Вместо раненого генерала Тюленева Ивана Владимировича Ставка Верховного назначила Дмитрия Ивановича Рябышева – генерала-лейтенанта, доставившего немало разочарований командующему сухопутными войсками Германии Гальдеру.
Обергруппенфюрер Гальдер был в ярости – потери в танках и транспортных средствах тормозили наступление. В большинстве немецких танковых дивизий значительная часть боевых машин превратилась в искореженное железо. Успех наступления должна обеспечить авиация и срочный ремонт техники. Конечно, Днепр стал серьезным рубежом, сходу форсировать такую реку нереально. Гальдер укрепил немецкие части итальянскими.
– Подумать только! Даже в этих степях они умудряются партизанить! – негодование обергруппенфюрера вызвали смелые вылазки партизан Карастоянова, которые укрылись в приднепровских плавнях (заболоченные поймы и острова низовья реки) и взорвали мосты на Никополь.
Глава 3
***
октябрь 1941
В предвоенные годы в Павлограде очень изменилось соотношение местного население и приезжих. Город пополнился рабочими обозно-механического завода №15 ("Химмаш"), лубяного – "Снаряжательного завода №55 ", литейщиками, военными специалистами артполигона.
За то время, пока 6-я Армия удерживала Днепровский рубеж, в оккупированном Левобережье развернулись партизаны. Беженцы, по ночам переплывавшие Днепр, рассказывали, что в сёлах близ Никополя и Марганца партизаны нападают на транспорты и комендатуры фашистов. Жители находят листовки с сообщениями Совинформбюро. Ходили слухи об арестах в Днепропетровске. Политуправление Южного фронта заготовило тысячи листовок не только на немецком, но и на итальянском, румынском языках для солдат оккупационных частей, дислоцированных в районе Днепра. Листовки призывали итальянцев и румын отправляться на родину и не жертвовать свои жизни в интересах Германии.
Немцы вступили в Павлоград 11 октября.
Сотрудники местной газеты выразили готовность сотрудничать с новой властью и издавать новую "Павлоградську газэту" на том же оборудовании. Николай Шуть, сотрудник отдела поэзии не ожидал, что бывшие коллеги так стремительно сменят идеологическое направление. Многие были оставлены для подпольной работы. Фашистская пропаганда давно отшлифовала методы работы с местными газетчиками. Зачем пропадать оборудованию, если его можно использовать на пользу рейху.
Всего пять лет назад Николай окончил школу, жил с мамой. После травмы заболел костным туберкулёзом и призыву не подлежал, заочно учился в Литературном институте. Бедная женщина оберегала сына всеми силами, стоило парню задержаться в редакции, мама не находила себе места. Очень гордилась поэтическим даром Николая, особенно, когда её мальчика выбрали ответственным секретарём газеты "Социалистычный наступ" ("Социалистическое наступление")
Редакционная машинистка Галя давно нравилась поэту, но ухаживаниям предпочитала дружеские отношения, они были знакомы со школьных лет.
Галя Пасько не хотела верить, что наши оставят Павлоград и горячо убеждала в этом Николая, но грохот приближающегося фронта не оставлял надежды.
Утром девушка прибежала к Николаю бледная и запыхавшаяся, стала сбивчиво пояснять, что все разошлись, а в подвале редакции полно подшивок старых газет со статьями о передовиках производства и активистах города.
– Ты подумай! Почти все они коммунисты или комсомольцы! А в статьях подробности о семьях, должностях, не говоря уже о фамилиях. Ты понимаешь, сколько там информации для гестапо?!
– Скорее пойдём туда! – встревожился Коля.
Подвал редакции был забит старыми газетами. Галя в отчаянии присела на ящик:
– Это за неделю не перетаскать домой!
– Значит, придётся сжечь во дворе, – решительно шагнул к стопкам Николай – здесь их быстро найдут.
Костёр из газет горел до самого вечера. Уставшие и перепачканные они вернулись домой. Мама только всплеснула руками, глядя на парочку.
– К вам прибегал Алексеев Володя, искал.
– Завтра пойдём к нему, нужно проверить библиотеки.
А к 7 ноября город пестрел листовками, призывающими "Отметить 24-ю годовщину Революции".
Галина Пасько работала в редакции газеты машинисткой, напечатала листовки с призывом всячески вредить фашистам. Молодые сотрудники редакции Володя Алексеев, Николай Бешта, Галина Федосеенко ночью расклеили их на рынке и в других людных местах.
Гебитскомиссар (должность административного лица на оккупированных нацистской Германией территориях) Циммерман был напуган и взбешен, свой страх выплескивал на штурмбанфюрера Экке – начальника гестапо. Каждая партия листовок проводила фон Экке в гнев, особенно ярился долговязый шеф отделения СД Павлограда при виде машинописных листков. Он считал, что написанные от руки – это творения малахольных одиночек, а отпечатанные на бумаге – это уже происки организованной группы. Курт фон Экке затеял сбор образцов оттисков всех печатных машинок в городе, чтобы по мелким дефектам литер установить источник.
Подпольщики типографии успели перепаять некоторые буквы на каретках и обдумывали, как перейти на типографский способ печати.
В этом должны были помочь Борис Шимановский и Иван Кириллович Лашунин.
***
В притихшем городе жители затаились в тоскливом ожидании. Каждый человек надеялся на что-то своё, хотя и было понятно, ждать каких-то перемен, отличающихся от того, что уже происходит в захваченных городах, не приходится. Но всё же, человеку свойственно надеяться, что его минует жестокость судьбы. Да, возможно, заденет кого-то из знакомых, соседей, но его обойдет стороной. Главное – не высовываться, не привлекать к себе внимание. Наивно. Тщательно отработанная на захваченных странах, отлаженная оккупационная машина работала без сбоев. Методика работы с населением, отшлифованная в покоренной Европе, действовала, как часы.
В первые же сутки подразделения СД определили здания, в которых будут размещены основные структурные подразделения: военная комендатура, гестапо, тюрьма, биржа труда. Всё трудоспособное население обязано встать на учёт. Отделения гражданской полиции, сформированные из местного населения. Дорожная жандармерия, ведь качество дорог – основа активного взаимодействия структур власти в тылу и залог быстрого продвижения на восток – к Уралу.
Обязательное выявление и регистрация всех евреев.
Поощрение местного населения за помощь в выявлении всех активистов, составление списков семей коммунистов, комсомольцев, командиров Красной армии.
Приказ о введении комендантского часа.
Приказ о немедленной сдаче оружия и радиоприемников.
Приказ об открытии церквей и проведении церковных служб.
Приказ об издании городской газеты.
Госпиталь.
Всё четко по выверенной схеме, многократно доказавшей свою эффективность в управлении колониями низших рас. Опыт Британии тоже пригодился.
У некоторых местных это даже вызвало уважение к немецкому порядку. Таких, правда, было немного. Бывший паспортист городского отдела милиции Павлограда Канавкин был, как раз, из их числа.
***
Паспортист
Идея выдать новые паспорта всем, кто оставался в городе для подпольной работы, возникла перед самым отступлением наших. Писарь Канавкин чётким почерком заполнил новенькие книжечки, ещё пахнущие типографской краской. Новые фамилии подпольщиков, придуманные конспираторами, должны были обезопасить на случай, если доброхоты из числа обиженных захотят написать доносы. Место жительства так же предполагалось сменить, хотя, затеряться в маленьком городе затея трудная.
При коммунистах карьерные амбиции писаря не находили отклика в начальственных душах. Несмотря на частую смену начальников паспортного стола, его продолжали держать, всего лишь, писарем. Да, восхищались его феноменальной памятью, покровительственно похлопывали по плечу, даже качали восхищенно головами – но и только. Казалось, жалкий стул писаря прирос к нему навечно.
Руководство считало, раз писарь не член партии, то и руководить ему не по рангу. Окончательно нервы сдали, когда очередным начальником Канавкина назначили совсем сопляка. Спасала водка.
"Оперативный работник", – презрительно цедил писарь, опрокидывая на кухне очередной стакан.
Приказ немедленно эвакуироваться после оформления новых паспортов Канавкин проигнорировал, затихарился в доме, ожидая немцев. Уставшая от пьяного хамства, жена давно уехала к родственникам. Последний год писарь жил бобылём.
"Ну, теперь пришло моё время, – рассматривая в неплотно прикрытые ставни, входящие в город подразделения фашистов, потирал Канавкин потные ладони. – Немцы, народ точный, оценят мой талант. А за такой подарочек, как списки новых паспортов, тем более".
Бывший тихий счетовод городского управления по заготовкам зерновых "ЗаготЗерно" неожиданно был назначен оккупационными властями председателем городской Управы. Народ диву давался – тихий невзрачный человек, в залоснившихся нарукавниках, сутуловатый, с тонкими узловатыми пальцами, легко скользившими по счётам, никак не вязался с образом солидного "головы" Управы. И вдруг – такой карьерный взлёт!
Узнав об этом назначении, Канавкин воодушевился, настал его час.
В ортс-комендатуре (военные комендатуры нацистов в районных центрах) к писарю проявили вежливый, но вялый интерес. Белобрысый немецкий переводчик, мягкотелый, разленившийся на штабной работе, равнодушно слушал чудаковатого, явно пьющего мужичонку, настойчиво повторявшего:
– Русиш аусвайс!
Брезгливо отодвинувшись от сивушного амбрэ, пробурчал:
– Герр Лёхлер занят. Ви, – ткнул пальцев в писаря, – явиться со списком сюда. Завтра! – махнул рукой. – Я воль? Гут.
Канавкин разочарованно кивнул. Ничего не оставалось, как явиться завтра.
"Но ведь не выгнали, а пригласили прийти!" – приободрился предатель.
Оставленный для подпольной работы, Степан Прибер увидел писаря, выходящего из ортс-комендатуры, с довольным выражением лица и похолодел. Сомнений не оставалось, для чего этот человек остался в городе.
"Медлить нельзя, – решил Степан, – как узнать, что эта сволочь успела наплести немцам?"
Тихонько увязавшись следом, Прибер довёл паспортиста до самого дома. Сумерки окутали запущенный садик у дома и палисадник за калиткой. Со стороны улицы окна так и остались, закрыты ставнями. Степан решил обойти квартал и огородами пробраться к дому с другой стороны. Сумерки сгустились. Окошко со стороны огорода слабо светилось.
Подпольщик осторожно подкрался и заглянул сбоку в окно. Это была кухня. Канавкин сидел за столом у окна и привычным движением опрокидывал стакан. На доске перед ним было порезано сало и луковица, а рядом разложены листки бумаги. Писарь закусывал и неторопливо добавлял в список всё новые, и новые фамилии. Ему не нужно было сверяться с картотекой, отправленной в тыл, вся информация прочно засела в памяти.
"Да-а, урод, твою бы память, да на благое дело", – зло подумал Степан, – если пишет списки, значит, фрицам ещё ничего не успел передать. До утра эта шкура дожить не должна".
Степан притаился в зарослях кустов сирени и думал, как сделать это наверняка: "Придётся ждать, когда "труженик пера" наклюкается и его сморит сон". Канавкин трудился часа два. За это время окончательно стемнело, редкие прохожие исчезли, а патруль на эту тихую улочку забредал редко. Прибер замерз и тихо проклинал трудолюбивого предателя.
"Всё! Пора". Подцепив ножом щеколду двери, Степан аккуратно прошмыгнул в коридор. Канавкин спал, уронив голову прямо на списки. Трудно вот так подойти к спящему человеку и убить. Скользнув по спискам взглядом, электрик поразился объему информации, которую запомнил писарь.
"Эта тварь легко обрекла на гибель десятки людей", – Степан сжал зубы, именно вереница жертв, представшая перед его мысленным взором, укрепила решимость. Прибер снял с вешалки шарф Канавкина, бережно просунул край поверх плеча писаря, протянул по столу и крепко взялся за перекрученные концы. Вдохнул поглубже и со всей силы развел руки в стороны. Когда конвульсии прекратились, Степан с трудом разжал зубы и вытер взмокший лоб. Впервые он убил человека.
"Это падаль, а не человек, – возразил себе мысленно, но легче не стало, спина под рубашкой была мокрой, – так, теперь списки". Степан перетащил Канавкина на лежанку печи, снял шарф. Открыл дверцу печи, угли прогорели и светились багровыми разводами. Отлично. Тщательно собрал все бумаги и бросил в топку, проверил в столе и в шкафу, мало ли какие там могут быть "заготовочки". Убедился, что бумага сгорела, и добавил пару поленьев. Теперь можно задвинуть вьюшку и уходить.
"Утром найдут, подумают – угорел, пьющий был. Бывает".
Лишь добравшись домой, Степан понял, как измотан. "Господи, спасибо, что ты привёл меня сегодня к зданию комендатуры именно в тот момент, когда этот гад выходил оттуда. На какой тоненькой ниточке были подвешены жизни этих людей. И ведь было же известно о его феноменальной памяти, но проконтролировать отъезд не удосужились…"
***
2014
История копирует сюжеты.
В 1941 году, первое, что сделали фашисты – снесли гранитный памятник Ленину на центральной площади Павлограда, бывшей Соборной.
Вот точно так же, как современные борцы с памятниками из правого сектора с видом победителей позируют в теленовостях, на пустом пьедестале фотографировались итальянские и немецкие солдаты вермахта.
Офицеры «тысячелетнего Рейха» считали позировать на развалине ниже собственного достоинства, предоставив это унтерам. Сфотографироваться на фоне замученных и расстрелянных – другое дело.
Впрочем, как и нынешние натовские кураторы.
Старик вздохнул и выключил телевизор. "Верным ленинцем" Виктор Викторович Новиков никогда не был. Насмотрелся после войны на "справедливость" коммунистических бонз, арест мамы, детский дом.
"Мама, мама. Хорошо, что ты не дожила до этого. Воевать с безответными памятниками – редкостная тупость скакуасов, вопящих : "Хто нэ скаче – той москаль". Никакого риска, в крайнем случае – прибьёт обломком. А главное – отлично отвлекает от решения реальных проблем.
Даже слово специальное придумали западные идеологи "декоммунизация", созвучно с "канализация" – в обществе, где правят канальи. Старинный друг Иван, с которым Виктор Викторович полвека трудился на оборонном заводе, как-то сказал:
– Не понимаю претензий нациков к Путину. Крым Украине подарили коммуняки, а именно Хрущев. Так Путин как раз и провел "декоммунизацию" – аннулировал решение партии. Никаких противоречий!
Во всех ситуациях простого человека выручает ирония. Если нынешний бардак воспринимать без иронии, спятить можно. Я-то свою жизнь почти прожил, за восьмой десяток перевалило. Молодых жалко. Почти у каждой из живущих по соседству семей родственники в России или дети, уехавшие в поисках лучшей жизни. Как легко убедить человека, что в его проблемах виноват "злой сосед".
Веками работает этот прием. – Взгляд Виктора вернулся к фотографии матери. Сколько ещё ударов судьбы уготовано человеку. Когда мрачные мысли особенно досаждали, старик говорил себе: " А ведь маме среди фашистов было труднее, чем мне теперь… Ничего, переживём и это".
Серьёзная женщина с уложенной вокруг головы косой грустно смотрела с чёрно-белой старенькой фотографии.
Глава 4
Оккупация
Первое время соседи относились к Кларе спокойно. Приехала женщина в гости, побудет с детьми и уедет. Но тревожные сводки Совинформбюро сеяли тревогу и подозрительность. Жители несколько обособленной от основного населения части города – Хуторов, привыкли относиться к чужакам с осторожностью. Особенно в такое, полное противоречивыми слухами время. Только соседка Онуфриевна была всё так же приветлива.
Живущая неподалеку Серафима Ватолина обучала молодых девушек оказывать помощь раненым, заменять лекарства травяными сборами. Многие жители прятали у себя красноармейцев, не успевших уйти с нашими из-за ран.
Клара стала жалеть, что поддалась на уговоры свекрови и не уехала со своей родней. Александра Давыдовна увещевала:
– Ну что ты, сама подумай, как бы ты добиралась с тремя детьми? Леночке всего четыре, Нине – два, Виктору – шесть лет.
А тут, какая-никакая всё же крыша над головой. Соседи тебя помнят, место у нас тихое, в стороне от основных улиц. В наш угол и раньше власти редко заглядывали, Бог даст и теперь обойдется. Как-то перезимуем. А там что? Голая степь. Ещё неизвестно как твои смогли добраться.
Клара почти ненавидела её за эти слова. И так постоянно преследовал страх за близких. Ходили слухи, что немцев не просто так вывезли в Казахские степи, а где-то в пути могли всех расстрелять, как это было в 30-е с семьями раскулаченных. Чувствовала себя предательницей, примчалась, предупредила и … тихо сбежала. Но и не вернуться к детям тоже не могла, в любом случае изгрызла бы себя тревогой. Ведь женщинам свойственно винить себя за все потрясения, выпавшие на долю родных людей: не предусмотрела, не проинтуичила, не уберегла.
С каждым днем надежды на наступление армии таяли. Мысли о том, как жить дальше не отпускали даже ночью, вернее становились даже мучительнее. Страх и безысходность не давали уснуть:
"Делай, что должно – и будь, что будет". Легко сказать, а как понять, что в этой ситуации "должно"? Кто подскажет? Вокруг полная неопределенность и растерянность – наши оставляют города. Слухи множатся. Ну почему я не поехала к свекрови забрать детей в первые же дни войны?
Сейчас бы уже были все вместе, пусть в степи, в землянке, но со своими. Отец и другие мужчины рукастые, как-то смогут обустроиться, успеть до холодов. Нет, грызть себя без толку. Надо думать, как пополнить запасы свекрови, ведь она не рассчитывала зимовать с таким "коллективом". Как пережить зиму без работы? И хорошо бы только зиму».
Не так она представляла свою жизнь с Виктором. Конечно, переезды из гарнизона в гарнизон тоже далеки от тихой благополучной жизни, но все же семьи офицеров не голодали. Перед отправкой на сборы мужу предлагали продолжить службу в части артполигона. Базы военторга часто меняли расположение. С тех времен Клара привыкла справляться с бытовыми трудностями, немцы рано приучают своих детей образцово вести дом. Именно эта привычка держать дом не позволяла раскиснуть, дом и дети – прежде себя.
Виктор Новиков по делам снабжения армии ездил по предприятиям и колхозам, оказался в поселке Фридрихсфельд. Там и познакомился с Кларой. Не заметить её было невозможно, многие засматривались на девушку с косой, толщиной в руку, золотистой змеей, спускавшейся по спине.
Заговорил о том, какое необычное название. Клара засмеялась и объяснила, что в переводе с немецкого название означает "Поле Фридриха".
"Витенька, что же делать, если бы не дети, попыталась бы разыскать своих, – мысленно обращалась к мужу. – Ага,– возражала Клара сама себе, – с твоими документами только мотаться по вокзалам, полным патрулей. Клара Адольфовна – просто находка для особистов. Даже выдать себя за еврейку не получится с таким-то отчеством".
Соседки рассказывали у колодца: в центре города открылась Биржа труда.
Немцы дали понять, что пришли навсегда и трудиться на благо рейха обязаны все. Работать на фашистов не хотелось, да и кем? Привлекать к себе внимание было страшно. Клара видела, как смотрели люди на сотрудницу комендатуры, проезжавшую в машине с офицерами мимо рынка. Надеялась хоть что-то выменять на продукты. Теплые вещи остались в доме родителей, не до того было. Предложить менялам было почти нечего.
***
Караванченко Андрей Павлович условился встретиться со Степаном Прибером недалеко от Хуторов, в старой котельной рядом с кожевенным заводом.
Это он предложил ещё в августе сделать Степану документы на фамилию Приберг, а с приходом немцев объявить себя фольксдойче.
[Фольксдойче – (нем. Volksdeutsche, «германский народ») – обозначение людей, родным языком которых был германский и которые жили вне Германии (в отличие от «рейхсдойче» нем. Reichsdeutsche – «германцев из рейха»)]
Высокий лоб, серые глаза, чуть вьющиеся волосы. Именно внешность Степана и подсказала сделать из него арийца, ведь многие и до войны воспринимали его фамилию, как иностранную. Добавленная в новых документах к фамилии буква "г", превращала Прибера во вполне немецкого Приберга.
Новости были печальные, повесили бывшего заместителя директора завода Харченко.
– Скорее всего, донёс кто-то, – вздохнул Андрей.
– Ну да, такая же сволочь, как бывший паспортист, – кивнул Степан. Пришлось рассказать об исполненном приговоре, который Прибер сам вынес и сам привёл в исполнение прошлой ночью.
– А если бы тебя увидели и донесли?
– Так я же плотно занавески задернул, а с улицы ставни он не открывал.
– Всё равно риск.
– А то, что этот гад свою писанину утром отнес бы фрицам не риск? – ощетинился Прибер, – я посмотрел, списки были полными.
– Ладно, – Андрей примирительно положил руку на плечо Степану, – тут ты прав, но больше не смей так рисковать.
– Мне обещали сделать удостоверение фольксдойче, я как раз за этим заходил в ортс-комендатуру, – всё ещё хмуро ответил "новоиспеченный немец", – нужны документы инспектора по электроснабжению. Слышал, оккупационные власти собираются восстанавливать электросети, поврежденные при отступлении.
Дальний родственник Караванченко взялся пристроить Прибера в качестве контролера на местную электростанцию. Документы инспектора по контролю электроснабжения позволили бы беспрепятственно не просто ходить по городу, для этого было достаточно статуса фольксдойче, но и посещать предприятия города и явки под предлогом проверки безопасности электрокоммуникаций.
Немцы всерьёз взялись за восстановительные работы, благо рабочей силы было предостаточно. Сортировка пленных в лагерях города позволяла выявить и отобрать вполне квалифицированных исполнителей, и бесплатно использовать, а потом отправить в Германию. Полным ходом шло восстановление нефтебазы после страшного пожара в начале августа, унесшего сотни жизней на прилегающей станции. Оснащение лагерей сигнализацией и освещением тоже было в числе срочных работ.
Место жительство Степану Приберу Андрей велел сменить разу после ухода наших. Слишком нервно могли отреагировать бывшие соседи на превращение Прибера в Приберга. Безопаснее было обосноваться в той части города, где его никто не знает. А ещё лучше, поблизости от "Завода литейного машиностроения". Интересы подполья к сортировочному лагерю DULAG 111 были связаны с планами пополнить свои ряды за счёт освобождённых. Была ещё причина сменить жильё – слишком близко к месту явки.
Ещё в августе возникла идея присмотреться к семье инженера Шлепужникова. Глава семьи был арестован, как враг народа, а к таким семьям немцы испытывали больше доверия, как к пострадавшим от большевистского террора. К тому же, они были, что называется, из "бывших", удивляло, почему не тронули жену и дочь. С девушкой Степан познакомился случайно в прошлом году. Даже не подозревая, из какой она семьи, просто решил проводить понравившуюся юную фею домой. Он так и прозвал её мысленно, плавные манеры, грация выгодно отличали девушку на фоне других комсомолок завода. А дома у неё сразу угодил на чаепитие и поразился количеству книг и той особой атмосфере, присущей старым интеллигентным семьям. Инженер до ареста преподавал в городском реальном училище, затем на рабфаке, привил дочери интерес к чтению. Это и сблизило Прибера с умной, начитанной тихоней, лишившейся большинства друзей после доноса на отца. Страстный любитель книг, Прибер с благодарностью воспользовался предложением матери брать у них книги для чтения. У неё тоже возникла симпатия к серьёзному молодому мужчине.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
