– Нет, хаджи Магуш, прости.
– Ну, дело твоё… И всё же… не будем считать твой эмоциональный порыв окончательным ответом: возможно, наутро ты передумаешь…
Март лежал, глядя в темноту перед собой. От жёсткой циновки затекла спина, и что-то мелко покалывало то там, то здесь, – но способны ли такие пустяки всерьёз побеспокоить измотанного дорогой путешественника? Однако, несмотря на усталость, сон не приходил.
Время как будто остановилось: ни звука, ни движения воздуха… И даже дыхания старого отшельника не слыхать – жив ли он? Тусклой каплей янтаря застыл огонёк в наполненной топлёным жиром плошке. Забыл ли расстроенный хозяин погасить его или оставил нарочно, чтобы гуще и страшнее выглядела окружающая тьма?
Безысходность… Возможно ли осознать всю глубину тьмы, если в ней не присутствует капля света? Возможно ли во всей полноте понять боль и отчаяние дряхлого, одинокого человека, не прожив его жизнь? Вправе ли хоть кто-нибудь осудить старого мага за то, что тьма в его душе оказалась сильнее света? Как вообще судить человека за то, что он такой, какой есть? За то, каким он создан? Вопросы, вопросы… Они мутили душу, отгоняли сон.
«Изловить ангела… Кто бы мог подумать, что такое возможно? Погоди-ка… А с чего я взял – что возможно? Почему я вообще поверил старику? Почему… Усталость, дискомфорт, ночь… Байки про ангелов… Да старый шут просто-напросто надул меня! Попался в кои-то веки наивный простачок, вот он и рад: устроил себе театр! Скучно ему, видите ли, одному… А я-то хорош! Уши развесил: „Великий маг соизволил взять меня в ученики!“ Цивилизованный, просвещённый, не глупый, в общем-то, человек попался на россказни дикаря и шарлатана! Действительно смешно!»
Марта бросило в жар. Вонь от шкуры, которой он укрылся, опасаясь ночного холода, стала особенно невыносимой.
«Вот же лукавый старый хрыч! Если года прибавляют хитроумия, то этому хитрецу из хитрецов, должно быть, лет сто! Похоже, прохвост настолько стар, что пережил не только, как он сам утверждает, собственную силу, но и совесть, и… и рассудок? Ведь он даже не помнит собственного имени!»
Март едва не плюнул с досады – побоялся разбудить отшельника.
«Ладно, бог с ним… Утро вечера мудренее. Переночую – и поминай как звали…»
На крыше заворочалось, завозилось. Послышался вздох. Пленённый неутихающим хороводом мыслей, Март не сразу понял, что происходит.
– Мэ? – коротко вякнул снаружи (тоже, вроде бы, с крыши) недовольный басок.
– Мэ, – ответили ему после недолгой паузы откуда-то возле хижины (или это был тот же самый голос… вот только когда его обладатель успел спуститься?).
Встревоженный, Март сел и прислушался: тихо. Старик как улёгся со своей стороны очага, так и лежал кучей пыльного тряпья, никак не реагируя на посторонние звуки.
«Разбудить, что ли?..»
Лачуга заскрипела и вроде даже зашаталась. Казалось, снаружи ходит кто-то большой, сопит нетерпеливо и трётся о стены, ощупывая их в поисках слабого места.
– Мэ-э-э! – заорало сердито и требовательно, и уже как будто на два голоса.
Хижина вздрогнула, затрещал, ломаясь, хлипкий косяк дверного проёма, и, едва не сорвав напрочь обрывок ковра, внутрь ввалилось нечто. Покрытое грязной свалявшейся шерстью, оно тяжело и шумно дышало, наполняя жилище откровенно козлиным смрадом.
Март от неожиданности завалился на спину – да так и пополз лицом вверх, пока не уткнулся затылком в стену. Сел, весь дрожа. Сердце било в грудную клетку, как в бубен. Воздуха не хватало.
Существо сдвинуло лапищей развешенный на жердях хлам и распрямилось. Пришелец оказался человеком, однако наружности столь дикой, что немудрено было ошибиться. Высокий, с лицом сплошь покрытым чёрным волосом, он повёл из-под нависших бровей тёмными глазищами, будто взглядом своим, как саблей, намеревался распороть надвое сумрачную утробу хижины.
Март сжался и замер – не соображая, инстинктивно, будто что-то внутри него решило: это единственный способ остаться в живых.
Взгляд дикаря скользнул по Марту, не причинив, однако, никакого вреда, и упёрся в старика-отшельника – тот уже стоял на ногах, выставив перед собой плошку с дрожащим огоньком, наподобие пистолета. И тут они оба, дикарь и маг, загалдели, загыкали друг на друга! Магуш при этом усиленно помогал себе жестами, став похожим на шатаемое ветром дерево с подожжённой веткой.
Затаив дыхание, Март наблюдал за диалогом. Ничего ужасного пока не происходило, однако напоминать о своём присутствии он всё же не спешил.
– Это пастух… – вспомнил о своём постояльце старый отшельник, когда взгляд его случайно упал на Марта.
И снова – дикарю:
– Гы-ым гэлег!
– Гы-ым?! – возмутился дикарь, который так и не удостоил Марта ни каплей внимания, будто того вовсе здесь не было.
Старик же успевал говорить с обоими, бросая Марту фразы в перерывах между очередной серией тарабарщины:
– Они иногда забредают сюда… Эгщ-щ, гэлег-мэ гмэ-э!.. Этого я знаю: Малик… Ы-ыг гмэ-э!.. Глухонемой он…
– Гмэ-э, гы-ыг! – не глядя на Марта, кивнул в его сторону глухонемой Малик.
В ответ старик разразился длинной нечленораздельной тирадой, сопровождаемой яростной пантомимой.
Пыхнув, как паровоз, сбрасывающий лишнее давление в котле, Малик достал из-за пазухи увесистый свёрток и сунул его в руки мага:
– Ы!
Старик в задумчивости отставил светильник и свободной рукой зачесал в ухе, поглядывая то на свёрток, то на своего юного протеже: прикидывал что-то. Наконец решился – «Хэх!» – и спрятал свёрток в ларь.
– Бывает, что за мелкую услугу, вроде ночлега под крышей, кто-нибудь из пастухов дарит мне ненужную шкуру или кувшин молока… – пояснил старик Марту, тщательно приладив на ларь крышку и вытерев об себя руки. – Но сейчас дело серьёзное: брат Малика, Максуд, искал отбившуюся от стада козу и упал то ли в пещеру, то ли в колодец – я не разобрал. А вход, как на зло, привалило камнем, и в одиночку Малик не может сдвинуть его.
Помимо старика, и ночной гость уставился на Марта, и теперь оба глядели на него: пастух – набычившись, как, должно быть, смотрели древние люди на врага, прежде чем броситься в драку, а маг – выжидающе и, кажется, с затаённым ехидством.
Под прицелом двух пар глаз Март почувствовал себя захваченным в плен солдатом, которого вот-вот приговорят к расстрелу, но дальнейшая судьба несчастного целиком зависит от его последнего слова.
– Ну… Э-э… Я готов помочь… – сдался он.
4
Окраина земли… Иссохшая, безмолвная и глухая ровесница начала времён – теперь она ещё и ослепла, лишившись сияющего ока, что так беззастенчиво выставляло напоказ всему миру её неказистую внешность. И при дневном-то свете унылая, чуждая любому проявлению жизни, с наступлением темноты эта страна камней и песка подавно наводила жуть: выходы скальной породы, перемолотые вдрызг, будто над ними хорошо поработала камнедробилка, рассыпались обширными пластами погасших, однако не успевших остыть после дневного жара углей – чёрных, дымящихся пылью, а косые ряды похожих на борозды образований, впечатляя своими размерами, порождали в уме фантастический образ некоего огромного зверя, который вцепился когтями да и вспорол обгоревшую плоть земли так, что скрытое доселе нутро её вывалилось из глубоких рваных ран грядами валунов. Предгорья – смятая в морщины и складки шкура вдоль охладевающего в ночи хребта, кое-как прикрытая отрепьем больше похожей на песок почвы, – они тоже отнюдь не добавляли привлекательности убогому, нищему краю, и потому, тяжело поворачиваясь на бок и протискиваясь вслепую под теряющим звёзды небом, старуха-пустыня совсем не спешила прозреть так кстати запропастившейся где-то луной…
Пастух шёл первым. Факел в его руке шипел и потрескивал, выплёвывая рои искр, которые рождались, казалось, только лишь для того, чтобы сразу быть проглоченными ненасытной тьмой. Той пародии на освещение, с грехом пополам исполняемой чадящей головешкой, едва хватало, чтобы не споткнуться о камни, которых под ногами становилось всё больше. Старик и Март изо всех сил старались не отставать от круга света, который двигался вместе с пастухом: риск переломать себе ноги возрастал с каждой минутой. Малик же нёсся, как по автобану, и до сих пор ни разу не оглянулся. Троица давно покинула холм, на котором стояла хижина Магуша, и теперь двигалась ложбиной к нагромождению скал – ряду кривых крокодильих зубов, черневших на фоне исцарапанного метеорами неба.
«Темнотища – хоть глаз выколи! – думал Март. – И луна куда-то подевалась… Может, прячется где-то за скалами? Будто мир весь пропал разом, только звёзды остались… Так будет, наверное, в конце времён, когда Солнце погаснет и Земля станет холодной и мёртвой, превратившись в одну большую, погружённую в вечную ночь пустыню. Даже небо исчезнет, и звёзды будут висеть прямо посреди черноты, прикидываясь живыми…»
Звёзды действительно казались живыми: подмигивали вразнобой, пялясь свысока, – должно быть, им казалось забавным безрассудство трёх крохотных искорок жизни, в своём путешествии через тьму вооружившихся утлым огоньком, который даёт больше дыма, чем света. Март поёжился.
– В наших краях считают, что звёзды – это глаза ангелов, – сказал, отдуваясь, Магуш: видно, и ему, давнему обитателю этих мест, неуютно было чувствовать себя в глухой ночи одному. – Ангелы глядят на нас с неба и иногда, видя, как много страданий выпадает на долю людей, плачут. Их слёзы падают с небес, обжигая. А от неприглядного зрелища грехов людских эти тонко чувствующие созданья и вовсе готовы разрыдаться так, что слёзами своими могут спалить целый город. И подобное бывало не раз… Хэ-э-х… Такая мощь!.. – в голосе мага смешались восхищение и сожаление. – Ага! Вот она! Смотри! Смотри! – старик вдруг ткнул пальцем в небо, указывая на чиркнувшую по алмазному полю искру. – И ещё!
– А у нас когда-то, давным-давно, был мудрец, который занимался изучением ангелов, – поддержал разговор Март, лишь бегло взглянув на метеоры: как бы ни завораживало зрелище звёздного неба, а пялиться вверх, одновременно прыгая через камни, себе дороже. – Он описал их, рассортировал, дал имена… Даже подсчитал, сколько этих существ может разместиться на кончике швейной иглы…
Старый маг всё-таки споткнулся. Март едва успел подхватить его под руку, но сам не удержался, и оба упали. Старик прокряхтел что-то неразборчиво: то ли поблагодарил, то ли выругался.
Не теряя времени Март поднялся и помог старику.
– Ты уверен, что тот человек был мудрецом? – спросил маг, утвердившись на ногах.
– Конечно. Довольно известным и уважаемым, – рассеянно проговорил Март, пытаясь разглядеть ладонь: саднящая боль жгла, набирая силу.
«Всё-таки угораздило ободраться о камни. Так не вовремя!» – подумал он с досадой.
Старик хмыкнул, затем спохватился и показал в сторону силуэта в косматой накидке, уносящего единственный на мили и мили вокруг источник света:
– Поспешим!
Они умолкли, сосредоточившись на том, чтобы догнать проводника. Задача непростая – не до разговоров: пастух скакал по обломкам скал не хуже своих коз.
Вскоре Марту удалось сократить расстояние – и не сказать, что это далось ему легко! Старый маг кряхтел и тяжело дышал в нескольких шагах позади. Как он там? Март оглянулся: молодец, не отстаёт! И подивился, сколько же в тщедушном с виду человеке (и в такие-то годы!) жизненной энергии! А ещё жалуется, что силы оставили его! Это же страшно представить, на что маг способен был в молодости!
Старик заметил, что Март обернулся, и не вытерпел, выпалил разом, как будто за время вынужденного молчания скопившиеся слова уже давили на язык:
– Наверное, будет проявлением гордыни и самомнения со стороны бывшего козопаса сомневаться в ваших мудрецах или тем более потешаться над умалишёнными, однако… Однако тебе здорово повезло, что покинул родные края и встретил меня!
Если бы Март не был так сосредоточен на том, чтобы выдерживать заданный пастухом темп, он бы наверняка рассмеялся: его позабавило пристрастие отшельника к болтовне, – похоже, старик способен был трепать языком в любой ситуации.
– Я, правда… хух-х… не лучший в мире знаток ангелов… – доносился сзади натужный скрип переваливающегося через крупные валуны мага, – но кое-что мне известно… Считается, что они появились в ту пору, когда Творец всего сущего создал свет. Однако ангелов составляет не обычный, видимый нами, свет, который проявляет из тьмы окружающий мир… Уф-ф… Хэх-х… Жизненная суть их совершенно иная, и она есть выражение безусловной и самоотреченной любви Творца. Дело в том, что Создатель сплёл первое живое существо из тончайших сияющих волокон собственной жизненной силы – так же, как позже он сплёл человеческую душу! Уф-ф-хух-х… Теперь ты понимаешь, насколько трудно объяснить подобное человеческим языком, если слова «свет», «любовь», «жизнь», «душа» настолько смешиваются смыслами, что невозможно отделить одно от другого? И теперь ты понимаешь, какой всё-таки мощью обладают ангелы и почему?
Март пропыхтел в ответ, что, мол, действительно, объяснить и осознать такие вещи нелегко. На этом разговор снова заглох.
Пастух стал идти медленнее, но поспевать за ним от этого не стало легче, поскольку то и дело приходилось протискиваться между большими, в человеческий рост, кусками обвалившихся скал. И хотя Малик был крупнее и Марта, и тем более старика, однако телосложение вовсе не мешало ему – видимо, сказывался многолетний опыт форсирования подобных препятствий, отнюдь не редких в этих диких местах.
Троица шла не более часа, однако Март устал и взмок от пота – хоть одежду выжимай. На чём свет стоит ругал он пропавшую козу. Весьма вероятно, что даже по козьим меркам та отличалась глупостью и самодурством, иначе какой бес погнал её в эти камни?! Март перечислил все возможные недостатки характеров и аномалии тел козьих прародителей, которые, в полном соответствии с теорией наследственности, могли привести к появлению столь ущербного отпрыска, и уже готов был приняться с той же целью за нерадивых пастухов, как почувствовал, что идти стало легче. Действительно, кроме того, что путь пошёл под уклон, так и сама поверхность сделалась заметно ровнее, и обмельчавшие каменные осколки всё реже пытались вывернуться из-под ботинка или резануть острой кромкой по щиколотке. И Март, всё это время озабоченный лишь тем, чтобы не отстать от пастуха и не переломать себе ноги, вдруг понял, что они уже какое-то время пробираются между отвесными стенами: гигантская трещина, слегка изгибаясь, расколола до самого основания горный кряж, словно топор вогнали. Нижняя часть раскола была забита камнями и щебнем, и, к счастью для путников, достаточно плотно, чтобы идти, не спотыкаясь на каждом шагу. Движение затрудняли лишь отдельные остроконечные обломки, время от времени пронзающие тропу снизу, словно копья в руках погребённых под тоннами разрушенных пород исполинов.
Стены поднимались всё выше. Казалось бы, безлунная ночь в горах и так темнее некуда, однако по мере продвижения вперёд данный факт уже не выглядел бесспорным: мрак вокруг продолжал концентрироваться и густеть, стремясь к плотности камня. Факел Малика с трудом освещал короткий отрезок коридора, идущего из проглоченного тьмой «ниоткуда» в такое же непроглядное «никуда». В спину ощутимо дул холодный ветер, отчего пламя прыгало и трепыхалось перепуганной птицей, словно хотело сорваться с головни, да не видело пути к спасению. Неровный свет метался от стены к стене, и чёрные тени скакали за ним, будто бесы зашлись в дикой пляске, радуясь скорой поживе.
Расщелина постепенно сужалась, но всё ещё была достаточно широкой, так что старый отшельник догнал Марта и теперь вышагивал рядом, похожий на большую облезлую цаплю в тюрбане.
– Эти горы – выход глубинных пород, и каждый камень здесь напрямую связан с сердцем Земли, – сказал Магуш вполголоса, неуютно поёживаясь. – В подобных местах можно услышать его биение…
Март невольно затаил дыхание, прислушиваясь.
– Правда, для этого необходимо очень много времени, ведь один удар происходит раз в несколько лет и длится около года. Хэм-м… Но даже просто приложив ладони к срезу этого кряжа, – старик бросил опасливый взгляд из-под бровей на сходящиеся, будто мрак стягивал их своей гутапперчивой массой, стены, – можно уловить гул – это вибрирует заключённая в сердце Земли сила! Существуют древние ритуалы, позволяющие прикоснуться к этой первозданной мощи, и, если практиковать их регулярно, можно самому накопить силу, достаточную для того, чтобы сдвинуть с места огромный камень! Или даже целую скалу! Хотя… пример явно неудачный: зачем это надо? А вот построить дворец или разрушить город…
Отшельник всё бубнил монотонно что-то о горах, да о скитаниях, да о своей неудавшейся жизни, но Март почти не слушал: непроглядная темень давила на нервы, и узкая полоска неба с крупинками звёзд бесконечно высоко над головой – нить Ариадны, зажатая в каменных челюстях кряжа, – лишь нагоняла тоску, подчёркивая ничтожность собственного, Марта, «я».
С каждым шагом в разломе становилось теснее. Пастух уже тёрся плечами о стены, и Март не сомневался, что с минуты на минуту скалы сомкнутся и расплющат их. Сгинут без следа все трое, и ни один падальщик не рискнёт забраться сюда, чтобы поживиться остатками пищи, застрявшими между зубами каменного исполина.
«Грёбаная коза!..»
Сердце билось мелко и часто. Всё тело покрылось холодной испариной. Стало трудно дышать. Март переставлял ставшие ватными ноги и ждал, что со следующим выдохом отлетит, затерявшись во мраке, подобно отсветам слабеющего пламени факела, и его душа…
***
Тонкая, чуть изогнутая трещина рассекает горный кряж. По этой трещине, в самой её глубине, пробираются трое. Впереди идёт высокий угрюмый человек с догорающей головнёй в руке. Его широкие плечи в наброшенной поверх косматой шкуре касаются стен расщелины. В паре шагов позади, пошатываясь и спотыкаясь, бредёт юноша, одетый в такую же шкуру. Шествие замыкает тщедушный старик в поникшем тюрбане.
Скоро троица достигнет края расколотого массива, и трещина выведет их на широкий пологий склон. Если подняться над скалами и взглянуть с большой высоты, можно увидеть, что этот склон – часть огромной воронки, глубокой раной зияющей в теле кряжа.
Мужчина с головнёй останавливается резко и без предупреждения. Юноша продолжает шагать, пока не утыкается ему в спину…
***
Март врезался лицом в мягкое и вонючее, и не столько удар, сколько вонь привела его в чувство. Видение исчезло. Март отпрянул… и лишь тогда сообразил, что он, оказывается, нагнал пастуха: с поднятым в вытянутой руке факелом тот стоял уже какое-то время на месте, когда Март в своём странном сомнамбулическом состоянии налетел на него, – стоял, да так и продолжал стоять не шелохнувшись, будто вовсе не почувствовал удара.
Позади Марта закопошился, настырно теребя его за рукав, Магуш: пытался вызнать причину остановки. Куда ему неймётся? Март и сам ничего не мог понять: расщелина в этом месте была настолько узкой и пастух так плотно перекрыл её собой, что не было никакой возможности выглянуть из-за спины Малика.
Поколебавшись, пастух медленно, явно преодолевая себя, сдвинулся с места и шагнул вперёд. Стало заметно темнее: свет факела больше не отражался от стен – их не было! Не веря такому счастью, Март поспешил выбраться из расщелины, тем более что старик всё активнее проявлял нетерпение, бесцеремонно толкая его в спину.
Дышать сразу стало легче. Март утёр лоб, с наслаждением набрал полную грудь воздуха и подержал его в лёгких, ощущая, как успокаивается сердце. Бездонное небо снова распахнулось над головой, и звёзды подмигивали ободряюще: ну вот, мол, а ты переживал!
– Где мы? – оглядываясь по сторонам, почему-то шёпотом спросил Март.
– Это – Каменная чаша Нети! – так же тихо ответил Магуш.
– Больше похоже на кратер или воронку…
– Что?
– Кратер. Ну, это когда… э-э… оттуда… – и Март руками и звуками как мог изобразил извержение. – А воронка – это – у-у-у! – он повращал рукой, будто размешивал воду в котле, – наоборот, туда.
– А-а!.. – понимающе кивнул Магуш, хотя, по всей видимости, ничего не понял.
Малик между тем запалил новый факел, а отгоревший с силой метнул в темноту. Тот отлетел по широкой дуге и упал далеко впереди и внизу, взметнув целый салют искр. Пламя ожило на несколько секунд, охватив головешку, и пастух двинулся вниз по склону, прямо на этот нехитрый маяк.
Чем ниже спускалась маленькая спасательная экспедиция, тем яснее становилось Марту, что она направляется к центру обширной впадины, неровный изломанный край которой напоминал зубы великана, распахнувшего во сне свой необъятный зев. По всему выходило, что пастух вёл Марта со стариком-отшельником в самую его, великана, глотку. Марту опять стало неуютно. Вдобавок, нагнетая и без того жутковатую атмосферу, Магуш бормотал как в бреду на неизвестном Марту языке. Но иногда старый маг спотыкался о камень, и тогда что-то переключалось в нём – он переходил на понятную речь: «Талисман, талисман… Предел, которого не снять, предел, которого не переступить…» Затем старик снова спотыкался и подхватывал свою прежнюю неразборчивую скороговорку, но очередной неловкий шаг возвращал ясность слов: «Пограничный камень между небом и землей, которого не сдвинуть, глубины которого не измерил ни один бог, которого ни бог, ни человек не может постичь… Запор, которого…» – и опять вскрик, и шорох разлетающихся камней, и хриплый голос вновь каркает и шипит неразбери-чего…
…– Э-эх! Давай, давай! – кряхтел старый маг так натужно, будто собственноручно взялся поднять разлёгшуюся перед ним наподобие спящего мёртвым сном зверя здоровенную каменную глыбу. – Отсюда! С этой стороны поднажми!
Пастух и Март упирались изо-всех сил, пытаясь сдвинуть с места валун, под бегемотьим брюхом которого должен был находиться вход в пещеру с пропавшим братом Малика и его дурной козой. Вспотевшие руки соскальзывали с гладкой поверхности, ноги разъезжались, не находя достаточной опоры в засыпавшем низину каменном крошеве. Проклятый валун не поддавался. Да и что могут сделать двое, когда для этой громадины, похоже, и двадцати мало! Пустая затея!
Старик суетился вокруг, то давая бестолковые советы, то переходя на странный свой вороний язык, и факел в его руках ходил ходуном. В неверном скачущем свете Март никак не мог толком разглядеть рисунки, покрывавшие глыбу. Вначале, когда путники только подошли к камню, Март принял их за многочисленные царапины, возникшие вследствие того, что камень катился и съезжал со склона впадины, но теперь, едва не тычась носом в скопления неглубоких пересекающихся борозд, Март усмотрел в них непонятные иероглифы и загадочные символы.
По правде говоря, Марту было совершенно не до этих нечитаемых каракулей – он жутко устал, проголодался и хотел спать, – но его вниманием помимо воли завладело одно вполне узнаваемое изображение: растопыренная пятерня, выбитая в камне чуть глубже остальных рисунков и надписей. Размером, пожалуй, с его собственную ладонь или, может, малость покрупнее, пятерня оказалась прямо перед лицом Марта, и он бездумно пялился на неё, расшатывая злополучный камень.
Валун покачивался и даже временами как будто сдвигался на дюйм-другой, однако сидел крепко, как последний зуб престарелой двоюродной тётушки Марта, с которым та, несмотря на уговоры родственников, соседей и даже приглашённого в складчину дантиста, долго не желала расставаться. Пустая затея…
Короткая передышка – как нельзя кстати, чтобы расслабить ноющие мышцы и утереть пот. Пастух разогнул спину и зыркнул на Марта из-под своей дикой шевелюры. Март случайно наткнулся на этот хмурый взгляд, и они с Маликом несколько секунд смотрели друг на друга. Пастух отвёл глаза первым. Сплюнул. Март вдохнул побольше воздуха и поудобнее упёрся в камень. Ладонь сама легла в попавшееся под руку углубление, и каждый палец занял положенное ему место.
– Ага, вот так будет в самый раз! – деловито прокомментировал старик и принялся командовать – с энтузиазмом, однако стараясь не повышать голоса: – А ну! Давай, давай! Поднажми!
Март собрал все силы и «поднажал». Снова заболела повреждённая во время скачек по камням ладонь, и стало липко под ней. Кожу зажгло и закололо, словно Март удерживал электрический кабель под напряжением, и это покалывание быстро распространилось до локтя, начало подбираться к плечу…
Валун качнулся – на этот раз заметно. Зашелестел, осыпаясь наземь, покрывавший его мелкий сор. Мобилизуя последние свои силы и чувствуя в то же время, что ладонь и предплечье вконец онемели, Март застонал. Рядом диким зверем отозвался пастух: почуял, что их с Мартом противник дал слабину.
– Ага! Пошёл! Пошёл! – не унимался Магуш, с трудом удерживаясь, чтобы не кричать. – А ну, давай ещё!
Край камня приподнялся, и из образовавшейся щели пахнуло теплом. Пастух коротким рывком подсел под валун, заскрипел под ногами щебень. Марта же хватило только на то, чтобы сделать короткий вдох.
– Руку сюда передвинь! – оскалясь прорычал старик и вцепился Марту в запястье.
Не в силах даже огрызнуться, Март сдвинул дрожащую руку туда, куда тянул её Магуш, и почувствовал под ладонью удобную, словно специально по её форме обработанную, выемку – такую же, наверное, в которой устроилась немногим ранее другая ладонь.
– А теперь – жми! – с яростью прошипел маг и, выпучив глаза и раздувая ноздри, запричитал громким шёпотом какую-то белиберду.
Но Март не понимал его слов – да и не вслушивался: мышцы горели – вот-вот порвутся, дыхания не хватало и, вдобавок к первой, повреждённой, быстро немела вторая рука.
– Ещё! Ещё давай!!! – голос мага с шёпота едва не сорвался на визг…
Кажется, Март ругался: что-то вырывалось из горла сквозь сжатые зубы – то ли хрип, то ли бранные слова… а может, и то и другое сразу. Он плохо сознавал происходившее вокруг, чувствуя лишь, что тело его и мозг, его разум, эмоции, и ещё что-то – глубинное, животное – всё слилось, перемешалось, как металлы в доменной печи. Расплав бурлил – безличное, бесформенное, дикое «оно», состоящее из тысячи тысяч неуправляемых потоков, – поглощая остатки сознания, одержимый поиском выхода.
– Ещё давай! – сквозь шум кипящего котла донёсся знакомый голос, и Март ухватился за него – хоть какая-то опора, хоть какой-то проводник в этой пылающей круговерти!
Он следовал за своим лоцманом, а тот, похоже, знал своё дело, и скоро одержимость каждого потока сконцентрировалась в общем намерении: перебороть неподатливую, инертную массу преграждающего путь к свободе камня. Все частные векторы желаний и стремлений оказались сложены в один, направленный на конкретную цель. Никакие отклонения невозможны: либо он, Март, этот пышущий жаром сплав, свернёт проклятую глыбу – либо она раздавит его! Вектор задан, и, подчиняясь ему, каждое мышечное волокно, каждый нервный импульс – все резервы включились и работали сейчас на пределе, превратив Марта в сжигающий сам себя сгусток огня!
– Ещё!!! – напористо требовал голос мага.
Даже сумасшедший звон до боли переполнившей Марта энергии не мог заглушить его – и Март безропотно следовал приказу.
– Ещё!!!
Ещё добавить (хоть сколько-то!) кипящих эмоций – вконец ослепляя рассудок, сжигая дотла нутро!
– Ещё!!!
Ещё выжать хоть каплю (пусть самую последнюю!) усилий – до предела раскаляя натянутые провода нервов, разрывая мышцы и сухожилия в клочья!
– Ещё!!!
Ещё немного! Ещё чуть!..
Казалось, предел возможностей пройден и всё, что могло дать энергию, выжато напрочь – но голос не отставал:
– Ещё!!! Ещё!!! – толкал он и пинал, задавая ритм сердцу.
Этот ритм заставлял рождаться в самом центре огненного клубка, которым воспринимал себя Март, гудящие волны, что судорогой прокатывались через всё тело и били в холодную тёмную тушу никак не желавшего пробуждаться камня – ещё раз, и ещё, и ещё…
Невероятно, однако упрямая каменная махина уступила напору! Она поднялась неохотно, как пробудившийся от сна медведь, замерла на мгновенье, раздумывая, и, преодолев критическую точку, повалилась набок, с хрустом перемалывая щебень под собой в мелкий песок.
Пастух отпрыгнул удивительно резво для своих немалых габаритов. А Март… Валун потащил его за собой: руки прилипли – не оторвать! Паника, в мгновение ока спалив остатки сил, заставила Марта дёрнуться всем телом. Перед глазами вспыхнуло салютом и рассыпалось звоном в ушах, боль резанула ладони – такая острая, будто содрали кожу до самого мяса!
– А-а-а! – крик вырвался сам собой, и Март отлетел от камня сорвавшейся с крючка рыбёшкой.
Тут же подскочил старик:
– Ш-ш-ш! – и зажал Марту рот. – Тихо! Не ори! Не время и не место!
Март мотнул головой, освобождаясь от неприятно костлявой и сухой стариковской клешни, и поднял к глазам дрожащие ладони, ожидая увидеть страшные стигмы на них… но – нет: лишь ссадины и немного крови, по большей части из прежней раны, – пустяк, в сущности.
– Уф-ф… – выдохнул он облегчённо.
– Всё хорошо? – поинтересовался маг. – Ну вот. И нечего шум поднимать. Я же говорил тебе: ночью в горах всякое-разное слоняется. Ну, мы-то не в счёт – нам-то деваться некуда…
5
Открывшаяся под валуном нора уходила довольно круто вниз. Тёплый воздух поднимался из глубины, вынося с собой наружу трудноопределимый запах, который оставлял кисловатый привкус на языке. Слабый поток не отдавал затхлостью закрытого пространства и не смердел берлогой животного, однако ни свежим, ни ароматным назвать его нельзя было вовсе.
Запах этот, вряд ли знакомый, вызвал у Марта неясные ощущения – сложные, не объяснить сходу. Подобные чувства рождаются в зале ожидания вокзала или аэропорта, когда рейс задерживают на неопределённое время: уезжать-то изначально не хотелось, но обстоятельства сложились непреодолимые, и вот, унылая до сведения скул маета изводит душу подвешенного между небом и землёй бедолаги, который и рад бы уже разрубить этот гордиев узел – пусть с кровью, пусть как! – но, опять же, обстоятельства… Стало тоскливо. Да, наверное, именно таким и должен быть он – дух тоски и тревоги, что поднимался сейчас из кромешного подземного мрака: вязким и кисловатым, наполняющим тяжестью сердце…
– Ну-у… Это… – прервал размышления Марта старик-маг – он стоял вальяжно, по-хозяйски привалившись к валуну, словно к голове только что поверженного лично им чудовища. – Кому-то, значит, придётся… – и, скривив физиономию, указал кивком на тёмное жерло пещеры.
Затем Магуш обратил лицо к пастуху и смерил того откровенно критическим взглядом.
Март и сам понимал: с размерами Малика соваться в насилу раскупоренное ими бутылочное горлышко – всё равно что вернуть на прежнее место валун. Старик же, хотя и достаточно худ, чтобы пролезть даже в более тесный лаз, однако сам на ладан дышит: упаси бог, окочурится прямо там, под землёй, и могилу копать не надо…
Старик уставился на Марта и подвигал губами, будто едва удерживал попавшую в рот беспокойную муху. Март вздохнул, развязал пояс, скинул козью шкуру. Считанные часы назад он и представить не мог, что будет вылезать из неё с такой неохотой.
– Это тоже снимай, – показал Магуш на куртку, – наверняка порвёшь. Или, чего хуже, застрянешь…
Подсвечивая себе факелом, Март склонился над пещерой – хотя бы примерно представить, что ждёт его там. И поёжился: лаз был слишком узким, не позволяя толком разглядеть хоть что-то, да и жидковатый свет быстро терялся, не достигая дна каменной кишки. А может, и не было его вовсе – дна…
– А если… позвать? – с затаённой надеждой обернулся Март к старику – тот, деловито пыхтя, обвязывал щиколотку юноши верёвкой, другой конец которой вручил Малику.
– Кого позвать? – не понял маг. – А-а, пастуха, что ль? Ну да… Точно, точно… – и заскрипел натужно, изо всех своих птичьих сил затягивая узел: – Уж это… ых-х… обязательно…
Закончив, он отдышался и утёр со лба несуществующий пот. Подёргал верёвку, проверяя связку на крепость, при этом нимало не жалея охваченной петлёй Мартовой ноги.
– Это уж обязательно… – повторил удовлетворённо. – Вот проберёшься поглубже – и сразу начинай звать! «Максуд» – запомнил? Максу-у-д! – тихо прогудел он, раструбом приложив ладони ко рту. – Вот так. Когда потерянный услышит зов, он спросит: «Кто зовёт?» Тогда ты…
– Да какая ему разница, кто явился его спасать?! – нервно отрезал Март: неприятное чувство уже облизывало ознобом спину, колючей ватой набивало ноги…
– Ну откуда же Максуд узнает, что ты пришёл помочь? – искренне удивился старик, и Март, глядя в его наивные глаза, отчего-то почувствовал стыд. – Он ведь тебя не увидит даже – в темноте-то! И что он должен думать? А может, ты и не человек вовсе и намерения у тебя… э-э… нечеловеческие? А? Во-о-т! Посему слушай, что тебе говорят, и не перечь! – маг сердито продирижировал указательным пальцем. – Хэ-м-м… О чём я? – и озабоченно поскрёб в затылке. – Ах, да! На вопрос «кто зовёт?» ты должен ответить: «Аваз».
– Аваз? Чем плохо моё настоящее имя?
– Ну чудной ты человек! – старик взмахнул руками и тут же бросил их, хлопнув себя по бокам, словно вконец обессиленная долговязая птица уронила лишённые перьев крылья. – Ты не обижайся, парень, но в наших краях и собаку твоим именем не назовут! Потерянный услышит это твоё «Ма-а-а-гхр-р-рпт!» – да от страха заберётся ещё глубже! Ищи-свищи потом! Понял, нет?
Март пожал плечами, но препираться не стал: может, и правда его имя у местных племён звучит несколько неблагозвучно?
– Хэ-м-м… Знаешь-ка что?.. Хэ-х-х… – повздыхал Магуш. – Ты слишком нервничаешь. «Пещера! Ух-х! Глубоко, темно, страшно!» Хэ-х-х… Боюсь, забудешь всё, что я тебе сказал. Надо бы подстраховаться…
Он взглядом поискал под ногами, обернулся вокруг себя и, снова оказавшись лицом к Марту, приметил его окровавленную ладонь.
– Ага! Дай-ка руку… Видишь ли, у нас, магов, существует особый приём: если хочешь что-то хорошенько запомнить – запиши, – пояснил с усмешкой в ответ на недоуменный взгляд – и со всех сил сдавил своими деревянными клешнями повреждённую кисть!
Искры в глазах едва утихли, а малость, видно, потерявший в ночи связь с реальностью учитель-маг, раскрыв многострадальную ладонь бедолаги-хербеда, ткнул пальцем в скопившуюся там лужицу крови. Март зашипел от боли.
– Тихо, тихо… Чем-то ведь надо сделать надпись… – и, мокая палец в красную жижу, маг принялся чертить что-то у Марта на лбу: – Теперь… м-м-м… ага… захочешь – не забудешь!
А Март только морщился и терпел. Даже не стал спрашивать, какой смысл в шпаргалке, которую не можешь увидеть: сил на возражения просто не было.
– Ну что ж… – маг закончил с рисованием и многозначительно посмотрел в сторону пещеры.
Март, нехотя, но будто что-то помимо воли тянуло его взгляд невидимой нитью, повернулся к зияющей возле поверженного валуна чёрной дыре. Во рту пересохло. Его совершенно не вдохновляла перспектива ползти, извиваясь червём, в кромешной темноте, рискуя застрять или сорваться в пропасть, если верёвка вдруг перетрётся. А проползти придётся немало, судя по величине заготовленного мотка… Но что делать, если верёвка закончится, а Максуда он так и не найдёт?
Лелея угасающую надежду, что потерявшийся пастух, возможно, находится где-то неподалёку от входа, Март опустился на четвереньки и сунул голову в устье пещеры.
– Эй! – крикнул он в темноту.
Сильный рывок за ногу – и Март, чудом не проехавшись лицом по камням, распластался в нескольких шагах от лаза.
– Ты что, чума тебе на голову, совсем ополоумел?! – зашипел маг. – Нельзя кричать! Никак нельзя! Ночь! Горы! Обвал!
Март потёр щиколотку: больно! Ещё и растяжения не хватало! Пастух стоял над ним с видом палача: не иначе, готовился повесить провинившегося спасателя на той же верёвке, целый моток которой держал в руках, – слава богу, негде. Хотя… почему негде? Вот она, пещера-то! И от повешения не отвертеться, только вешать его, страдальца, будут вниз головой – за ногу. Не лучшая, надо заметить, казнь…
Камни в тесной, как нутро удава, пещере оказались, вопреки ожиданиям, сухими и тёплыми – заметно теплее, чем на поверхности. И, что самое главное, не острыми. В противном случае Март давно бы располосовал себе живот и грудь да и ретировался не солоно хлебавши. С позором, конечно, и с чувством вины и стыда, вследствие несостоявшегося спасения пастуха… но… всё же… Всё же – с несомненным облегчением!
Март вздохнул и двинулся дальше.
«Размечтался! Полируй-ка давай брюхом эти замечательные, такие удобные камни и надейся, что верёвка выдержит двойной груз на обратном пути! Должна выдержать… А вот если, к примеру, она перетрётся во время спуска – будет ли смысл продолжать миссию? Стоит ли и далее погружаться в абсолютную неизвестность, рискуя затеряться в ней так же, как брат Малика, или… или… Неясно…»
Неясно… Да что, вообще, могло быть ясным в такой абсолютной, кромешной тьме? Единственно, положительный момент виделся опять же в том, что сглаженные, будто обкатанные водой, камни не будут затруднять движение при отступлении своим ходом. Март отчаянно желал верить в то, что он мог бы при крайней необходимости выбраться самостоятельно, без помощи привязанной к ноге верёвки. Как это возможно в горку и задом наперёд? Вот об этом думать не хотелось. А хотелось просто если не определённости (какая уж тут, к чёрту, определённость!), то хотя бы капли контроля над обстоятельствами! Пусть номинального, пусть, на худой конец, иллюзорного – но всё же дающего надежду на благополучный исход спасательной авантюры! Благополучный по крайней мере для него…
«Надо вспомнить что-нибудь приятное, – думал Март, стиснув зубы и осторожно сползая вниз, в глухую темноту пещеры. – Что-нибудь светлое, беззаботное, вселяющее уверенность в завтрашнем дне. Что-нибудь вроде… вроде солнца… И лета…»
Солнце и лето… Как давно это было! Разноцветье луговых трав, пёстрым покрывалом наброшенное на пологие спины холмов, и утоптанная до состояния камня грунтовая дорога, которая лихо петляет между ними, – по нагретой солнцем земле можно идти босиком, без опасения поранить пятку о камень или колючку… Внезапная феерия грозы, и томный дух, исходящий от земли, распаренной после обильного скоротечного дождя… Покрытая бурым налётом узкоколейка с изредка курсирующим по ней толкачом, и острый запах, исходящий от шпал, уложенных слишком редко, чтобы на каждую приходился ровно один шаг, – только прыгать… Март увидел перед собой просторный деревянный дом, в котором он жил подростком, и соседского рыжего пса – бесхитростного и беззлобного побирушку, чей самый страшный кошмар – гроза – заставлял его, совершенно обезумевшего от паники, бросаться, минуя прихожую, прямо в спальню и забиваться под кровать (и это при том, что в нормальном состоянии робость и деликатность характера не могли позволить скромняге даже лапу на порог поставить!). Пьяный хозяин-сосед, ни за что ни про что, однажды забил его до смерти… Образы, вставшие перед глазами, были настолько реальны, что Март даже разобрал слова песенки, которую напевал себе под нос неунывающий пожилой бородач, владелец фермы. Парадоксально гармонично вплетая элемент хаоса в нехитрый мотив, до слуха донеслись причитания его жены: та, словно сойка возле разорённого гнезда, металась по кухне в тщетных потугах реанимировать испорченный ужин – и даже этот горьковатый запах подгоревшей пищи Март тоже уловил совершенно отчётливо! Должно быть, оба – и фермер, и его жена – давно умерли – ведь столько лет прошло…
Прихотью своего не вполне осознанного желания, Март оказался в том глубинном пласте памяти, где отгорал последний день августа и пылало тонущее в раскалённой пыли красномордое солнце. Его, впечатлительного недоросля, всегда ставил в тупик парадокс: вот сегодня ещё лето, а завтра… На первый взгляд ничего не изменится: будет такая же ясная погода, и будет так же, до свекольного румянца, поджаривать плечи полуденное солнце, и птицы, точно так же, как за день до этого, продолжат устраивать суетливую чехарду, решая свои птичьи дела… Только лета уже не будет. И вообще, неизвестно, вернётся ли оно когда-нибудь. Вернётся ли он в это лето? Вернётся ли Она?.. И так до умопомрачения сильно захотелось удержать тот угасающий день, последний уголёк отгоревшего сезона вольной жизни, который не повторится (теперь он знал это) больше никогда, – и раздуть его, и кануть в ожившее на несколько мгновений пламя без оглядки! Но… Что памяти жалкий бриз? Подобно скудному глотку, он способен лишь пробудить и усилить жажду, однако возможно ли ухитриться испить из потока времени столько развоплощённого прошлого, чтобы остаться в давным-давно минувшем, но до сих пор наполненном золотым дыханием солнца фрагменте навсегда?..
– Эй! Ты там заснул, что ли? – развеял видения Марта нетерпеливый шёпот старика. – Зови давай!
Март мотнул головой, выдохнув из себя остатки тающих образов, и проговорил негромко, в точности, как учил его маг:
– Максу-у-у-д…
Эхо подхватило имя и понесло его куда-то очень далеко, повторяя на все лады – то громче, то тише…
«Как глубоко», – подумал Март.
– Глубоко-о… – согласилось эхо.
«Слуховые галлюцинации, – решил Март. – Наверное, к голове слишком сильно прилила кровь».
– Кровь!.. Кровь!.. – возбуждённо подхватило эхо.
Свело горло и заломило скулы. И на языке стало солоно, будто во рту действительно появилась кровь. Откуда?
– Отту-у-да… – объяснило эхо.
– Ты что там мелешь, парень? – просочился к тонущему во тьме Марту встревоженный голос мага. – Зови, кому говорят!
Март сглотнул, избавляясь от кома в горле.
– Максу-у-д!
– Ма-а-кс-с-с-у-уд… – змеёй поползло в глубину пещеры и затихло – погасло?
Март подождал, прислушиваясь, затем набрал в лёгкие воздуха и – замер, угадав далёкий, на пределе слышимости, вздох:
– А-а-ах-у-у-х-х-х… Ма-а-кс-с-с-у-уд…
Это… имя! Брошенное Мартом в бесформенную и безграничную, лишённую привычного пространства, а может даже и времени, неизвестность – оно вернулось обратно! И загуляло вокруг, зашелестело, зашептало на разные лады, обволакивая замершего спасателя.
– Макс-с-у-уд… – дохнуло в самое ухо.
«Кто это?» – мелькнула мысль.
– Кто-о это-о-о? – отозвался шёпот.
– Я… – растерялся Март.
И – словно озарение: «Это же он, Максуд!»
– Кто-о-о?
– Я! Я! Э-э… Аваз! – вовремя вспомнились инструкции старика.
И Март не удержался, закричал:
– Сюда! Я здесь! Сюда!
Движение воздуха – по щеке будто языком лизнуло – и кто-то вдруг крепко схватил за вытянутые вперёд руки, за самые кисти. Март вздрогнул от неожиданности, но тут же, совершенно рефлекторно, ответил на это своего рода рукопожатие, почувствовав в ладонях тонкие и твёрдые, как горсть карандашей, но по-каменному холодные пальцы.
– Держись! – простонал Март, пытаясь зацепиться мысками ботинок за неровности пещеры: он начал соскальзывать вниз под уклон – впору было пожалеть о слишком гладких, лишённых углов и зазубрин камнях.
– Погоди… Погоди, Максуд! Отпусти одну руку, я перехвачусь…
Невидимка не реагировал ни словом, ни вздохом – лишь сильнее сжимал кисти Марта. Пальцы начали неметь.
– Так нам не выбраться, Максуд! Мне недостает опоры!
Вес человека из тьмы будто увеличился вдвое, заставляя Марта соскальзывать ещё быстрее.
Март спохватился и поспешно дёрнул три раза ногой с привязанной к ней верёвкой, подавая условный сигнал Малику. Он ждал, что вот-вот верёвка натянется, и пастух вытянет на свет божий и его, и своего незадачливого брата… Не дождавшись, подёргал ещё, и ещё, и ещё… – и забился, теряя рассудок и срываясь в панические конвульсии вдруг осознавшей себя на рыболовном крючке наживки!
Способность рационально мыслить осталась где-то там, у входа в пещеру, где ещё различим был свет, – здесь же, в абсолютной темноте, не осталось ничего, кроме таких же непроглядных инстинктов. Последние отголоски воли истрепались о камни и сгинули во тьме, слабое эхо самоконтроля если и пробивалось к сознанию, то сразу отступало, вытесненное отчаянием и ужасом. Животная паника целиком владела и разумом, и телом.
Спазм в горле не позволял кричать, и Март протяжно скулил. Случайный импульс вдруг ткнулся в мозг, приказывая гасить скорость всем, чем удастся, и, повинуясь ему, Март растопырил ноги… но стен пещеры не достал! А тут ещё и уклон пошёл круто вниз, и вдобавок Марта закрутило, будто он оказался на спиральной горке аквапарка… Март совсем потерял ориентацию в пространстве и не сразу понял, что опоры под ним больше нет: он не соскальзывает, а кувыркаясь летит в пустоту! Из горла будто вышибло пробку, и воплем исторглись разом все чувства, что уже готовы были разорвать его:
– А-а-а-а-а-а-а!!!
6
