеме представлен ей был довольно импозантный мужчина, про которого шепнули, что Николаю Архиповичу Аникееву «земли половины области принадлежат». Заклунная давно уже подумывала, что пора бы и дом, соответствующий ее положению, выстроить, чтобы было где спокойно старость провести. И не просто дом, дом-то у нее, разумеется, был, да и не один, а как бы это поточнее выразиться – имение. Где вольготно могли бы разместиться, и для жилья, и для отдыха, многочисленные чада и домочадцы, внуки и правнуки…
На следующий же день Николай Архипович был приглашен то ли к помощнику, то ли к референту вельможной дамы. Давненько уже не приходилось ему общаться с помощниками, но делать было нечего – отправился. После долгого разговора, изобилующего намеками и недомолвками, Аникеев уразумел, что сановная дама желает приобрести землицы, и притом немало, по цене к тому же сугубо символической. Оно бы, конечно, лучше и вовсе бы не платить, но, к великому сожалению, принимать подобные подарки, в силу занимаемого положения, Екатерина Всеволодовна, будучи человеком исключительной принципиальности, не может себе позволить.
Слова, которые произносил Аникеев по дороге в офис, не то, что бумага, бетон бы не вынес – покраснел. Знай Николай Архипович, чем обернется и как ему аукнутся его амбициозность и жадность, которая, как известно, не одного фраера сгубила, он бы эту землю, да еще столько же добавив, умолял, стоя на коленях, принять от него в дар. Но человеческая жадность, как и глупость, границ не имеет.
Говорят, только дураки учатся на собственных ошибках, а умные – на ошибках чужих. Вспомнить бы Аникееву совсем еще недавнего столичного градоначальника, которого в шутку «Мэр в кепке» называли. Уж на что был могуч и всесилен, а не разглядел в скромном питерском чиновнике будущую птицу высокого полета, пожадничал, да и на слова при этом был не сдержан. А в итоге не в отставку ушел даже, а изгнан был в толчки. И не один, а вместе с супругой своей, самым что ни на есть, как мэр с телевизионных экранов уверял народонаселение, расталантливым бизнесменом всея Руси.
Но не пошел Аникееву впрок урок опального мэра. Земля, оформленная по документам, предоставленным помощником, была выделена именно в таком количестве и по той цене, которые требовались. Но когда специалисты, коим надлежало на этой земле строить, ознакомились сначала с документами, а потом и на месте побывали, то к выводу пришли однозначному и неутешительному: здесь не то, что дом – собачьей будки не построишь – сплошь болота.
Заклунная пришла в ярость, хотя внешне ничем своего негодования не проявляла. Но на ближайшем заседании, где руководители соответственного ранга присутствовали, гневно потребовала «навести, наконец, в стране порядок с разбазариванием государственной земли».
– Что говорить о землях, допустим, Сибири или Дальнего Востока, когда здесь, у нас под носом, разворовали всю подмосковную землю. Куда смотрят правоохранительные органы?! – возмущалась Екатерина Всеволодовна, и даже генпрокурору погрозила наманикюренным пальчиком, она и это себе в запале праведного гнева позволила. И потребовала при этом со всей строгостью наказать расхитителей.
Участь Аникеева после этого заседания была по сути решена. И никому не было ведомо, что за всеми этими событиями незримо наблюдает, а когда требуется, то и вмешивается, некий влиятельный кукловод.
***
С того памятного разговора Мингажева с исполнителем своей воли минуло три года. Давно уже было возбуждено дело о незаконном использовании государственных земель. Аникеева можно было брать в любой момент. Он метался как загнанный зверь, натворил кучу ошибок и в довершение ко всему не придумал ничего лучшего, чем податься в бега. Сначала отсиживался у одного из своих приятелей в Калужской области, потом двинул в сопредельное государство. Генерал на все эти ухищрения взирал с насмешкой. «Вели» бизнесмена плотно, ни один шаг не оставался незамеченным, ни одно слово – неуслышанным. К тому же возле дочери Аникеева теперь неотлучно, в буквальном смысле, находился смазливый жигало. Офицер спецслужбы, которая, по народному определению, «глубоко бурила», выполняя задание, влюбил в себя молодую женщину и, делая ее с каждым днем все более зависимой от себя и от наркотиков, не просто получал нужную информацию, но и манипулировал дочерью бизнесмена, как хотел. И только главного результата получить все не удавалось.
– Что по Михееву? – всякий раз, встречаясь с подполковником Прутковым, вопрошал генерал и всякий раз получал односложный стереотипный ответ: – Пусто.
– Но такого попросту быть не может! – взрывался Мингажев. – Значит, плохо ищешь. Может, тебе кто-то мешает?
Прутков лишь отрицательно качал головой. Ему не только никто не мешал, напротив! Такого подполковник за все годы своей многосложной и весьма специфической службы не встречал ни разу. Ему стоило только намекнуть, как мгновенно выполнялись все его распоряжения и даже пожелания. Разумеется, Андрей Михайлович действовал не в одиночку. И вообще, мало кто подозревал о его существовании. Но о каждом шаге своих людей он осведомлен был досконально. Уж чем-чем, а организацией конспиративной работы он теперь владел полностью. И, выслушивая отчеты своих подчиненных, не переставал поражаться, какие немыслимые силы были приведены для выполнения той операции, в которой даже он был всего лишь одним из винтиков. Не самым при этом важным. Подполковник прекрасно осознавал, что привести в действия такие мощные рычаги не по плечу было даже могущественному генерал-полковнику. За ним явно стояли те, о ком говорили шепотом и с оглядкой: сильные мира сего. И не просто сильные, самые сильные, сильнее которых и не бывает.
***
Если Прутков свои выводы делал на основании собственных умозаключений и ни о каких подробностях у шефа не выспрашивал, то Мингажеву-то доподлинно было известно, какой административный ресурс задействовал Патрон. И от того он еще больше бесился, выслушивая от доверенного офицера, что нужного результата до сих пор не получено.
– У Михеева действительно достаточно земли в области. Какие-то участки он приобрел и через фирму Аникеева. Но все на совершенно законных основаниях, – докладывал подполковник Прутков.
– А налоги? – подозрительно спрашивал генерал.
– Уплачены до копеечки. Недавно уволил одного из своих юристов только за то, что тот какой-то налог, не связанный с землей, заплатил с опозданием.
– Такой законопослушный гражданин, что хоть в витрину его выставляй, – с сарказмом произнес генерал.
– Именно так, – не принимая тона начальника, подтверждал Прутков. – Нам удалось внедрить в окружение Михеева своего человека. Бывший спортсмен, бизнесмен, они по молодости были знакомы. Теперь бывает частенько в доме на званных ужинах. Когда речь заходит о бизнесе, либо о иных делах, Михей особо подчеркивает, что во всем действует исключительно в рамках закона. И ни на йоту не отступает.
– Одно из двух: или он очень умен, или уже раскусил твоего «барабана» и теперь сливает тебе то, что ему выгодно. Впрочем, я не исключаю, что присутствует и то, и другое. Копайте глубже. Надо проверить всех друзей и даже просто знакомых, он мог приобретать земли через подставных. Родственников, детей – проверить обязательно. Если правильно помню, у него две дочери, по моим расчетам вполне уже взрослые девицы, наверняка замужем…
Прутик едва заметно покраснел, но и этот мимолетный румянец не укрылся от пытливого и всегда подозрительно взирающего на людей, кем бы они ни были, взгляда.
– Прошляпил, раззява?! – взъярился генерал.
– Ну, почему сразу прошляпил? Дочерей проверяли – все чисто, – начал было оправдываться Прутик, но тут же понял, что лучше сознаться в ошибке самому; он уже не раз убеждался, что шеф видит его насквозь и обмануть все равно не удастся. А повинную голову меч не сечет.
– Честно признаюсь, хозяин, мужей проверить – сам не допер. Спасибо за подсказку, товарищ генерал. Ну на то у вас и брюки с лампасами, и звезды на погонах золотом шиты, чтобы нас, неразумных, учить.
– То-то же, – падкий на лесть, сменил Мингажев гнев на милость. И приказал: – Проверить завтра же! Как считаешь, правильно говорю?
Прутик вскочил и, хотя был в штатском, вытянулся «во фрунт», даже пытался каблуками прищелкнуть и проорал, как на плацу: «Генерал-полковник подполковнику всегда правильно говорит».
– Оставь ты эти свои штучки, – вроде сердито бросил генерал, но довольной улыбки не сдержал. – Завтра, максимум через два дня, жду результат.
***
А результат превзошел все ожидания высокопоставленного интригана.
– Проверили дочкиных мужей – пустышка, – докладывал не через два дня, конечно, но уже через неделю Прутков. – Но тут мне припомнилось, что вроде одну из фамилий зятьев я вроде где-то встречал. Снова полез в документацию. И точно! На старшей дочери Михея, у нее теперь фамилия мужа – Лисина, – так вот, на эту самую фамилию числится несколько земельных участков, приобретенных через юристов и риелторов Аникеева.
От этой новости у Мингажева даже в висках застучало. Неужели он все-таки попал «в десятку»? Поднявшись и выпив минеральной воды, он прошелся по комнате, успокоившись, потребовал:
– Докладывай подробно.
– На самом деле, Марат Дамирович, все не так просто. Эта Александра Лисина еще несколько лет назад выписывала доверенности на право приобретения земли. Это де-юре. А де-факто от ее имени эту землю купил кто- то другой, нам пока неизвестный. Она никаких документов о покупке не подписывала, денег не платила…
– Кому они теперь интересны, эти подробности?! Де-факто, де-юре, – передразнил своего помощника генерал. – Доверенности выписывала, в сговор с риелторами и наверняка тем же самым Аникеевым вступала. Может, и не сама, так ее папенька от имени любимой дочери и для нее – точно. Вот тебе чистой воды 159-я, мошенничество, так же точно, как и часть четвертая – и в особо крупных, и в группе. Пока суть да дело, закрой ее в СИЗО для начала. А там посмотрим. Я обдумаю наши дальнейшие действия. Как думаешь, не захочет Михей, чтобы его любимое чадо на нарах оказалось? – зловеще оскалился Чингисхан.
– Ясно, не захочет.
– Значит, вместо нее сам сядет. Да еще в ножки поклонится и огромные деньги будет предлагать, чтобы его на дочку обменяли. Так что мы ему потом еще и дачу взятки добавим. Ты этот пункт особо возьми на заметку и потом проконтролируй, чтобы не упустить. В деле Лисиной все должно быть шито накрепко, чтобы ни один узелок нигде не торчал.
Так впервые прозвучали зловещие слова «дело Лисиной».
Ну могла ли, брошенная в тюремную камеру, знать, или хотя бы догадываться-предполагать, эта хрупкая молодая женщина, на вид сама совсем еще девочка, хотя и мама троих деток, что на нее всей своей беспощадной мощью обрушилась целая машина огромной государственной силы и столь же огромного подлого коварства.
Глава шестая
Тюремный распорядок был жестким и незыблемым. Подъ ем в шесть утра. Каждая из заключенных стоит у своей кровати. В камеру входят две охранницы. Зэчки называют свое имя, статью. Потом всех, кроме дежурной, выводят в коридор. Стоят у стены, руки за спиной. Охранницы осматривают камеру, достаточно поверхностно – личные вещи. Это «шмон» ежедневный, малый. Раз в неделю «шмонают» капитально. Открывают все сумки, выворачивают содержимое, переворачивают постели, сбрасывая их на пол. Ищут запрещенные предметы. Запрещено иметь ремни, шнурки, лезвия, металлические щипчики и вообще все металлические предметы, под особым запретом – мобильные телефоны.
Когда у кого-то находят мобильный телефон – наказание особое, вплоть до того, что впоследствии, при вынесении приговора, могут и срок добавить. Телефонами торгуют сами охранницы, это и вид их заработка, и составляющая часть оперативной работы, поскольку все телефоны, попадающие в камеру, прослушиваются. Ни одно из проникновений телефона в «хату» не остается для оперативников СИЗО незамеченным. Поэтому дают попользоваться дня три, от силы – четыре, чтобы прослушать разговоры, потом устраивают «шмон» и телефон «находят», поскольку по большому счету и скрыть его в камере негде. Поэтому прячут так, чтобы каждая из заключенных могла отказаться – не мой телефон, знать, мол, ничего не знаю.
Для телефонных «нычек» места находят порой самые неожиданнве. Завернут телефон в несколько целлофановых пакетов и на суровой нитке опускают в унитаз. Кончик нитки прикрепляют так, чтобы его не было видно. Проводящие обыск в унитаз не заглядывают, брезгуют. Обыскивать «парашу» считют ниже своего достоинства, то бишь того самого, что отсутствует у них напрочь. Но самым ходовым тайником в Макарьевском СИЗО считаются полы. Они настолько прогнили, что спрятать телефон под досками, в крисиных норах и углублениях, проще простого.
Бывает, что в камеру на место транзитницы подселяют двуногую «крысу», которая, познакомившись, с девчонками, предлагает свою помощь в приобретении телефона, клянется и божится, что мобила «чистая». Все прекрасно понимают, чем это окончится, но тем не менее кто-нибудь нет-нет да и соблазнится. Во время еженедельного «шмона» телефон непременно обнаружится, но это мало кого останавливает.
После большого «шмона» в камере еще два часа приходится порядок наводить.
В соответствии с правилами внутреннего распорядка в камере не может оставаться один человек. Случается, и нередко, так, что подследственных, почти всех, увозят в один день – кого на допрос, кого на суд. И если в камере должна остаться одна заключенная, то ее транзитницей переводят в другую «хату».
Если питание в изоляторе временного содержания можно назвать, с натяжкой, конечно, хотя бы сносным, то про СИЗО и этого не скажешь. Молочные продукты и яйца отсутствуют практически полностью, самый распространенный из супов – это консервы «Килька в томате», залитые горячей водой. Из вторых блюд съедобны в основном только гарниры, в частности, гречка. То, что на языке тюремных поваров называется рыбная котлета, не только невозможно есть, но даже и нюхать – такой мерзкий запах распространяет это «блюдо». Хлеб каменный, о такой немудрено и зубы сломать. Если бы не передачи – «дачки» от родных, да тюремный интернет-магазин, где кое-что из съестного можно приобрести за деньги, то кишечно-желудочные заболевания были бы здесь неизбежны, так же как и болезни, сопутствующие хроническому голоданию. Но пользоваться платным магазином далеко не каждой по карману, да и передачи получают лишь немногие. Поэтому счастливые обладательницы передач тайком под одеялом колбаску не лопают, а делятся с сокамерницами всем, что им присылают родственники, – это закон «хаты». В первую очередь, понятное дело, все полученное с воли делится в «семье». «Семейничать» – это значит «вместе кушать», держаться друг за дружку, при необходимости – защищать. Объединяются в семьи, как правило, по три-четыре заключенные.
***
После завтрака всех, кого не уводят на допрос, к адвокату или не увозят на суд, выводят на двухчасовую прогулку. Мужчины гуляют на втором этаже, женщины – на третьем. Впрочем, слово «гуляют» не совсем точно отражает то, что там происходит. Каждое «помещение для прогулок» разделено металлическими сетками на десять камер – ну ни дать ни взять собачьи вольеры. Когда Саша Лисина впервые попала на эту, с позволения сказать, прогулку, именно так она и подумала, вспоминая, что в отчем доме собачьи вольеры куда как просторнее.
Гулять в полном смысле этого слова здесь, в тюрьме, было невозможно. Можно было только переминаться с ноги на ногу, в холод мерзнуть, в жару – потеть.
Внутри стен, между этажами, издавна были проложены трубы – теперь уже и не понять, для чего. Но зэки использовали их весьма эффективно. По трубам передавали с мужского этажа на женский и с женского на мужской сигареты, конфеты, иную мелочь, которую можно было протиснуть в трубу. Одним словом, делились, кто чем богат.
Здесь же, во время прогулок, передавались записки. Верх прогулочных камер затянут сеткой, в ячейки которой может протиснуться разве что детская ручка, или такая худенькая, как у Саши. К тому же из всех обитательниц СИЗО была она самой худенькой, а стало быть, легкой. Поэтому именно Лисину кто-нибудь из крепких женщин подсаживал, и она, просунув руку в металлическую ячейку, передавала записку, которую отправляли дальше, по назначению. Операцию эту проделывать надо было не просто быстро, а мгновенно, за те несколько секунд, пока конвойный, уходил в дальнюю часть коридора и не мог видеть нарушительниц. Попадись Саша на этом, наказание последовало бы незамедлительное, и причем суровое. Но отказываться ей и в голову не приходило.
Чуть ли не самым большим дефицитом тюрьмы считались медикаменты. Люди, страдающие тяжелыми заболеваниями, по определению в камере находиться не могут. Поэтому в тюрьме все были здоровы. По утверждению администрации – во всяком случае. От замечательной тюремной пищи страдали все, боли и рези в желудке – явление здесь повсеместное. Так же как и головная боль – от спертого воздуха в невентилируемых камерах. Но на все жалобы выдавалось одно лекарство – таблетка аспирина. Может, в иных СИЗО и иначе, но в том застенке, где оказалась Александра, у коновалов, врачами их назвать язык не поворачивается, бытует безмерно циничная присказка. Когда кому-то из страждущих давали таблетку аспирина, то наставляли: полтаблетки от головы, полтаблетки от всех других болезней.
Вопреки инструкциям, плевать здесь хотели на инструкции, и ВИЧ-инфицированные, и даже туберкулезные больные содержались в одной камере с другими заключенными. В женском блоке эти хронические больные пользовались исключительно своей посудой, да в душевую ходили отдельно от остальных сокамерниц. Да и то вовсе не потому, что так требовала администрация, а потому, что сами так решили.
***
Пятеро обитательниц камеры номер 312 были примерно возраста одного – лет от тридцати или немногим больше. Шестая – женщина уже довольно пожилая. Имени ее никто не знал, да не интересовался, а прозвали Матреной; по окликам надзирателей фамилия была известна – Сыркина.
О каждом из заключенных тюрьма знает ровно столько, сколько хочет знать. Тюремный телеграф работает поэффективнее «Почты России». Вот и о Сыркиной знали, что сын ее – наркоман, содержался в том же СИЗО. Когда мать поняла, что сын без зелья просто помрет, она долго сомнениями не колебалась – стала приносить ему наркотик сама. Сначала продали все, что можно было продать из домашнего скарба. Потом ушла за бесценок квартира. Скитались с сыном по подвалам и чердакам, бомжевали, еду собирали в мусорных баках или, если удавалось, воровали в лавках да на рынках. Забрали их вместе. В этот день Сыркиной удалось приобрести «дозу» на несколько дней, так что в ее сумке этой страшной гадости было изрядно.
Через несколько месяцев, после того как их определили в СИЗО, Матрена узнала, что сын умер. Свет для матери погас. Она, и без того неразговорчивая, вовсе замкнулась, бывало, за день-два и слова от нее не услышишь. Дежурить ее ставили только в силу распорядка. Матрена не мыла, а так, тряпкой грязь растирала, потом все равно за ней все перемывать приходилось. В тот день, когда Сыркина вернулась в камеру после приговора суда, она, так же молча, как делала все остальное, стал собирать свои нехитрые пожитки. И только на повторный вопрос Василисы: «Сколько тебе дали?» – равнодушно, как будто речь и не о ней вовсе шла, произнесла:
– Двенадцать.
Девчонки охнули, пытались растормошить Матрену, выспросить, за что же так строго, сочувствие проявить, но она разговора не поддержала, на охи-вздохи не реагировала. Так и ушла молча, даже не попрощавшись.
***
Василиса Дунаева, Васька, как все здесь ее звали, была смотрящей правильной. Без нужды не орала, рукам волю не давала, но и порядок поддерживала твердой рукой. «Семейничала» она с двумя сокамерницами – Надькой-цыганкой и светловолосой, с огромными синими глазами Лидой. Когда появилась Саша, Васька позвала ее в свою «семью» без колебаний. Еще в ИВС-«иваси» пришлась ей по душе эта хрупкая девчонка – своим открытым взглядом, лучистой улыбкой, и даже тем, что боль свою напоказ не выставляла. И хотя была она, по Васькиным критериям, «домашним тепличным растением», чувствовался в ней характер, твердый и независимый. Ну, а когда Василиса узнала, что у Александры трое детей, то изумления своего скрыть была не в силах.
– Сроду бы не подумала! – восклицала она. – Да в тебе весу-то – чуть, и как же ты, троих родивши, такую фигурку сохранила?
Саша в ответ лишь улыбалась. Когда ей принесли первую передачу, она без колебания открыла пакеты и все содержимое выложила на стол. И когда на ее счет положили деньги, чтобы могла она пользоваться «ларьком», так по старинке называли продуктовый интернет-магазин, в котором делали покупки заключенные, то и продукты, на них купленные, справедливо делились на всех.
В камере был телевизор. Старенький, всего две программы, но все же – какое-никакое окно в мир. Смотрели в основном фильмы. Вечера коротали за чаем и разговорами. И вскоре Саша уже знала невеселую историю каждой из обитательниц, особенно своих, «семейных». Частенько угощали они и незлобивую, хохотавшую по поводу и без повода Аленку-клюкву – она сама так представлялась всем, утверждая, что нет для нее лучше лакомства, чем клюква. Аленка бродяжничала чуть не с детства. Семья на нее давно рукой махнула и передач ей ждать было неоткуда…
Больше других жалела ее Надька-цыганка: в обиду не давала, подкармливала по возможности.
***
…Надя Скворцова родилась в семье оседлых цыган, училась в обычной школе, где в художественной самодеятельности была первым человеком. Учиться она не любила, а любила петь, плясать и кружить парням головы. Родители, глядя на дочь, только вздыхали, да говорили меж собой, что надо ее, как только школу закончит, замуж выдать за хорошего человека, иначе пропадет девка.
Но у Надежды были совсем другие планы, и обременять себя семьей, то бишь, в ее понимании, орущими младенцами, кастрюлями, да сковородками, она не собиралась. В обозримом будущем – точно. Закончив школу, подалась в Москву, да не куда-нибудь, а прямиком с вокзала, благо от Белорусского пешком можно было добраться, в главный цыганский театр – «Ромэн». Разговор с обычным режиссером или даже директором ее не устраивал никоим образом, она добивалась встречи непременно с самим Николаем Сличенко. Атмосфера в цыганском театре царит весьма дружелюбная, молодой периферийной нахалке пытались объяснить, что Сеич ( так все, без исключения, в «Ромэне» называли Сличенко, сократив его отчество «Алексеевич») слишком занят и всех желающих цыган прослушать просто не в состоянии. Надька стояла на своем. Чем бы это закончилось, неизвестно, если бы ее перепалку с одним из режиссеров не услышала жена Николая Алексеевича Тамилла – даже в свои весьма уже немолодые годы хотя теперь уже и седовласая, но все равно – красавица. Чем-то настырная девчонка ей, видать, приглянулась, Тамилла Суджаевна взяла ее за руку и повела к лестнице на второй этаж. Той самой лестнице, куда ей каждый день преграждал путь суровый молчаливый охранник. Они вошли в довольно тесный, но очень уютный кабинет, где за небольшим роялем, что-то наигрывая и негромко напевая, сидел тот, кто цыганской песней прославил свой народ на весь мир – Николай Алексеевич Сличенко, народный артист Советского Союза, лауреат всех мыслимых и немыслимых премий, депутат и прочая, и прочая, и прочая. Никогда и ни в чем не перечивший своей с юных лет обожаемой Тамилле, он прослушал Надежду, посмотрел, как она двигается, танцует. Вернее, слушали и смотрели они оба. А когда прослушивание закончилось, вежливо прикоснулись ладошкой к ладошке, и не более, переглянулись меж собой, и Сличенко огласил довольно неприятный для Надежды вердикт:
– Ты – девушка не без способностей, но не актриса, – и смягчил: – Пока еще не актриса. Нужно учиться вокалу, танцу, еще много и много нужно учиться. Подумай над моими словами, и если поймешь их правильно, то займись собой и через годик-другой приходи.
Она чуть не расплакалась от этих слов, но сдержалась и даже улыбнулась, едва слышно проговорив «спасибо». А потом, сама не понимая, зачем ей это, попросила: «А можно мне с вами, Николай Алексеевич, сфотографироваться?» Сличенко улыбнулся, положил ей руку на плечо, и так, почти в обнимку, они сфотографировались на фоне кабинетного рояля.
Учиться, как уже было сказано, Надька не любила, но будучи человеком восприимчивым, потолкавшись в театре, кое-что для себя уразумела. Собрав вокруг себя группу цыганской молодежи, таких же, как сама, любящих песни и пляски бездельников, она создала группу с пышным и претенциозным названием «Гилля Ромэн». «Гилля» в переводе с цыганского означает «филиал». Вот так, не больше и не меньше. И псевдоним она себе взяла не какой-нибудь, а присвоила, без всяких угрызений совести, фамилию самой знаменитой цыганской актрисы. На их первой, в плохонькой сельской типографии изготовленной афише в самом центре красовались «Надя Жемчужная и Николай Сличенко».
Бродячая труппа исколесила всю страну. В большие города они не совались – избалованная столичными, а то и зарубежными гастролями публика их не жаловала. А вот в захолустье почти аншлаги были им обеспечены. Людская молва распространяется быстрее ветра, и цыгане на концерты «Гилля Ромэн» ходить перестали, таких в каждом таборе было двенадцать на дюжину. Но не перевелись еще среди русского народа любители протяжной цыганской песни и зажигательного, то плавного, то стремительного, танца. Ну а уже если во время их гастролей случалась где-то свадьба, то звали их непременно.
Выходя на сцену, «Надя Жемчужная» неизменно обращалась к зрителям:
– Великий цыганский певец Николай Сличенко давно мечтал побывать в вашем городе. Но плотный театральный график вносит всякий раз свои коррективы в расписание гастролей. И вот сейчас, по личному поручению Николая Алексеевича Сличенко, к вам приехала разъездная группа нашего театра «Ромэн», – в этом месте она делала паузу, давая возможность аплодировать ей и выходящим при этих словах на сцену «актерам».
Состав группы с момента ее создания почти не менялся. Вот только главного своего гитариста они потеряли. Обрюхатив Надьку, он кромешной ночкой двинул подальше от любимой. По слухам, добрался до Молдавии, а потом и в Румынию сумел пробраться, где его следы и затерялись.
Год она прожила дома у родителей, смиренная и покладистая. Отец с матерью на дочку нарадоваться не могли, во внуке души не чаяли. Когда Коленьке исполнился год, Надежда, обновив свою группу парочкой «молодых талантов», снова отправилась в путь. И вновь замелькали города и села. Теперь, выходя на сцену, Надька свою вступительную тираду заканчивала так: «Я даже своего сыночка, который ждет – не дождется меня с гастролей, назвала Коленькой в честь Николая Алексеевича Сличенко», – и она опускала глаза долу, словно устыдившись этой своей невольной и внезапной откровенности.
Зарабатывали халтурщики не ахти – их концерты и посещали потому, что билеты копейки стоили. Но на хлеб и дешевое вино хватало. А вот с музыкальными инструментами была просто беда. Старые уже никуда не годились, на новые просто не было денег.
В одном из крупных сел Брянщины, где они выступали, увидели в одном из помещений, то ли гримерке, то ли подсобке, сложенные в угол почти что новенькие гитары и клавишную установку. Соблазн был слишком велик. Решив, что «ноги делать» нужно сразу, «на дело» пошли цыганским скопом, чтобы забрать все инструменты разом. А тут еще и несказанное «везение» – огромный амбарный замок не закрытым оказался, а лишь болтался на дверной дужке. Им бы призадуматься, откуда такая беспечность, но не до того было.
Да все бы, может, и обошлось, не случись темной ночкой в подсобке двух молодых влюбленных, которые уединились здесь по причине строгих родителей. Молодые влюбленные, поняв, что происходит, геройства проявлять не стали, а, выскользнув из помещения, замок замкнули.
Так «Гилля Ромэн» почти в полном составе оказался за решеткой. Только руководителя группы Надежды Скворцовой в ту злополучную ночь с ними не было.
Впервые в жизни она по-настоящему влюбилась. Влюбилась страстно, самозабвенно, до головокружения и потери рассудка.
На «Цыганскую горку» их пригласили накануне. Местные цыгане, обосновавшиеся здесь лет десять назад, отмечали какое-то торжество, вот и позвали попеть-поплясать заезжих артистов. Попели, поплясали и уехали, Надежде предложили погостить денек-другой. Но она бы, наверное, и без приглашения никуда не уехала. Когда цыганский барон Константин начинал говорить, у нее сладко кружилась голова, а если смотрел на нее своими агатовыми глазами, то земля плавно уходила из-под ног. Как же он хорош был собой! Высоченного, метр девяносто, роста, иссиня-черные кудри спадали до самых плеч. И одет, как и подобает барону, в белоснежный костюм, черную шелковую рубашку. Поговаривали, что Константин Зубков – цыганский барон уже чуть ли не в десятом поколении. Когда-то он учился в МГУ, какое-то время работал в театре «Ромэн», но дела цыганского табора требовали его присутствия, и Константин Васильевич правил своими собратьями мудро и справедливо. К пятидесяти пяти годам он успел овдоветь, взгляд молодой цыганки, приехавшей в гости, истолковал верно, потому и предложил ей остаться, погостить. Утром пригласил поехать в город, усадил в автомобильный раритет – черную «Чайку», по дороге хвастливо рассказывал, что на этой машине ездил когда-то сам Андропов. Надя слушала плохо, ей было все равно, что он говорит – лишь бы быть рядом.
Женой, по самым требовательным цыганским меркам, она была идеальной – верной, преданной, умеющей не просто слушать и слышать, но и понимать каждое произнесенное мужем слово. И барон Константин ни разу не пожалел о том, что из множества претенденток на его благосклонность и семейное ложе предпочел эту приезжую. Их семейная идиллия продолжалась три года.
На выходные приехали к цыганам городские. Привезли с собой много вина, кричали, что душа требует песен и безумства. Безумствовали всю ночь. На рассвете Надю разбудил чей-то истошный крик. Толком не проснувшись, она выскочила во двор и увидела окровавленного мужчину. Рядом, бледный, как мел, стоял Константин. На земле валялся нож. Надежда, неосознанно, нож подняла. Через несколько минут кем-то вызванная приехала «скорая помощь». Врач, осмотрев раненого, подошел к барону, которого хорошо знал.
– Рана пустяковая, так, не рана даже, а царапина. Но сообщить в полицию я обязан, ты уж не обессудь, Васильич.
Константин достал из кармана пачку денег. Доктор отрицательно покачал головой:
– И не проси, не могу. Имей ввиду, гнилого мужика ты подрезал, он не угомонится…
Едва уехала «скорая», Надежда стала собираться. Уложила в сумку бельишко, кое-что из еды, бутылку воды.
– Куда это ты собралась? – спросил муж.
– В полицию, – буднично, будто в магазин отправлялась, ответила жена. – Сдаваться.
В полиции она заявила, что приезжий напился, стал к ней приставать, она его ножом и пырнула. Теперь, мол, раскаивается, что человека порезала. Вот и пришла с повинной. Лейтенант ее показания исправно записывал. Ему было наплевать, что там, у этих цыган, произошло на самом деле. Главное, что дело раскрыто.
Так Надька-цыганка оказалась в Макарьевском СИЗО. Рассказывать эту историю она не очень-то любила, и когда ее спрашивали, почему она так поступила, отвечала хмуро и неохотно: «Я его жена,»
***
История четвертой «семейницы» Лиды Мухиной была далеко не такой романтичной, как «цыганская повесть». В своем родном Новосибирске, где работала Лида парикмахером, познакомилась она ни с кем-нибудь, а с арабским шейхом. Шейх зашел постричься, поинтересовался, может ли его Лида побрить, и, побрившись, заявил, что будет теперь приходить к ней дважды в день – у них, мол, у арабов, уж больной быстро щетина отрастает. Шейх сдержал обещание и вечером явился вновь – с огромным букетом цветов.
По-русски Махмуд говорил с сильным акцентом, но это было так необычно. Через неделю преподнес девушке золотое кольцо и цепочку. Объяснил, что у них, у арабов, дарить ювелирные изделия в коробочках считается дурным тоном, поэтому принес завернутыми в обычную бумагу. Однажды пришел на свидание весь в синяках и ссадинах, сказал, что его забрали в полицейский участок, там жестоко избили и приказали в двадцать четыре часа покинуть город.
– Куда ж ты теперь? – спросила Лида.
– Почему «ты», а не «мы»? Ты разве со мной не поедешь? – на глазах Махмуда выступили неподдельные слезы.
– Хоть на край света, – прошептала влюбленная девушка.
– На край не надо, в Москву поеду, там земляки помогут устроиться. Сниму квартиру и сразу сообщу тебе адрес. Собирайся пока, и можешь увольняться из своей парикмахерской.
Ее отговаривали родственники и друзья, отец пригрозил, что откажется от нее, что ее Махмуд никакой не шейх, а бандит с большой дороги и только слепой может этого не видеть. Но она и впрямь была ослеплена, как бывают ослеплены все влюбленные. Да и кто осудит девушку, к которой пришло первое большое чувство?
Махмуд не обманул, позвонил уже на третий день, назвал адрес съемной квартиры, сказал, что очень занят, встретить не может, и попросил добраться от аэропорта самой. Двухкомнатная уютная квартира находилась в одном из домов-новостроек на юго-западе Москвы. Дверь ей открыл незнакомый бородатый мужчина в черной тюбетейке на давно не стриженой кудлатой голове, ни о чем не спрашивая, буркнул «входи». Она поставила чемодан, вошла в комнату. Вокруг стола сидели четверо мужчин, в том числе и Махмуд, играли в карты. На столе стояли полная окурков пепельница, коньячная бутылка, стаканы, валялись смятые деньги. «Шейх», не поднимаясь из-за стола и не отрывая глаз от карт, махнул куда-то в сторону рукой:
– Там спальня, иди, устраивайся, потом пожрать что-нибудь приготовь, – в его голосе явно звучали повелительные нотки хозяина.
В спальне стояла роскошная огромная кровать, в стену был встроен вместительный зеркальный шкаф. Но постельное белье было несвежим, а на кухне грязь царила невообразимая, в раковине горой высилась немытая посуда. Все перемыв и обнаружив в холодильнике кое-какие продукты, принялась готовить ужин. «Сколько ты еще будешь возиться?», – недовольно проворчал появившийся на кухне Махмуд. Потом соизволил подойти к ней, обнял, начал целовать. Возбудившись, он овладел ею прямо на кухне. Кажется, туда в тот момент даже кто-то из мужчин заглянул, потом из комнаты раздался гомерический хохот.
– В комнату больше не заходи, особенно в таком виде, – предупредил Махмуд. И чтоб я этой бл…ской юбки на тебе больше не видел, – забрав сковороду с едой, он удалился.
Чем любимый занимался, было ей неведомо. Иногда на несколько дней исчезал без предупреждения, потом, не снисходя до объяснений, появлялся. Денег в доме было всегда полно. Поначалу он дарил Лиде дорогие подарки. Однажды позвонил по мобильному и велел срочно спуститься вниз. У подъезда стояла, переливаясь золотистым цветом, спортивная «тойота». Наслаждаясь произведенным эффектом, протянул ключи и коротко произнес: «Твоя».
Водить машину Лида выучилась еще в школе: у них был кружок автодела, и занятия вел, весь искалеченный, бывший автогонщик. Но о такой машине она и мечтать не смела. На следующий день, хотя особой нужды в э том не было, Лида объехала несколько магазинов, побывала на Рублевском рынке, накупила деликатесов, красиво сервировала стол к ужину. А ночью машина исчезла. Лида была безутешна, проревела с самого утра, как только обнаружила пропажу, до вечера. Пока не позвонил Махмуд и не вручил ей возле подъезда ключи от «мазды». Она не задумывалась, откуда у него столько денег, почему с такой легкость меняет машины. Прожив до двадцати пяти лет в семье, где хозяйство вели расчетливо, от получки до получки, она просто наслаждалась этим праздником жизни и возможностью бездумно тратить деньги.
Праздник закончился так же внезапно, как и начался. Махмуд стал приходить домой злой, раздраженный, а когда она осмелилась спросить его, что происходит, попросту ее ударил, процедив сквозь зубы: «Знай свое место и не суй свое рыло, куда не просят».
Арабский «шейх» на поверку оказался таджиком, к тому же связанным с исламскими террористами – вахаббитами. Когда у них в доме проводился обыск, в диване и под кроватью обнаружили пачки листовок, призывающих к свержению власти неверных и уничтожению их вплоть до седьмого колена.
