Мистер Торкингем сел. Его сапоги, казавшиеся элегантными в фермерском доме, здесь выглядели довольно неуклюже, а его пальто, которое было образцом покроя, когда он стоял посреди хора, теперь демонстрировало явно напряженные отношения с его конечностями. Прошло три года с тех пор, как его ввели в жизнь Уэлланда, но он так и не нашел способа установить с леди Константин то взаимопонимание, которое обычно возникает с течением времени между домом священника и поместьем, – если, конечно, ни одна из сторон не удивит другую, проявив, соответственно, слабость к неуклюжим современным идеям о землевладении или о церковных доктринах, чего здесь никогда не было. Нынешняя встреча, однако, казалась вероятной для того, чтобы инициировать такую взаимность.
На лице леди Константин появилось выражение уверенности; она сказала, что очень рада, что он пришел, и, взглянув на письмо в своей руке, чуть было не вытащила его из конверта; но она этого не сделала. Через мгновение она продолжала более быстро: «Мне нужен ваш совет или, скорее, ваше мнение по серьезному вопросу – по вопросу совести». Сказав это, она отложила письмо и посмотрела на открытки.
Более проницательному взгляду, чем у викария, могло быть очевидно, что леди Константин либо из-за робости, дурных предчувствий, либо из-за возможного обвинения отклонилась от намеченного сообщения, или, возможно, решила подойти к нему с другой стороны. Священник, ожидавший вопроса о каком-нибудь здешнем деле или размышлении, услышав тон ее слов, изменил выражение лица в сторону большей значительности, присущей его профессии.
– Надеюсь, что смогу оказаться полезным по этому или любому другому вопросу, – мягко сказал он.
– Я рассчитываю на это. Возможно, вам известно, мистер Торкингем, что мой муж, сэр Блаунт Константин, был, если не вдаваться в подробности, заблуждающимся… несколько ревнивым человеком. Впрочем, вы едва ли могли разглядеть это за то короткое время, что знали его.
– В этом отношении я мало знал характер сэра Блаунта.
– Что ж, из-за этого моя супружеская жизнь с ним была не самой комфортной, – голос леди Константин понизился до более патетической ноты. – Я уверена, что не дала ему повода для подозрений; хотя, если бы я знала его характер раньше, то вряд ли осмелилась выйти за него замуж. Но его ревность и сомнения по отношению ко мне оказались не настолько сильны, чтобы отвлечь его от своей цели – мании охоты на африканских львов, которую он с достоинством назвал планом географических открытий; ибо он был чрезвычайно озабочен тем, чтобы сделать себе имя на этом поприще. Это была единственная страсть, которая была сильнее его недоверия ко мне. Перед уходом он сел со мной в этой комнате и прочитал мне лекцию, результатом которой стало очень опрометчивое предложение с моей стороны. Когда я расскажу вам об этом, вы обнаружите, что это дает ключ ко всему необычному в моей здешней жизни. Он велел мне подумать о том, каково будет мое положение, когда его не станет; надеялся, что я буду помнить, что ему причитается, – что я не буду вести себя с другими мужчинами так, чтобы навлечь подозрение на имя Константина; и поручил мне избегать легкомысленного поведения при посещении любого бала, раута, или ужина, на который меня могли бы пригласить. Я, находясь в некотором презрении к его низкому мнению обо мне, тут же вызвалась во время его отсутствия жить как монахиня в заточении; не появляться ни в каком обществе – редко даже на званых обедах у соседей; и с горечью спросила, удовлетворит ли это его. Он сказал «да», тем самым привязал меня к моему слову и не дал мне никакой лазейки, чтобы отказаться от него. И вот необдуманная поспешность дала свои неизбежные плоды: моя жизнь стала обузой. Я получаю приглашения, вот они (показывает открытки), но я так неизменно отказываюсь от них, что они становятся очень редкими… Я спрашиваю вас, вправе ли я нарушить это обещание моему мужу?
Мистер Торкингем выглядел смущенным.
– Если вы пообещали сэру Блаунту Константину жить уединенно, пока он не вернется, мне кажется, вы связаны этим обещанием. Боюсь, что желание освободиться от обязательства в какой-то степени является причиной, по которой его следует выполнять. Но ваша собственная совесть, несомненно, будет лучшим руководством, не так ли, леди Константин?
– Моя совесть совсем запуталась в своих обязанностях, – продолжала она со вздохом. – И все же она иногда говорит мне, что я должна держать свое слово. Очень хорошо; полагаю, я должна продолжать в том же духе.
– Если вы уважаете обет вообще, я думаю, вы должны уважать и свой собственный, – сказал священник, обретая еще большую твердость. – Если бы ваше слово было вырвано у вас принуждением, моральным или физическим, вы могли бы его нарушить. Но поскольку вы сами предложили клятву, когда вашему мужу требовались только благие намерения, я думаю, вы обязаны следовать ей; иначе что стоит гордость, которая побудила вас дать ее?
– Очень хорошо, – сказала она с покорностью. – Но с моей стороны это потребует огромной самоотверженности.
– То, что вы это предложили с чувством превосходства, не умаляет ваших обязательств, поскольку вы однажды взяли на себя их. Святой Павел в Послании к Евреям говорит: «Клятва во удостоверение оканчивает всякий спор их». И вы легко вспомните слова из Экклезиаста: «Заплати то, что ты обещал. Лучше не давать обета, чем давать обет и не платить». Почему бы не написать сэру Блаунту, рассказать ему о неудобствах такого положения и попросить его освободить вас?
– Нет, это исключено. Выражение такого желания, по его мнению, стало бы достаточной причиной для отказа в нем. Я сдержу свое слово.
Мистер Торкингем поднялся, чтобы уйти. Но после того, как она пожала ему руку, а он пересек комнату и был уже в двух шагах от двери, она окликнула его:
– Мистер Торкингем! – он остановился. – То, что я сообщила вам, – это лишь малая часть того, что я хотела сказать, и для чего посылала за вами.
Мистер Торкингем вернулся к ней.
– Тогда что же осталось? – спросил он с серьезным удивлением.
– Я с вами была абсолютно откровенна, насколько это возможно; но есть нечто большее. Я получила вот это письмо, и хотела кое-что сказать…
– Тогда скажите это сейчас, моя дорогая леди.
– Нет, – отвечала она с видом полной неспособности. – Сейчас я не могу говорить об этом! Как-нибудь в другой раз. Не нужно оставаться. Пожалуйста, считайте этот разговор личным. Спокойной ночи.
IV
Неделю или десять дней спустя была ясная звездная ночь. Уже случилось несколько таких вечеров с тех пор, как леди Константин пообещала Суитэну Сент-Кливу прийти изучать астрономические явления на колонне Рингс-Хилл; но она не приходила. В этот вечер она сидела у окна, штора на котором не была опущена. Ее локоть покоился на маленьком столике, а щека на руке. Ее глаза были привлечены яркостью планеты Юпитер, находившейся в противоположной части эклиптики, она сияла на леди сверху вниз, как будто желая обратить на себя ее внимание.
Ниже планеты на фоне неба можно было различить темные края паркового ландшафта. В качестве одной из его особенностей, хотя и почти скрытой деревьями, посаженными, чтобы отгородить залежные участки поместья, возвышалась верхняя часть колонны. Сейчас она была едва видна, если и была видна вообще; однако леди Константин по дневному опыту знала ее точное местоположение при виде из окна, в которое она сейчас смотрела. Осознание того, что башня все-таки там, несмотря на то, что ее быстро окутали тени, привело одинокий разум к недавней встрече с молодым астрономом на вершине колонны и к обещанию почтить его визитом, чтобы узнать некоторые секреты о мерцающих телах над головой. Любопытное сочетание юношеского пыла и старческого отчаяния, обнаруженное ею в молодом человеке, сделало бы его интересным для любой проницательной женщины, даже не принимая в расчет его светлые волосы и раннехристианское лицо. Но таково усиливающее свойство памяти, что его красота, пожалуй, была в ее воображении богаче, чем в реальности. Бессмысленно было думать, превысят ли искушения, с которыми он столкнется на своем пути, стойкость его натуры. Будь он состоятельным юношей, за него можно было бы беспокоиться. Несмотря на его здоровое честолюбие и джентльменское поведение, она подумала, что, возможно, для него было бы лучше, если бы он никогда не стал известен за пределами своей одинокой башни, забыв о получении высокого интеллектуального развития, – что, вероятно, сделало бы его пребывание в Уэлланде в его собственных глазах пренебрежением к отцовской ветви семьи, чье общественное положение всего несколько лет назад мало чем отличалось от ее собственного.
Вдруг она накинула на себя плащ и вышла на террасу. Она спустилась по ступенькам на нижнюю лужайку, прошла через калитку в открытый парк и остановилась. Теперь башню можно было различить. Как слова, которые выражают мысль, развивают ее в дальнейшем, так и тот факт, что она зашла так далеко, побудил ее идти дальше. Человек, ненароком увидевший походку леди Константин, нашел бы ее неровной; и уменьшение, и увеличение скорости движения в направлении столпа могло было быть объяснено только побудительным мотивом, гораздо более тревожным, чем намерение посмотреть в телескоп. Так она шла до тех пор, пока, выйдя из парка, не пересекла дорогу и не вышла на большое поле, посреди которого возвышался поросший елями холм, похожий на Мон-Сен-Мишель в своей бухте. 13
Звезды были настолько яркими, что отчетливо показывали ей то место, и теперь она могла видеть слабый свет на вершине колонны, поднимающейся подобно темному, указывающему на далекие созвездия персту. Ветра для человеческого ощущения не было; но ровное, напряженное дыхание елей свидетельствовало о том, что сейчас, как и всегда, в кажущемся застое наблюдалось движение. Ничто, кроме абсолютного вакуума, не могло сковать их голоса́.
Дверь в башню была прикрыта. Здесь было нечто большее, чем порожденная тошнотворным однообразием причуда, которая завела леди Константин так далеко, поэтому она без колебаний призналась себе в этом. Три года назад, когда каждое ее действие было верхом приличия, она не могла и подумать ни о чем, что могло бы завести ее так далеко от дома.
Бесшумно поднявшись на башню и выглянув из люка, она увидела Суитэна, склонившегося над лежащим на небольшом столике свитком бумаги. Маленький фонарь, освещавший его, показывал, что он был тепло закутан в пальто и толстую шапку, а позади него стоял телескоп на треноге.
Что же он такое делал? Она заглянула через его плечо в бумагу и увидела цифры и значки. Записав что-то, он снова подошел к телескопу.
– Что вы сейчас делаете? – спросила она тихим голосом.
Суитэн вздрогнул и обернулся. Слабого света лампы было достаточно, чтобы он увидел ее лицо.
– Кропотливая работа, леди Константин, – отвечал он, не выказывая особого удивления. – Делаю все возможное, чтобы наблюдать удивительные, как я их называю, звезды.
– Вы сказали, что покажете мне небо, если я приду звездной ночью. Вот я пришла.
Суитэн, для начала, направил телескоп на Юпитер и продемонстрировал ей великолепие этого небесного тела. Затем он направил прибор на менее яркие очертания Сатурна.
– Здесь, – сказал он, переходя ближе к делу, – мы видим мир, который, на мой взгляд, безусловно самый замечательный в солнечной системе. Представьте себе потоки спутников или метеоров, несущихся, словно маховик, вокруг планеты так близко друг к другу, что они кажутся нам сплошной материей!
Он все глубже и глубже погружался в эту тему; по мере того, как он продвигался вперед, его идеи набирали обороты, подобно его любимым небесным телам.
Когда он сделал паузу, чтобы перевести дыхание, она сказала тоном, сильно отличающимся от его собственного:
– Теперь я должна сказать вам, что, хотя я и интересуюсь звездами, я пришла к вам отнюдь не из-за них… Сначала я думала рассказать об этом мистеру Торкингему; но потом я передумала и остановила свой выбор на вас.
Она говорила так тихо, что он мог и не расслышать ее. Во всяком случае, увлеченный своими грандиозными мыслями, он совсем не обратил на нее внимания. Он продолжал:
– Что ж, когда-нибудь мы выйдем за пределы Солнечной системы – оставим позади нас в нашем полете солнце, большие и малые планеты, оставим совсем, как птица может покинуть свой куст и улететь в целый лес. Итак, что вы видите, леди Константин?
И он навел свою ахроматику на Сириус. 1415
Она сказала, что видит яркую звезду, хотя теперь она кажется, как и раньше, всего лишь точкой света.
– Это потому, что он настолько далек, что никакое приближение не увеличит его размер. Хотя Сириус называется неподвижной звездой, он, как и все неподвижные звезды, движется с невообразимой скоростью; но никакое приближение не покажет эту скорость чем-то иным, кроме покоя.
И так говорили они о Сириусе, а потом и о других звездах, что
…в зарослях
Всех этих зверей, и рыб, и птиц,
В которых, как на индийских плантациях,
Ученый созвездия хранит , 16
пока он не спросил ее, сколько звезд, по ее мнению, видно им в этот момент?
Она оглядела внушительный участок неба, открывавшийся им из-за их высокого положения.
– О, тысячи, сотни тысяч, – сказала она с рассеянным видом.
– Нет. Их всего около трех тысяч. А как вы думаете, сколько можно увидеть с помощью мощного телескопа?
– Я не буду гадать.
– Двадцать миллионов. Так что, для чего бы ни были созданы звезды, они точно не были созданы для того, чтобы радовать наши глаза. Так же и во всем: ничто не создано для человека.
– Именно из-за этой мысли вы так печальны для своего возраста? – спросила она почти с материнской заботой. – Я думаю, астрономия – плохое занятие для вас. Она заставляет слишком явно ощущать человеческую ничтожность.
– Возможно, так оно и есть. Однако, – добавил он более жизнерадостно, – хоть я и чувствую, что это занятие почти трагично по своей сути, я все-таки надеюсь стать новым Коперником. Тем, кем он был для солнечной системы, я стремлюсь быть для систем за ее пределами.
Затем, с помощью имеющегося под рукой инструмента, они вместе отправились от Земли к Урану и загадочным окраинам солнечной системы; от солнечной системы к звезде в созвездии Лебедя, ближайшей неподвижной звезде в северном полушарии; от звезды в созвездии Лебедя к более отдаленным звездам; а оттуда – к самым далеким видимым; пока леди Константин не осознала, что с помощью хрупкой линии взгляда они преодолели поистине ужасающую бездну.
– Сейчас мы пронзаем расстояния, в сравнении с которыми огромная линия, протянувшаяся от земли до солнца, – всего лишь невидимая точка, – сказал юноша. – Когда мы, к примеру, достигаем планету, удаленность которой в сто раз превышает удаленность солнца от земли, мы проходим всего лишь двухтысячную часть пути до того места, куда мы зрительно прибыли сейчас.
– О, пожалуйста, не надо; это гнетет меня! – возразила она не без серьезности. – Это заставляет меня чувствовать, что жизнь бессмысленна; это совершенно уничтожает меня.
– Если вашей светлости неприятно всего лишь раз побродить по этим зияющим пространствам, подумайте, как должно быть неприятно мне находиться в постоянном, так сказать, подвешенном состоянии среди них ночь за ночью.
– Да… На самом деле я пришла к вам не по этому вопросу, мистер Сент-Клив, – начала она во второй раз. – А по личному делу.
– Я слушаю, леди Константин.
– Я расскажу вам его. Но нет, не сейчас. Сначала давайте закончим с начатым грандиозным предметом; он затмевает мое дело.
По ее интонации трудно было понять, боялась ли она затронуть свой собственный вопрос или действительно интересовалась его. Или определенная юношеская гордость, проснувшаяся в нем из-за того, что он стал толкователем такой обширной темы, и что привлек ее сюда, чтобы послушать и понаблюдать, возможно, побудила ее по доброте душевной потакать ему.
В этой связи он возразил против того, что она использовала слово «грандиозный» для описания реальной вселенной:
– Воображаемая картина неба, как вогнутого купола, основание которого простирается от горизонта до горизонта нашей земли, грандиозна, просто грандиозна, и я хотел бы никогда не выходить за рамки такого взгляда. Но на самом деле небо – это ужас.
– Новый взгляд на наших старых друзей, на звезды, – сказала она, глядя наверх и улыбаясь им.
– Но это же совершенно очевидно! – воскликнул молодой человек. – Поначалу вы вряд ли подумали бы, что там, наверху, лежат ужасные чудовища, ожидающие, когда их обнаружит любой в меру проницательный разум, – чудовища, с которыми обитатели океанов не идут ни в какое сравнение.
– Какими же чудовищами они могут быть?
– Обезличенные чудовища, а именно: Беспредельность. Пока человек не осмыслил звезды и их межпространства, он вряд ли знал, что есть вещи гораздо более ужасающие, чем чудовища формы, а именно чудовища размера без известного обличья. Такие чудовища – это пустоты и заброшенные места Вселенной. Посмотрите, например, на те кусочки тьмы в Млечном Пути, – продолжал он, указывая пальцем туда, где галактика простиралась над их головами с яркостью матовой паутины. – Вы видите эту черную дыру в нем рядом с Лебедем? А к югу от экватора есть еще более примечательное место, называемое Угольным мешком, это своего рода шуточное прозвище из-за своей неадекватности. В них наш взгляд погружается совершенно за пределы любого мерцающего света, который мы когда-либо встречали. Это глубокие колодцы, в которые может окунуться человеческий разум, не говоря уже о человеческом теле! И обратите внимание на полости по бокам и еще на бездны справа и слева, когда будете следовать взглядом дальше!
Леди Константин была внимательна и безмолвна.
Он снова и снова пытался дать ей представление о размерах Вселенной; никогда не было более пылкого стремления низвести неизмеримое до уровня человеческого понимания! С помощью фигур речи и метких сравнений он завладел ее разумом и заставил следовать за ним в такие места, о существовании которых она никогда в жизни даже не подозревала.
– Есть величина, с которой начинается достоинство, – восклицал он. – Далее есть величина, с которой начинается великолепие; далее есть величина, с которой начинается торжественность; далее – величина, с которой начинается ужас; далее – величина, с которой начинается омерзение. Эта величина слабо приближается к размерам звездной Вселенной. Так разве я не прав, говоря, что те умы, которые прилагают все свои силы воображения, чтобы погрузиться в глубины этой Вселенной, просто напрягают свои способности, чтобы обрести новый ужас?
Стоя в присутствии звездной Вселенной, под самыми глазами созвездий, леди Константин кое-что поняла из аргументов серьезного юноши.
– И чтобы добавить новую странность к тому, чем обладает небо в своих размерах и бесформенности, надо сказать, что здесь задействовано свойство распада. Несмотря на все чудо этих вечных звезд, вечных сфер и всего остального, они не вечны, они не бессмертны; они сгорают, как свечи. Вы видите ту умирающую звезду в теле Большой Медведицы? Два столетия назад она была такой же яркой, как и другие. Наши чувства могут прийти в ужас, погрузившись в них и осознав, какие они на самом деле, но даже в их великолепии есть нечто жалкое. Представьте, что все они погасли, и ваш разум нащупывает свой путь сквозь небо полной тьмы, время от времени натыкаясь на черные, невидимые угли этих звезд… Если вы жизнерадостны и хотите оставаться такой, оставьте изучение астрономии в покое. Из всех вещей только она заслуживает звания ужаснейшей.
– Не очень-то весело.
– Но, с другой стороны, если вы беспокойны и тревожитесь о будущем, немедленно изучайте астрономию. Ваши беды сразу станут удивительно малы. Но ваши занятия уменьшат их особым образом, они уменьшат важность всего. Так что наука по-прежнему остается ужасной, даже как панацея. Совершенно невозможно адекватно думать о небе – о том, чем, по сути, является небо, не ощущая его как сопутствующий кошмар. Лучше – гораздо лучше – для людей забыть Вселенную, чем ясно помнить о ней!.. Но вы сказали, что Вселенная, на самом деле, не то, ради чего вы пришли ко мне. Что же это, могу я спросить, леди Константин?
Она задумалась, вздохнула и обратилась к нему с какой-то жалостью в голосе.
– Необъятность темы, которой вы меня увлекли, полностью вытеснила из меня мою! Ваша – небесная; моя – прискорбно человеческая! И меньшее должно уступить место большему.
– Но важно ли это в человеческом смысле, не считая макрокосмических масштабов? – спросил он, наконец привлеченный ее манерой; ибо он начал понимать, несмотря на свое предубеждение, что у нее действительно что-то было на уме.
– Это так же важно, как обычно важны личные неприятности.
Несмотря на свое предвзятое мнение, что она пришла к Суитэну как работодатель к иждивенцу, как хозяйка к пажу, она вступала с ним в доверительные отношения. Его обширные и романтические устремления придавали его личности силу и обаяние, которые она не могла не почувствовать. В присутствии необъятностей, низведенных его молодым умом как бы свыше на ее разум, они подсознательно становились равными. Более того, у леди Константин была врожденная склонность меньше зацикливаться на своем неизменном положении леди графства, чем на своих мимолетных эмоциях как женщины.
– Но я отложу дело, которое пришла поручить вам, – продолжила она, улыбаясь. – Я должна пересмотреть его. Теперь же мне пора возвращаться.
– Позвольте мне проводить вас через лес и поля?
Она не сказала ни внятного «да», ни «нет»; и, спустившись с башни, они прошли между елями и пересекли вспаханное поле. По странному совпадению, когда они приблизились к Большому Дому, он заметил:
– Возможно, вам будет интересно узнать, леди Константин, что та звезда среднего размера, которую вы видите вон там, низко на юге, находится точно над головой сэра Блаунта Константина в центре Африки.
– Как странно, что вы это сказали! – ответила она. – Вы затронули ту самую тему, о которой я пришла поговорить.
– По семейному делу? – удивленно переспросил он.
– Да. Каким незначительным оно кажется теперь, после нашей астрономической грандиозности! И все же, когда я шла к вам, это настолько превосходило обычные вопросы моей жизни, как тема, к которой вы меня подвели, превосходит эту. Но, – добавила она с легким смешком, – я попытаюсь опуститься до таких эфемерных пустяков, как человеческая трагедия, и все объясню, раз уж я пришла. Дело в том, что мне нужен помощник: ни одна женщина никогда не желала большего. Уже несколько дней я мечтаю о надежном друге, который мог бы отправиться за меня с тайным поручением. Необходимо, чтобы мой посланник был образован, умен, нем, как могила. Дадите ли вы мне торжественное обещание относительно последнего пункта, если я доверюсь вам?
– Самым решительным образом, леди Константин.
– Ваша правая рука на договоре.
Он протянул ей свою и поднес ее руку к губам. В дополнение к его уважению к ней как к хозяйке поместья, в этих отношениях было и восхищение двадцатилетнего ее двадцатью восемью или девятью годами.
– Я доверяю вам, – сказала она. – Теперь, помимо вышеуказанных условий, особенно необходимо, чтобы мой поверенный знал сэра Блаунта Константина, когда тот был дома. Ибо поручение касается моего мужа; я очень встревожена тем, что слышала о нем.
– Мне действительно жаль это знать.
– В приходе есть только два человека, которые соответствуют всем условиям, – мистер Торкингем и вы. Я посылала за мистером Торкингемом, и он пришел. Но я не смогла рассказать ему. В последний момент я почувствовала, что он этого не сделает. И я пришла к вам, потому что думаю, что вы справитесь. Дело вот в чем: мой муж заставил меня и весь мир поверить, что он в Африке, охотится на львов. Я получила таинственное письмо, в котором сообщается, что его видели в Лондоне при весьма странных обстоятельствах. Я хочу убедиться в истинности этого. Вы отправитесь в поездку?
– Лично я бы пошел на край света ради вас, леди Константин, но…
– Никаких «но»!
– Как я могу уехать?
– Почему бы и нет?
– Я готовлю работу о переменных звездах. Есть одна из них, которую я особенно наблюдаю уже в течение нескольких месяцев, и на ней в основном зиждется моя главная гипотеза. До сих пор её называли нерегулярной; но я обнаружил периодичность в ее, так называемых, нерегулярностях, которая, если ее доказать, добавила бы несколько очень ценных фактов к тем, которые уже известны по этому вопросу, одному из самых интересных во всей астрономии, сбивающих с толку и наводящих на размышления. Теперь должно произойти ее внезапное изменение на этой неделе, или, самое позднее, на следующей, и для подтверждения моей теории я должен следить каждую ночь, чтобы не пропустить его. Вы видите причину моего отказа, леди Константин.
– Молодые люди всегда такие эгоистичные! – сказала она.
– Если я уеду сейчас, это может погубить весь мой годовой труд! – возразил юноша, сильно обиженный. – Вы не могли бы подождать две недели?
– Нет-нет. Прошу вас, забудьте, что я просила вас. У меня нет желания причинять вам неудобства.
– Леди Константин, не сердитесь на меня! Сделаете вы вот что: присмотрите за звездой, пока меня не будет? Если вы готовы сделать это с усердием, я поеду.
– А это не доставит много хлопот?
– Это доставит некоторые хлопоты. Вам придется приходить сюда каждый ясный вечер около девяти часов. Если вечером небо не будет ясным, тогда придется прийти в четыре утра, если к тому времени тучи рассеются.
– Нельзя ли принести телескоп ко мне домой?
Суитэн покачал головой.
– Возможно, вы не заметили его реальных размеров, – и что он закреплен на станине? Я не мог позволить себе купить экваториал, и мне пришлось соорудить устройство собственного изобретения, чтобы оно в какой-то мере отвечало назначению экваториала. Его можно было бы передвинуть, но я бы предпочел к нему не прикасаться. 17
– Что ж, я буду приходить к телескопу, – продолжила она с не совсем игривой интонацией. – Вы самый невоспитанный юноша, которого я когда-либо встречала; но, полагаю, я должна отнести это на счет науки. Да, я буду приходить в башню в девять часов каждый вечер.
– И в одиночестве? Я бы предпочел, чтобы мои занятия оставались неизвестными.
– И в одиночестве, – ответила она, потрясенная его непреклонностью.
– Вы не пропустите утреннее наблюдение, если это будет необходимо?
– Я дала свое слово.
– И я даю свое. Полагаю, мне не следовало быть таким требовательным! – Он говорил с тем внезапным эмоциональным ощущением собственной незначительности, которое делало возможными эти смены настроения. – Я поеду куда угодно… сделаю для вас все, что угодно… сию же минуту… завтра или в любое время. Но вы должны вернуться со мной в башню, и позвольте мне показать вам процесс наблюдения.
Они вернулись обратно по своим следам, оставляя на нежном инее отпечатки ног, в то время как две звезды в созвездии Близнецов смотрели сверху вниз на них сквозь деревья, как будто проводя между собой и ими аналогию. На башне были даны соответствующие инструкции. А когда все закончилось, и он снова проводил ее к Большому Дому, она сказала:
– Когда вы сможете начать?
– Сейчас, – ответил Суитэн.
– Тем лучше. Отправляйтесь с ночной почтой.
V
На третье утро после отъезда молодого человека леди Константин с тревогой открыла почтовую сумку. Хотя она и встала раньше четырех часов и направилась к башне в сером полумраке, когда каждая травинка и веточка были покрыты инеем, она не чувствовала усталости. Ожидание прогнало с первым криком петуха тяжесть в ее глазах, которую апатия не могла рассеять весь прошлый день.
Там было, как она и надеялась, письмо от Суитэна Сент-Клива.
«ДОРОГАЯ ЛЕДИ КОНСТАНТИН, я вполне преуспел в своей миссии и вернусь завтра в 10 часов вечера. Надеюсь, Вы не ошибались в наблюдениях. Глядя на звезду через театральный бинокль в воскресенье вечером, мне показалось, что произошла какая-то перемена, но я в этом не уверен. Ваших записок за этот вечер я ожидаю с особым нетерпением. Пожалуйста, не пренебрегайте записывать все примечательные изменения как по цвету, так и по интенсивности; и будьте очень точны в отношении времени, которое корректируйте так, как я Вам показал. Дорогая леди Константин, искренне преданный вам,
СУИТЭН СЕНТ-КЛИВ»
Ни одного слова в письме о ее поручении; все его мысли заняты только одной астрономической темой. Он преуспел в своей миссии, и все же не дал ответа «да» или «нет» на главный вопрос – действительно ли ее муж скрывается в Лондоне по указанному ею адресу. «Когда-нибудь было ли что-нибудь более раздражающее!» – воскликнула она.
Однако ждать оставалось не долго. Его путь домой лежал в двух шагах от особняка, и хотя по определенным причинам она запретила ему приходить в столь поздний час, она легко могла перехватить его по пути. В двадцать минут одиннадцатого она вышла на подъездную аллею и замерла в темноте. Семь минут спустя она услышала шаги и вскоре увидела его силуэт в просвете между деревьями. В одной руке у него был саквояж, на другой – пальто, а под мышкой – сверток, который, судя по тому, как он его держал, был очень ценным.
– Леди Константин? – тихо спросил он.
– Да, – отвечала она, в волнении протягивая обе руки, хотя он явно не ожидал, что она протянет ему хотя бы одну.
– Вы наблюдали за звездой?
– Я расскажу вам все в подробностях, но, молю вас, сначала ваше поручение!
– Да, все в порядке. Вы наблюдали каждый вечер, не пропуская ни одного?
– Я забыла пойти… дважды, – пробормотала она с раскаянием в голосе.
– О, леди Константин! – вскричал он в ужасе. – Как вы могли так поступить! Что же мне делать?
– Пожалуйста, простите меня! Действительно, я ничего не могла с этим поделать. Я наблюдала и наблюдала, и ничего не происходило; и вот каким-то образом моя бдительность ослабла, когда я стала понимать, что со звездой, скорее всего, ничего не произойдет.
– Но само обстоятельство, что ничего не происходило, с каждым днем делало это все более вероятным.
– Вы… видели… – умоляюще начала она.
Суитэн вздохнул, приземлил свои мысли к подлунным вещам и вкратце рассказал историю своего путешествия. Сэра Блаунта Константина не было в Лондоне по адресу, присланному ей анонимно. Это была ошибка. Человека, которого видели там, Суитэн разыскал. Он сильно походил на сэра Блаунта, но был незнакомцем.
– Как я могу вознаградить вас? – воскликнула она, когда он завершил рассказ.
– Никак, разве только выразив мне свои добрые пожелания в том, о чем я собираюсь рассказать вам про себя лично. – Он говорил тоном таинственного ликования. – Этот сверток принесет мне славу!
– Что это?
– Мощный объектив для большого телескопа, над которым я так хлопочу! Такой великолепной помощи науке еще никогда не было в этом графстве, можете не сомневаться.
Он достал из-под мышки тщательно завернутый сверток, который по форме представлял собой круглый плоский диск, похожий на обеденную тарелку, завернутую в бумагу.
Продолжая объяснять свои планы более подробно, он направился с ней к двери, через которую до этого она вышла. Это была маленькая боковая калитка в стене, отделявшей открытый парк от садовых террас. Прощаясь с ней, он на мгновение положил саквояж и сверток на каменную балюстраду. Затем он повернулся и, схватив в темноте свою сумку, столкнул сверток с перил. Тот с грохотом упал на мощеную дорожку с высоты в десять или дюжину футов.
– О, святые небеса! – вскрикнул он в отчаянии.
– Что?
– Мой объектив разбит!
– Он дорого стоит?
– Он стоил все, что у меня было!
Он сбежал вниз по ступенькам на лужайку, леди Константин последовала за ним, а он продолжал:
– Это великолепный восьмидюймовый первоклассный объектив! Я воспользовался своей поездкой в Лондон, чтобы купить его! Шесть недель я делал трубу из фрезерованной доски; и поскольку у меня не хватало двенадцати фунтов на линзу, я одолжил их у своей бабушки из ее последней годовой выплаты по ренте. Что может произойти, то обязательно случится!
– Может быть, она цела.
Он пошарил по земле, нашел сверток и встряхнул его. Изнутри донесся щелкающий звук. Суитэн хлопнул себя ладонью по лбу и принялся ходить взад и вперед как сумасшедший.
– Мой телескоп! Я ждал этого объектива девять месяцев. Теперь возможность установить действительно мощный инструмент упущена! Это слишком жестоко – как такое могло случиться!.. Леди Константин, мне стыдно за себя… перед вами. Но, леди Константин, если бы вы только знали, что значит для человека, занимающегося наукой, когда у него в последний момент отнимают средства для обоснования теории! Я против всего мира; но когда на стороне мира, помимо его природной силы, случайности – какие у меня могут быть шансы!
Молодой астроном прислонился к стене и замолчал. В этой борьбе с неблагоприятной судьбой его страдания были схожи по силе и своему характеру со страданиями Палисси́. 18
– Не расстраивайтесь так, прошу вас, не расстраивайтесь! – уговаривала леди Константин. – Это ужасно прискорбно! Я вам искренне сочувствую. Может, можно его починить?
– Починить? Нет, нет!
– Вы не можете еще немного поработать со своим нынешним?
– Он совершенно посредственный, дешевый и просто плохой!
– Я достану вам другой, – да, действительно, достану! Позвольте мне достать для вас еще один такой и как можно скорее. Я сделаю все, чтобы помочь вам выпутаться из вашей беды, потому что мне очень хочется увидеть вас знаменитым. Я знаю, что, несмотря на это несчастье, вы станете великим астрономом! Подойдите же и скажите, что я могу купить вам новый.
Суитэн взял ее за руку. Он не верил своим ушам.
* * * * *
Несколько дней спустя в Большой Дом прибыла маленькая коробочка необычного вида. Она была адресована леди Константин и имела пометку: «с большой осторожностью». Леди распаковала ее и отнесла в свой маленький кабинет; а после обеда, одевшись для прогулки, она достала из коробочки бумажный сверток, похожий на тот, с которым произошел несчастный случай. Его она спрятала под своим плащом, как будто украла, и, медленно пройдя через лужайку, вышла через маленькую дверь, о которой говорилось выше, и вскоре уже спешила в направлении колонны Рингс-Хилл.
В тот день ранней весны над головой сияло яркое солнце, и его лучи изливали непривычное тепло на юго-западные стороны, при этом тенистые места все еще сохраняли вид и ощущение зимы. Грачи уже начинали строить новые гнезда, а, может, чинить старые и громко звали соседей высказать свое мнение о трудностях в их архитектуре. Леди Константин свернула было со своего пути, как будто решила пойти к дому, где жил Суитэн; но, поразмыслив, направила свои шаги к колонне.
Приблизившись к ней, она посмотрела наверх; но из-за высоты парапета там не было видно никого, кто не стоял бы на цыпочках. Однако она решила, что ее юный друг, возможно, увидит ее, если он там, и спустится; а в том, что он там, она вскоре убедилась, обнаружив дверь незапертой, а ключ находящимся внутри. Никакого движения, впрочем, сверху до ее ушей не доносилось, и она начала подниматься.
Тем временем дела наверху колонны развивались следующим образом. День был на редкость погожий, Суитэн поднялся наверх около двух часов и, усевшись за маленький столик, самостоятельно им сконструированный, начал перечитывать свои записи и просматривать разные астрономические журналы, которые он получил утром. Солнце пекло в полом пространстве крыши, как в бане, а боковые стенки защищали от малейшего ветерка. Хотя внизу был февраль, на календаре колонны стоял май. Такое состояние атмосферы и тот факт, что вчера он продолжал свои наблюдения до двух часов ночи, вызвали у него по истечении получаса непреодолимое желание спать. Расстелив на свинцовой площадке толстый ковер, который он держал наверху, Суитэн прилег к парапету и вскоре впал в забытье.
Минут через десять после этого с винтовой лестницы донесся тихий шелест шелковых одежд, потом, нерешительно продвигаясь вперед, он достиг отверстия, в котором тут же появилась фигура леди Константин. Сначала она не заметила его присутствия и остановилась, чтобы осмотреться. Ее взгляд скользнул по его телескопу, теперь зачехленному, его столу и бумагам, его стулу для наблюдений и его приспособлениям для наилучшего преодоления недостатка приборов. Было тепло, солнечно и тихо, за исключением одинокой пчелы, которая каким-то образом забралась внутрь колонны, и теперь вопросительно пела, не в силах понять, что подъем был ее единственным способом спастись. В следующее мгновение леди Константин увидела астронома, лежащего на солнце, как матрос у грот-мачты.
Леди Константин слегка кашлянула; он не проснулся. Затем она вошла и, вытащив сверток из-под плаща, положила его на стол. После этого она ждала, долго глядя на его спящее и имевшее очень интересный вид лицо. Кажется, ей не хотелось уходить, хотелось решиться разбудить его; но, написав карандашом его имя на посылке, она вышла на лестницу, где шуршание ее платья стало постепенно превращаться в тишину, пока она делала круг за кругом по пути к основанию башни.
Суитэн все еще спал, и вскоре в глубине колонны снова послышался шорох. Раздался звук закрывающейся двери, и шорох вновь стал приближаться, показывая, что она заперлась – несомненно, чтобы уменьшить риск случайного сюрприза со стороны какого-нибудь блуждающего жителя деревни. Когда леди Константин снова появилась наверху и увидела, что посылка все еще нетронута, а Суитэн, как и прежде, спит, она выказала некоторое разочарование, но не отступила.
Снова взглянув на него, она так сентиментально уставилась на его лицо, что, казалось, не могла отвести глаз. Там лежал в облике Антиноя не любвеобильный, не галантный, а простодушный философ. Его приоткрытые губы были губами, которые говорили не о любви, а о миллионах миль; это были глаза, которые обычно смотрели не в глубины других глаз, а в другие миры. В его висках обитали мысли не о женской внешности, а о звездных аспектах и конфигурации созвездий. 1920
Таким образом, к его физической привлекательности добавилась привлекательность духовной недоступности. Облагораживающее влияние научных занятий проявилось в умозрительной чистоте, выражавшейся в его глазах всякий раз, когда он, разговаривая, смотрел на нее, и в детских изъянах манер, возникавших из-за его безразличия к разнице их полов. С тех пор как он стал мужчиной, он никогда не опускался даже до уровня леди Константин. Его рай в настоящее время действительно был в небе, а не в том единственном месте, где, как говорят, его можно найти, – в глазах той или иной дочери Евы. Сможет ли какая-нибудь Цирцея или Калипсо – и если да, то кто? – когда-нибудь остановить ночные полеты этого светловолосого ученого в бесконечные пространства над головой и отбросить в Лимб все его могучие расчеты космической силы и звездного огня? О, как жаль, если это случится! 212223
Она была сильно поглощена этими чисто женскими размышлениями; наконец леди Константин очнулась и вздохнула, наверное, она сама точно не знала почему. Затем на ее губах и в глазах появилось очень мягкое выражение, и она сразу стала выглядеть лет на десять моложе, чем раньше, – совсем девочка, моложе, чем он. На столе лежали его инструменты; среди них ножницы, которыми, судя по обрезкам вокруг, вырезались кривые из плотной бумаги для какого-то вычислительного процесса.
Какая прихоть, волнение или влечение побудили ее к этому порыву, никто не знает; но она взяла ножницы и, склонившись над спящим юношей, отрезала один из локонов, или, скорее, завитков, – потому что они едва достигали локона, – в которые каждая прядь его волос решила закрутиться на последнем дюйме своей длины. Волосы упали на ковер. Она быстро подняла их, вернула ножницы на стол и, как будто ее достоинство внезапно устыдилось своих фантазий, поспешила к люку и спустилась по лестнице.
VI
Когда его дремота естественным образом исчерпала себя, Суитэн проснулся. Он проснулся без всякого удивления, ибо нередко днем отдавал сну то, что крал у него во время ночных дежурств. Первым предметом, попавшимся ему на глаза, был сверток на столе, и, увидев на нем свое имя, он без колебаний вскрыл его.
Солнце сверкнуло на линзе удивительной величины, отполированной до такой гладкости, что глаз едва мог уловить в ней отражения. Это был кристалл, в глубинах которого можно было увидеть больше чудес, чем было показано кристаллами всех Калиостро. 24
Суитэн, разгоряченный радостью, отнес это сокровище в мастерскую телескопов у себя дома; затем он отправился в Большой Дом.
Добравшись до его пределов, он постеснялся позвонить, так и не получив на это никакого намека или разрешения; в то время как таинственная манера леди Константин оставить посылку, казалось, требовала такой же таинственности и в его подходах к ней. Весь день он неуверенно слонялся без дела в надежде перехватить ее, когда она вернется с прогулки; время от времени прохаживался с безразличным видом по полянам, на которые выходили окна, чтобы она, если бы была дома, могла знать, что он рядом. Но днем она так и не показалась. Все еще впечатленный ее игривой скрытностью, он продолжил ту же тактику после наступления темноты, вернувшись и пройдя через садовую калитку на лужайку перед домом, где сел на парапет, обрамлявший террасу.
Теперь она часто выходила сюда, чтобы меланхолично прогуляться после ужина, и сегодняшний вечер был как раз таким случаем. Суитэн прошел вперед и встретил ее почти на том самом месте, где уронил объектив несколькими ночами ранее.
– Я пришел повидаться с вами, леди Константин. Как линза оказалась на моем столе?
Она легонько рассмеялась, как девочка; то, что он пришел к ней таким образом, явно пока что не было оскорблением.
– Пожалуй, ее сбросила с облаков птица, – промолвила она.
– Но почему вы так добры ко мне? – воскликнул он.
– Один добрый поступок заслуживает другого, – отвечала она.
– Дорогая леди Константин! Какие бы открытия ни произошли благодаря этому, они будут приписаны вам в той же мере, что и мне. Что я делал бы без вашего дара?
– Вы, возможно, все равно достигли бы своей цели и тем благороднее были бы в своей борьбе с несчастьем. Я надеюсь, что теперь вы сможете продолжить работу над вашим большим телескопом, как будто ничего не случилось.
– О да, я сделаю это, конечно. Боюсь, я выказал слишком много невыдержанных чувств, когда произошел несчастный случай. Это было не очень благородно с моей стороны.
– В вашем возрасте в таких чувствах нет ничего противоестественного. Когда вы станете старше, вы будете улыбаться таким настроениям и неудачам, которые их породили.
– Ах, я вижу, вы считаете меня до крайности слабым, – сказал он с легким оттенком досады. – Но вы никогда не поймете, что инцидент, который занял всего лишь один градус в круге ваших мыслей, охватил целиком всю окружность моих. Ни один человек не может точно видеть, что и где находится на горизонте другого.
Вскоре они расстались, и она вернулась в дом, где некоторое время сидела, размышляя, пока, казалось, не испугалась, что ранила его чувства. Она проснулась ночью и все думала и думала об одном и том же, пока не довела себя до лихорадочного беспокойства по этому поводу. Когда наступило утро, она посмотрела на башню и, сев, порывисто написала следующую записку:
«ДОРОГОЙ МИСТЕР СЕНТ-КЛИВ, я не могу позволить, чтобы у Вас оставалось впечатление, что я презираю Ваши научные усилия, говоря так, как я говорила прошлым вечером. Думаю, Вы были слишком чувствительны к моему замечанию. Но, возможно, Вас взволновали дневные труды, и я боюсь, что такое позднее ночное наблюдение, должно быть, очень утомило Вас. Если я могу помочь Вам еще чем-то, пожалуйста, дайте мне знать. Я никогда не осознавала величия астрономии, пока Вы мне не показали его. Также дайте мне знать о новом телескопе. Приходите ко мне в любое время. После Вашей огромной доброты в том, что Вы были моим посланником, я никогда не смогу Вас достаточно отблагодарить. Жаль, что у Вас нет матери или сестры, я жалею о Вашем одиночестве! Мне тоже одиноко.
Искренне Ваша, ВИВЬЕТТА КОНСТАНТИН».
Она так хотела, чтобы он получил это письмо в тот же день, что утром побежала с ним к колонне, предпочитая быть своей собственной посланницей в столь пикантном деле. Дверь, как она и ожидала, была заперта; и, сунув письмо под нее, она снова пошла домой. Во время обеда ее пыл по поводу оскорбленных чувств Суитэна остыл, и, сидя за своим одиноким столом, она воскликнула про себя: «Что могло заставить меня писать такое!»
После обеда она направилась к башне быстрее, чем шла ранним утром, и нетерпеливо заглянула в щель под дверью. Она не смогла разглядеть никакого письма, а когда попробовала задвижку, обнаружила, что дверь открывается. Письмо исчезло, Суитэн, очевидно, пришел в этот промежуток времени.
Она залилась румянцем, который, казалось, говорил: «Я начинаю глупо интересоваться этим молодым человеком». Короче говоря, по ее собственному мнению, она несколько переступила границы достоинства. Ее инстинкты плохо вязались с формальностями ее существования, и она в унынии пошла домой.
Если бы концерт, ярмарка, лекция или собрание Доркас потребовали бы в этот момент покровительства и поддержки леди Константин, этого обстоятельства, вероятно, было бы достаточно, чтобы отвлечь ее мысли от Суитэна Сент-Клива и астрономии на какое-то время. Но поскольку ни одного из этих событий не было в пределах ожиданий – Уэлланд-Хаус и приход находились далеко от больших городов и курортов – пустота в ее внешней жизни сохранялась, а вместе с ней и пустота в ее жизни внутренней. 25
Юноша не ответил на ее письмо; он также не обратился к ней в ответ на приглашение, о котором вместе с остальной частью послания она сожалела, как о слишком теплом и неформальном для письма. Говорить с ним нежно – это одно, писать – совсем другое: таковы были ее чувства сразу после этого события; но его ответный шаг в виде молчания и уклонения, хотя, вероятно, и был результатом чистой неосознанности с его стороны, теперь полностью рассеял подобные соображения. Ее взгляд никогда не падал на колонну Рингс-Хилл без того, чтобы у нее не возникало заботливого любопытства по поводу того, что он сейчас делает. Как истинная женщина, она могла предположить самую отдаленную возможность наиболее вероятного развития событий, если бы эта возможность имела склонность быть трагической; и сейчас она боялась того, что с Суитэном Сент-Кливом что-то не так. И все же не было ни малейшего сомнения в том, что он настолько погрузился в работу над новым телескопом, что забыл обо всем остальном.
По воскресеньям, в перерыве между службами, она ходила в Литтл-Уэлланд, главным образом для того, чтобы дать побегать домашней собаке, большому сенбернару, которого очень любила. Расстояние было небольшим, и она возвращалась по узкой дорожке, отделенной от реки живой изгородью, сквозь голые ветви которой рябь сверкала ей в глаза серебристыми огоньками. Здесь она обнаружила Суитэна, облокотившегося на калитку и устремившего взгляд на ручей.
