Страница 1 из 3
© Венедов С.И., 2023
© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2023
Моим родным
На горе стояло здание ужасное,
Издаля напоминавшее ООН.
Из песни В. Высоцкого
Live simply. Give more. Expect less.
Кем-то сказано
Окна кабинета смотрят на Женевское озеро. А сам кабинет, удобно для обзора, расположен на третьем этаже Дворца им. Уильяма Раппарда. Здесь до войны размещалась Лига Наций. Потом надолго застрял Верховный комиссариат ООН по делам беженцев. Еще только через пару лет в престижном историческом здании разместится нахрапистое детище Америки – Всемирная торговая организация.
Непрерывный стрекот копировальной машины начинает раздражать. В широко открытую дверь кабинета хорошо видно, как Ноэми, миловидная темнокожая девушка-секретарь в слишком короткой юбке, играя стройными ножками, плывет к принтеру с новой пачкой бумаги. «Господи, сколько же еще копий этих паршивых бумажек нужно сделать?» – недовольно спрашивает сам себя свежеиспеченный сотрудник Секретариата ООН Артем Кранцев. Похоже прямо на ИБД (имитация бурной деятельности) в конторах советских времен.
Сидеть в мягком вращающемся кресле приятно. Перед ним за огромным рабочим столом – женщина лет пятидесяти со следами былой красоты на слегка одутловатом лице. То есть дама, которая курила, пила и отдавалась сколько душе и телу хотелось, но выборочно и без перебора. Умные, все понимающие глаза, никаких признаков кокетства, взгляд уверенного в себе профессионала. Виолетта Денгерс – начальник службы информации Конференции ООН по бывшей Югославии. Именно под началом этой величавой, слегка помятой и уже грузной леди Кранцеву предстоит трудиться в поте лица ближайшие месяцы после сказочного зачисления в штат международных сотрудников Конференции. С зарплатой, в десять раз превосходящей его прежний оклад в родном Министерстве иностранных дел. Похоже, жизнь удалась. Фортуна наконец-то повернулась к нему передом. Причем передом многообещающим. Но его предупреждали, что здесь надо быть постоянно начеку и крутиться не на шутку, чтобы удержаться. Конкурентная среда жестка – на любой вакантный пост подаются и рассматриваются десятки заявлений от граждан всех стран мира – от индийцев до разных шведов.
Любого нерадивого, неэффективного или неполиткорректного сотрудника могут заменить в любой момент, но, конечно, не до истечения срока контракта. А контракт у Кранцева всего на шесть месяцев. Это не много. Уж точно не тысяча и одна ночь. Но таков расклад. Надо выдюжить. Как на передовой.
Новая страница в его жизни открылась всего два месяца назад в коридорах главного здания Женевского отделения ООН под названием Дворец Наций. Сплошные дворцы. Чем не сказка. Издали, с площади Наций, здание ООН выглядит совсем даже невзрачно, может быть, потому, что стоит боком. Не очень высокое, отнюдь не фешенебельное, прямо можно сказать, неказистое строение неясного желтоватого цвета. Не то что высящийся тут же неподалеку стеклянно-голубой билдинг Всемирной организации интеллектуальной собственности, похожий на огромный писсуар, который доминирует над местностью, радуя глаз своими живыми нестандартными линиями, в отличие от стоящего напротив вспомогательного помещения Международного союза электросвязи, почему-то задуманного в форме серого громоздкого ангара для самолетов.
Некогда центральный вход в ООН в Женеве вот уже сколько лет, на случай нападения террористов или ПНЛ (психически неуравновешенных лиц), забран железными барьерами. Ладно не колючей проволокой, которой густо ощетинилось перепуганное постпредство США, расположенное пятьюстами метрами выше, если продолжать дорогу в горку по авеню де ля Пэ, то есть Мира, минуя еще недавно такое родное постпредство РФ (без колючей проволоки, но с глухими железными воротами) и чуть выше на взгорке изящный особняк Международного комитета Красного Креста (МККК). Завершает незатейливое убранство площади Наций большущий колченогий деревянный стул, воздвигнутый посередине в знак предостережения и осуждения противопехотных мин. Говорят, ими сегодня в сотнях стран утыкано гораздо больше гектаров полезной земли, чем это было по окончании последней мировой войны.
За десять предыдущих лет, с самого первого приезда еще в краткую командировку, Кранцев наизусть выучил этот, как он его называл, «магистральный маршрут» – от набережной озера Леман вверх до площади Наций и далее вглубь холмов Шамбези, где приютилась Всемирная организация здравоохранения. Международный квартал – сердцевина и мотор космополитичной Женевы, которая, с ее кальвинистским аскетизмом, так бы и осталась маленьким унылым заштатным городком, не расположись здесь сперва Лига Наций, а затем Европейской отделение ООН, а значит, тысячи и тысячи осевших и приезжих экспатов, высокооплачиваемых международных чиновников. Еще недавно, в Советском Союзе, служба в ООН считалась хоть и приятной, но не очень привлекательной для отечественных дипломатов. Не считая нескольких особо престижных постов в Нью-Йорке, в непосредственном окружении Генерального секретаря ООН, которые, как позже выяснилось, занимали профессиональные разведчики, сотрудники МИДа по карьерным соображениям предпочитали надежные и солидные позиции в посольствах и постпредствах. А все потому, что советские чиновники ООН испокон века были приравнены в зарплате и в рангах к сотрудникам МИДа и, соответственно, были обязаны возвращать львиную долю своих внушительных международных окладов в «закрома родины». Эдаким образом советское дипломатическое присутствие в мировых столицах сосредоточения учреждений ООН, как то Нью-Йорк, Женева, Вена, Найроби или Бангкок, на протяжении всей истории Организации финансировалось как бы ею самой, поскольку в бухгалтерии соответствующих совдипточек поступали солидные суммы валюты, с лихвой покрывавшие мизерные зарплаты постпредовских сотрудников и представительские расходы послов, к вящей радости руководства МИДа и госбюджета. Конечно, необходимость добровольно-принудительно отдавать, то есть отрывать от сердца, «честно заработанные», а для многих «свои кровные» большие деньги всегда была источником скрытой боли и скрытого же недовольства советских сотрудников ООН. Рано или поздно некоторые из них восставали, взрывались, переставали сдавать деньги и переходили в разряд «отщепенцев». Но таковых, по правде сказать, были единицы, потому что в советской системе подобный демарш приравнивался к измене родине, и не всякий был готов пойти на такой риск ради денег.
Справедливость восторжествовала, а точнее, эпоха благоденствия наступила в конце прошлого года, когда правительство уже ельцинской России приняло щедрое решение перестать отбирать зарплату у своих сотрудников в ООН, что должно было послужить еще большему упрочению их чувства благодарности и преданности родине. В результате полученной вольной примерно полторы тысячи или больше вчерашних советских, а ныне российских граждан, заброшенных разными путями в ООН, независимо от их заслуг перед родиной и профессионального мастерства, автоматически перешли в разряд самых высокооплачиваемых чиновников новой России, если считать средним жалованье ооновского сотрудника в размере 8–10 тысяч долларов ежемесячно, освобождение от уплаты налогов в стране пребывания и оплату Организацией учебы детей и расходов на поддержание крепкого здоровья всех членов семьи, плюс безбедное и приятное житие в свободной стране, как раньше говорили, с мягким климатом и твердой валютой. В сравнении с этой манной, учитывая ответственность и нагрузки, должность российского министра иностранных дел, по формальному размеру жалованья, можно было смело считать незавидной, не говоря уже о сопряженных с физическим и юридическим риском позициях олигархов или уголовных авторитетов. В новой России лучше зажили разве что депутаты Госдумы.
Теперь понятно, почему большинство новоявленных российских чиновников ООН в указанном году поспешило отказаться от принципа национальной замещаемости своих постов (так называемого секондмента) и спешно подписать постоянные контракты с Организацией. С этого момента следует вести отсчет настоящей, хотя и не замеченной миром и широкой общественностью, моральной и материальной революции, расколовшей прежде единый и сплоченный контингент отечественных дипломатов на жирующих сотрудников международных организаций и прозябающих мидовцев с их средней зарплатой, эквивалентной 300, от силы 500 долларам в месяц. И совсем даже не блатной Тёма Кранцев вдруг оказался в числе таких «счастливчиков», хоть и на короткое время. А ведь это тоже стресс. Но положительный.
Как утверждают оптимисты, каждый человек – кузнец своего счастья и у каждого счастья есть свой волшебник. Был свой предтеча, кудесник или, точнее, магистр волшебства и у везухи, свалившейся на российских сотрудников ООН. Дальновидно и загодя выковывая свое простое человеческое счастье, этот человек осчастливил несколько сотен других. Это, конечно, не много, все они так или иначе были ему лично известны, близки или обязаны, ну а всех желающих, понятно, не осчастливить. Есть имя у нашего кудесника. Кранцев хорошо представил себе этого полноватого негромкого человека с вкрадчивыми, подчеркнуто интеллигентными манерами. Жизнь всегда улыбалась в ответ улыбчивому и приветливому Ивану Ефремовичу Павловскому, а ее большую часть он провел в стенах или в контакте с ООН. К осуществлению заветной мечты он шел долго и упорно, но в общем-то прямым путем: служебное рвение, искусство внутренней дипломатии, умение дружить со службами безопасности и безупречная вежливость, скрывающая острый ум и точные инстинкты прагматика и циника, но можно, конечно, сказать и шахматиста.
В далекие семидесятые будучи ответственным сотрудником Департамента разоружения ООН по советской квоте, Иван Ефремович имел в своем подчинении некоего смышленого африканца, души не чаявшего в своем советском начальнике. Шли годы, Иван Ефремович по долгу службы и призванию ведал делами ООН, успешно двигался вверх по ведомственной линии и со временем поставил под свой контроль практически все назначения советских сотрудников в ООН. Перестройка открыла еще более широкие двери разумному и обходительному либералу, вполне логично и обоснованно приведя его на пост заместителя министра иностранных дел, курирующего международные организации. Не отставал в карьере и его бывший африканский подчиненный, ставший ко времени скромным Генеральным секретарем ООН. Карта легла. Пора было действовать наверняка.
Новые времена требовали демократизации обстановки в МИДе, изрядно поредевшем после попытки путча в августе 1991-го и назначения министром приземистого и заносчивого Андрея Озерова, верного друга США. Одной из «демократических мер», вызвавших радость «узкого круга ограниченных людей», стала отмена сдачи ооновской зарплаты в госкассу. Так получилось, что своей карьерой честолюбивый Колокольчик, как его за глаза звали коллеги, был обязан все тому же Ивану Ефремовичу, поднявшему его в советском МИДе до уровня замдиректора престижного Департамента международных организаций. Став российским министром, ученик не забыл бывшего покровителя. И поэтому, совершенно логично, кандидатура Ивана Ефремовича была предложена от России на пост заместителя Генерального секретаря ООН в Женеве. Ну, вот все и сложилось, славненько и, разумеется, совершенно случайно.
За прошедшие три года в качестве сотрудника постпредства РФ Кранцев сотни раз проходил в ООН через главные ворота. Прежде чем войти в здание, надо было, предъявив пропуск нагловатым охранникам, миновать проходную, затем пройти к зданию по широкой, тенистой летом, аллее. Этот проход всегда возбуждал и приободрял его, всякий раз рождая надежду. Иногда, правда, приходилось испуганно вздрагивать из-за резкого гортанного крика павлина, но со временем к этому привыкаешь. С таким же успехом это мог бы быть рев слона или крик обезьян, философски заключал Кранцев. Когда-то, еще в тридцатые годы, одним из условий, поставленных владельцем при передаче этой территории в дар городу, было обязательство беречь и лелеять нарядных райских птиц. Обязательство перешло к ООН при передаче ей территории городом, и с тех пор павлины привольно себя чувствовали в кущах и на лужайках международной организации.
Серым мартовским днем 1993 года главные ворота ООН на площади Наций в Женеве еще были открыты для въезда автомобилей и приветливо распахнулись, пропуская «обычный», разумеется, черный лимузин, а точнее, «трехсотый» «Мерседес», который медленно пересек аллею, нырнул под арку широкого внутреннего двора и остановился у подъезда номер 2. Из машины неторопливо выбрался полноватый, улыбчивый господин. Вслед за ним показался высокий брюнет явно итальянской внешности, начальник протокола Гвидо Пецциано, а навстречу шагнула строго и скучно одетая леди, заведующая Политдепартаментом, свирепая голландка Марта Бэрон, в задачу которой входило приветствовать высокого гостя и препроводить его в рабочий кабинет. Однако гостем себя Иван Ефремович не чувствовал – он прибыл, чтобы быть здесь хозяином. Несмотря на порядковый номер, этот подъезд был и остается главным служебным входом, ведущим в кабинет генерального директора Женевского отделения ООН. Парадным же считается подъезд, ведущий в зал заседаний Ассамблеи, расположенный двумя этажами выше и выходящий к холмам Шамбези, а точнее, к единственным воротам, через которые разрешен проезд основной массы сотрудников и гостей ООН. Если стоять спиной к этому «рабочему» входу во Дворец Наций, то на противоположной стороне улицы, слева наискосок можно видеть ворота, а за ними зеленый пригорок российского постпредства с редкими невысокими строениями.
За этими самыми воротами Артем Кранцев, первый секретарь постпредства, уже четвертый год пытался придать своей рыхлой жизни какое-то подобие материальной формы. Эти попытки выражались в частых посещениях здания ООН для участия в различных заседаниях, рабочих группах, переговорах и конференциях по гуманитарным вопросам, а также в простом шатании по бесконечным коридорам и бесконечном сидении с различными знакомцами за бесконечными чашечками отменного кофе по цене в два раза более низкой, чем в городе. Ну чтобы не сильно тратились ооновцы. На дипломатическом языке это называлось «работать в кулуарах». Разговоры по существу дел, входивших в служебные обязанности Кранцева, – права человека, гуманитарная помощь – составляли чуть больше половины этой околокофейной деятельности. Еще двадцать процентов занимала пустая, но обязательная протокольная болтовня о погоде, о хренах и пряниках с раздачей приторно-нежных улыбок налево и направо, и лишь последние двадцать можно было назвать персонально полезными, ибо речь шла о сборе информации и закреплении личных контактов, способных, как хотелось надеяться, вывести на сферы и людей, предлагающих контракты для работы в ООН. А именно это стало основной и захватывающей целью кулуарной суеты российских дипломатов после освобождения ооновских зарплат.
Производственная деятельность Кранцева в стенах родного постпредства заключалась в написании десятков отчетов о состоявшихся контактах и заседаниях, во внесении инициативных предложений о действиях по тем или иным гуманитарным проблемам и в поддержании ровных отношений с коллегами, дабы не вызвать их раздражения своим чрезмерным служебным рвением или слишком независимым видом. За все это ему причиталось в конце месяца три тысячи франков плюс оплаченная квартира и служебный автомобиль «Мазда» вполне пристойного вида. Тот факт, что сей оклад составлял примерно половину средней зарплаты швейцарского мелкого служащего и треть жалованья эквивалентного международного чиновника, не являлся достоянием гласности и не подлежал широкой, а точнее, никакой огласке за рубежом, как не был и оспорим. Крутись и помалкивай.
Просторная квартира Кранцева в общем устраивала: с одной стороны вид на парк, с другой – тихий, зеленый двор. Конечно, хотелось бы видеть в окно Монблан и струю на Женевском озере. Но не всем же такое благо. Огорчение вызывала скудость обстановки – зарплаты едва хватало на питание и еду, на малюсенькие сбережения, поэтому речи быть не могло о покупке своей мебели, ну а казенная, сами понимаете, убогонькая и разношерстная. Да, в конце концов, не князьев принимать и с западниками тягаться бесполезно, те наживают добро всю жизнь и повсюду его таскают, все им оплачено и сразу в любой стране, в снятых домах, у них уют и отпечаток личности хозяев.
А у нас лишь бы на чем было сидеть. Судя по всему, профессора Арно из Женевского университета с его мымрой-женой бедность обстановки Кранцевых просто покоробила, они прямо-таки давились икрой, водка им просто в горло не лезла, все по сторонам смотрели, надеясь, видимо, высмотреть припрятанную статуэтку из римских раскопок или еще что ценное в полупустом кранцевском буфете, богатом лишь двумя десятками стеклянных бокалов и десятком книжек карманного формата.
Ну и еще матрешкой для русского антуража. А вот австралийцам Джиму и Мэг все внешнее было до лампочки. Они пришли поесть икры, выпить с удовольствием водки и поржать от души над рассказами Кранцева о российских благоглупостях. Принимать у себя иностранцев с непременной икрой, пельменями и водкой было для русских дипломатов единственным способом расплатиться с чужеземными коллегами за их гостеприимство: частые коктейли и обеды на верандах добротных вилл, приглашения в рестораны и на барбекю. В ресторан сами-то русские не ходили, не то что иностранцев приглашать. У тех зарплата в четыре раза больше, вот и пусть раскошеливаются. Но стыд и досада за свою бедность все же грызли исподволь, потому и держали русских за людей второго сорта. Даже когда зарплату в ООН отпустили. Это сколько же лет надо, чтобы материальный статус довести до уровня западных коллег, которые годами накапливали свои зарплаты и жили себе нормально-красиво, а не судорожно, в ожидании близкого конца командировки, как россияне, для которых каждая поездка за рубеж была великим одолжением родины и манной небесной.
В тот серый мартовский день, когда Иван Ефремович Павловский с затаенной тихой радостью в душе вступал в свой безразмерный кабинет на втором этаже здания ООН, Кранцев, как обычно, фланировал по этому зданию, перебегая с одного заседания на другое. Проходила очередная сессия Комиссии ООН по правам человека, дел было невпроворот, и все напряженно ждали появления делегации новой России – с чем новеньким пожалуют российские демократы? Демократы пожаловали почти в прежнем советском составе – откуда сразу взяться специалистам по ооновским игрищам, – но с новыми, передовыми установками и, конечно, с новым главой делегации, знаменитым бывшим диссидентом Петром Кузовлевым. По указанию нового, «прогрессивного» руководства МИДа их основным принципом теперь было соглашаться на все предлагаемые западниками резолюции, по которым еще четыре года назад СССР воздерживался или голосовал против. Главным новшеством стало шумное присоединение России к американской резолюции с осуждением режима на Кубе. Можно было подумать, что Россия наконец-то прозрела, поняв, сколь «прогнившим» является сей дружественный еще вчера режим, или что за прошедший год Кастро чем-то особенно насолил Москве. На самом же деле всем было ясно, хотя вслух никто этого не говорил, что прыткий Озеров просто старается потрафить американцам в самом чувствительном для них вопросе на Комиссии. Под это дело подогнали даже известного, «неподкупного» журналиста «Известий» Евгения Гайца, который, потершись в кулуарах Комиссии, тиснул сколь гневную, столь и бездоказательную статью о том, как все прогрессивное человечество – которое еще вчера строем шло за СССР, а сегодня, похоже, переметнулось в стан США – осуждает деяния кастристов.
По своему служебному положению Кранцев, как зарубежный кадр, обязан был оказывать постоянное внимание руководителю отечественной делегации правозащитников, включая домашние обеды, походы по магазинам и знакомство с окрестностями Женевы. С обедами проблем не было – Света вкусно готовила, запасы элитной русской водки из служебного магазина в доме Кранцевых никогда не иссякали, а гость не отказывался выпить, принимал со вкусом и, на удивление, никогда не пьянел. В магазинах тоже проблем не возникало, командировочных у главы делегации, похоже, было немного, а выбор товаров остался советским – все в семью. И вообще Петр Андреич держался скромно, просто, без начальственной фанаберии. Как настоящий демократ. Говорил тихо и почти никогда не выпускал изо рта советские папиросы «Беломорканал». Интересно, где доставал их в Москве? Его тихие рассказы о годах, проведенных в ГУЛАГе, на Колыме, наполняли содержанием долгие вечерние прогулки по окрестным лесам, на склонах Юрских гор, окружавших Женеву. Кранцеву оставалось только внимать, не задавая лишних вопросов, и мотать на ус опыт бывшего диссидента. Чисто по-человечески он, сын строгого советского прокурора, полностью сочувствовал, потому что был в принципе против посадки в лагеря за инакомыслие, хотя сам никогда им не баловался, ибо считал, что идти против своего государства – безрассудство, подрывающее «устои». Но Кузовлеву об этом, конечно, не сообщал, просто слушал его негромкие рассказы, молча кивая в «сокровенных» местах. В итоге высокий гость настолько проникся доверием к молодому дипломату, что в один из дней признался, мол, французские друзья приглашают его в Гренобль на торжественный вечер в его честь и ему очень хотелось бы с ними встретиться в ближайшую субботу, но вот визы французской у него, как назло, нет. Отчаянным парнем себя Тёма Кранцев никогда не считал, но перед таким «вызовом» стушеваться, отступить не мог. Семь бед – один ответ.
Путь до Гренобля не очень далек, каких-то 140 километров, часа полтора по скоростной автотрассе. Выехали сразу после заседания в ООН и около восьми вечера входили в ярко освещенный конференц-зал Гренобльского университета. Собравшиеся, больше сотни человек, встретили Кузовлева аплодисментами, а сопровождающего – настороженными взглядами. Наверняка приняли его за агента спецслужб, приставленного к бывшему диссиденту. Не привыкать. Этими подозрениями и неприязнью он досыта напитался, когда работал в Париже. Главное, что Кузовлев доставлен к месту церемонии. Приветствия официальной части по адресу «посланца свободной России» закончились сравнительно быстро, но ни одного доброго слова об «этой самой» России Кранцев не услышал, любое выступление сводилось к порицанию «нарушений прав человека» в СССР, в стране, исчезнувшей уже два года назад. «Горбатого могила исправит», – с грустью думал Кранцев с бокалом вина уже на коктейле, наблюдая, как участники наперебой обращаются к русскому гостю, «вырвавшемуся из застенков КГБ». «А ведь все эти люди, которые раскачивали Союз, будто “не заметили” перемен, и, видимо, доверия между нами никогда не будет». Встреча затянулась, и в Женеву «подпольщики» возвращались за полночь, рассекая глухую темноту. Подвыпивший Кузовлев рассматривал полученную красивую медаль, а Кранцев молил Бога, чтобы их не тормознула французская полиция и не запросила визу. Но все обошлось – на швейцарской границе он предъявил свое служебное удостоверение и диппаспорт, а его машина с дипломатическими номерами и «важной персоной» на заднем сиденье подозрений у сонных пограничников не вызвала.
– Спасибо вам, Артем! – просто сказал Кузовлев, вылезая из машины перед входом в отель. – Ценю ваш «подвиг»… он останется между нами.
Разумеется, Кранцев был не единственным и не главным действующим лицом в российской делегации на сессии Комиссии ООН по правам человека, что вполне его устраивало, так как позволяло не в ущерб мировым проблемам справедливости и мира заниматься поиском заветной тропинки, ведущей лично его в ряды довольных жизнью ооновцев, в отношении которых проблема справедливого распределения материальных благ выглядела несколько сомнительно. Число западников, желающих приобщиться к щедрой шкале оплаты в ООН, в последнее время стало резко возрастать. Еще бы! Частный сектор возьмет не каждого, а разве так уж сложно дипломированному специалисту заниматься воспроизводством похожих как близнецы стандартных сухих бумаг и маневрировать в супербюрократической структуре, при этом используя свой родной или основной по образованию английский язык. Сразу же обострилась проблема «перепредставленности» в Организации бывших советских – российских, украинских и белорусских чиновников. Отныне они были обречены на неуклонное убывание из ООН по мере старения на радость недопредставленным: немцам, датчанам, полякам и проч. Кроме того, руководство ООН решительно было настроено в пользу расширения числа женщин в своих рядах, возведя эту идею, как всегда, в силу непререкаемого догматического принципа, что дало повод для шутки: чтобы получить место в ООН, надо быть темнокожей женщиной, желательно с инвалидностью или вирусом СПИД.
Все эти трудности разъяснял Кранцеву на английском языке с сильным итальянским акцентом волоокий и долговязый Гвидо Пецциано, сидя за чашкой оплаченного им же кофе в роскошном, бескрайнем кафетерии в новом здании ООН с видом на такой же бескрайний зеленый газон, увенчанный на горизонте Монбланом. Где-то в проеме между этими двумя точками потерялось озеро Леман, оно же Женевское, напоминавшее о себе лишь веявшей снизу прохладой. Впрочем, в кафетерий – царство кондиционированного воздуха – озерная прохлада не проникала. Гвидо был карьерным ооновцем и служил в офисе гендира. Именно он на днях встречал у второго подъезда, вместе со своей соперницей по карьере высушенной голландкой Мартой Бэрон, и сопровождал по дороге в кабинет нового босса – Ивана Ефремовича Павловского. Гвидо только что получил очередное повышение – должность Пи-5 – и, судя по всему, был очень польщен и горд от сознания своих десяти тысяч баксов в месяц.
– Ю маст андерстенд, Артьом, – вяло, без всякого подъема, но терпеливо объяснил он Кранцеву, – ситуация для русских сейчас очень и очень усложнилась. Вы перепредставлены не просто на несколько человек, а в несколько раз. При любом отборе кандидатов, а на любой пост в Женеве подают десятки желающих, русский автоматически выбывает из игры в сравнении с любой недопредставленной страной или кандидатом-женщиной. Обойти это правило невозможно, так как за этим строго следят контрольные органы… не как у вас в России, где такого рода вопросы решаются по знакомству… Но ты можешь подать в какую-либо полевую операцию – Камбоджу или Ирак, там для русского еще есть шанс прорваться…
Примерно то же самое на французском без акцента объяснял ему другой ооновский знакомец – вечно улыбающийся Юбер Мафуди, счастливое великовозрастное дитя высокопоставленного ливанца и богатой француженки.
– Вы наивный мальчик, Артем. В личном качестве хорошего работника вы никого в ООН не интересуете. Важно, кто стоит за вами – постпредство, министр, президент или абстрактно Россия в целом, в виде какого-то ведомства… Что с вас наварить, если Россия никаких взносов на содержание своего сотрудника ООН не сделает, как, например, Швеция, Голландия или Канада.
А политический вес вашей некогда великой страны уже не тот, все позиции вы сдали и идете в фарватере у американцев, кто же станет с вами считаться. Возьмите недавнее назначение на пост Пи-5 в Департамент информации вашего соотечественника Павлычева, его так продавливали и в Женеве, и в Нью-Йорке, письма и обращения постпреда, напоминания на уровне министра. Хотя ни для кого не секрет, что Всеволод Павлычев – сын генерала КГБ, или как он там у вас теперь называется. У вас, мон шер Тиома, такой поддержки нет, значит, вы не интересны своим собственным службам. И у вас, по сегодняшним понятиям, неправильный паспорт и неправильный пол для того, чтобы рассчитывать на работу в ООН без мощной поддержки. Или найдите себе покровителя среди ооновских начальников-геев, отдайтесь ему, и вы получите место, – закончил сомнительной шуткой свое откровение Мафуди, намекая на то, что он лично – не гей.
«Ну, положим, задницу я драть не собираюсь даже за бабки ООН», – про себя подумал Кранцев, а вслух, тоже полушутя, сказал:
– Придется рассчитывать на удачу, Юбер, и на друзей. Черт побери, должны же быть в вашем протухшем обществе люди, способные испытывать чувство дружбы?
– Чувство дружбы никогда бескорыстным не бывает, – по-восточному мудрено закончил франколиванец и, поблагодарив за кофе, ретировался, одарив Кранцева на прощание своей делано дружеской, шарманной улыбкой, приторной, как пахлава.
Кранцев, конечно, не стал рассказывать иностранцу, что его кандидатура год назад была официально утверждена на замену Алексея Торопова, Пи-4 в Департаменте гуманитарных программ. Вкрадчивый, угодливый Торопов еще недавно бежал впереди всех, чтобы сдать партийные взносы, которые до роспуска КПСС в постпредстве собирал Кранцев. Узнав о назначении Кранцева в качестве своей замены, он заискивающе просил его согласия на продление своего контракта еще на год, «чтобы дочь могла закончить десятый класс в советской школе при постпредстве». И Артем тогда великодушно, «по гуманным соображениям», согласился, у него, как говорится, «не горело». Но вот с исчезновением СССР и КПСС не стало и проблемы взносов, а с ней испарился куда-то и Торопов, который сразу после отмены сдачи денег почувствовал, что нет боле у постпредских управы на ооновских, и втихаря навострился подписать с ООН постоянный контракт. Чуть позже выяснилось, что в поддержку продления его контракта постпреду звонили также «откуда надо». А с приездом Павловского достижение цели Торопова упростилось по ряду причин.
Но тогда, в бытность еще российским дипломатом, Кранцева одолевала совсем другая забота. Жена Света и дочка Аннушка, перешедшая в восьмой класс, наконец-то оформили паспорта, выкупили билеты и должны были прибыть в Женеву в конце месяца, чтобы постоянно или временно поселиться вместе с ним в служебной квартире. Воссоединение семьи стало возможным, несмотря на заявление о разводе, которое Артем и Светлана подали по обоюдному согласию три года назад в порыве взаимных обид и разочарований, но с тех пор игнорировали неоднократные вызовы в суд и интереса к «возобновлению дела» не проявляли. Небось у судейских крючкотворов накопилось к странной парочке немало претензий – дело-то оставалось незакрытым. Решение о приезде Светланы с дочкой было выношено, вымучено, выстрадано Кранцевым за долгие месяцы одинокого проживания в Женеве, под гнетом обуревавших его мыслей о том, как жить дальше с учетом перемен в России. Вопрос неуемно копошился в подсознании, сидел и ныл занозой в глубине души, а кроме того, естественно и перманентно, фигурировал в повестке дня официальных отношений с внешним миром. Только ленивый не спрашивал его каждый божий день: «Ну когда своих-то ждешь?»
Неожиданно и внятно расплывающееся сознание Кранцева вдруг остановилось на простой картинке: по улице, держась за руки и смеясь, идут трое – мама, папа и посередине симпатичная девочка, их любимая дочь Анна. Им хорошо вместе. Картинка заворожила Артема своей радостной простотой. Может, и вправду пора было кончать копаться в себе, присматривать новых спутниц жизни и ждать чего-то эдакого, когда у тебя есть твоя семья, твои близкие, за устройство жизни которых ты должен, наконец, научиться отвечать. Потом были телефонные звонки, слезы, переговоры, возгласы, предприняты необходимые практические шаги для отзыва заявления о разводе, оформления выезда и оборудования скромной женевской квартиры. И вот теперь сердце Кранцева учащенно билось в предвкушении восторга от появления в проеме вагонной двери веселой мордашки и коротко стриженной головки дочуры, вслед за ней ее мамы – загадочного и желанного существа по имени Светлана.
Ожидаемое видение подтвердилось ровно через неделю, и он увидел себя бегущим по стерильно чистому перрону женевского вокзала навстречу последнему поезду с вагоном из России. Швейцарцы наконец решились запретить проезд устаревших и раздрызганных колымаг по своей территории. Вот вагон замедляет ход, и в проеме двери действительно возникает светящееся радостью и любопытством большеглазое лицо никакой не девочки, а почти барышни с распущенными длинными волосами и строгим взглядом, совсем другой, чем виделось отцу. Иначе выглядела и по-российски элегантно одетая женщина, держащая девочку сзади двумя руками за талию. Дочь и жена. Прибыли. Наконец-то. Кранцев, не помня себя от радости, протягивает обе руки навстречу своим женщинам, тотчас же ощущает их неповторимое, драгоценное тепло и, прижимая к себе, бормочет что-то невнятное, но подходящее к случаю. Света не прячет слез, Аннушка вертит головой по сторонам и выдает первую полезную и лукавую информацию:
– Этот русский вагон ужасно старый, папа, больше ходить в Швейцарию не будет, не на чем будет нам ехать назад.
– Ну и слава богу, – реагирует папа, – разве вы приехали не насовсем? Я вас никуда больше не отпущу.
Казенная квартира расположена в не очень престижном, но уютном квартале Видоле, в трех минутах езды от вокзала, в верхней части города, в четверти часа ходьбы от постпредства. Три комнаты с самой необходимой мебелью, все столы уставлены цветами. Из холодильника достаются фрукты не по сезону – клубника, груши, манго – западная торговля сезонов не соблюдает. Слов пока произносится немного, все их слова со Светланой впереди, есть время. Впрочем, необходимый шум производит Анюта, которая с комментариями и восклицаниями бегает по незнакомой квартире, примеряясь к обстановке, исследуя свою комнату, свою кровать, кровать родителей и, конечно, телевизор.
– А видик у тебя есть? – кардинально вопрошает дочка из главной комнаты.
– Видик у нас есть, – правильно расставляет акцент папа, – чуть позже подключу.
Как здорово болтать о всякой неприхотливой ерунде со своими, обсуждать простые незатейливые детали быта со своей семьей! Кранцев испытывал настоящее блаженство, вводя новоприбывших в курс своего нехитрого и отныне уже бывшего распорядка дня: побудка, завтрак, служба, ужин, телевизор или прогулка. А по выходным – осмотр окрестностей. Теперь все это они будут проделывать уже втроем. А о том, как жить и что предпринимать дальше, они поговорят со Светой отдельно и обстоятельно.
Моложавый, но уже седоватый мужчина не спеша поднялся пешком на первый этаж Дворца Наций. Подниматься по лестницам без лифта на любой этаж до десятого стало у него в последнее время некоей манией, маленькой причудой, смысл которой состоял в освобождении от лишних килограммов, появляющихся после сорока пяти, несмотря на теннис, бассейн и воздержание в еде. Воздерживаться в еде и в питье Алексею Торопову, с его аскетическими манерами, было несложно, растолстевшая до неприличия супруга тоже как бы не возражала, догадываясь, что ее нынешние формы и есть основная причина окончательного угасания постельного пыла у ее супруга, который и раньше не очень-то радовал ее буйными ласками за долгие годы их брака по расчету. Расчета, конечно, с его стороны, скотина, как-никак она – дочка академика, директора НИИ, ее руки добивался невзрачный, но настойчивый аспирант Леша, такой у него был тогда ангельский вид, ну прямо сама добродетель. Ангелом был, когда защищал кандидатскую, когда ему пробивали место в ООН, а ведь все папочка-академик звонил по инстанциям. И вот уже семь лет как в Женеве, а тут еще и зарплату освободили. Не хотелось бы от этой лепоты возвращаться в разоренные родные палестины. Вот и решил Алешечка, что материальные цели в жизни его спутницы достигнуты, чего ей еще надо, денег хватает на все прихоти жизни и даже больше – на их совместную страсть собирательства антиквариата. Неужели еще надо в постели надрываться с непривлекательной женщиной.
По правде сказать, Лариса Торопова не очень страдала от отсутствия мужского внимания супруга. Жизнь определилась вокруг достатка, и нарушать это равновесие не выгодно никому из трех членов их семьи, хотя дочка не в счет: у нее скоро будет швейцарский паспорт, своя работа и своя налаженная жизнь в Женеве. Лариса сама себя всегда считала и ощущала некрасивой, ни один мужчина страстно не желал ее, и устойчивое, хотя и безразличное отношение мужа ее вполне устраивало, бабником и транжирой тот не был, а все антикварные ценности они приобретали вместе, все квитанции у нее хранились в шкатулке, и в случае чего – закон женщину не обидит. Да и папа-академик пока жив и в силе. Теперь надо лишь, чтобы Алексею продлили контракт в ООН. В общем, Тороповы знали, за что и как бороться.
Бросив последний взгляд в зеркало лифта и удовлетворившись увиденным, Торопов принял свойственное ему скорбно-мыслительное выражение лица и через мягко разъехавшиеся двери ступил на ковры гендировского этажа. В конце безликого, пустынного, полутемного коридора он, запасаясь самой подобострастной улыбкой, сначала просунул голову, а потом все тело в приемную.
– Бонжур, Франсуаз! Комман са ва, – на хорошем французском приветствовал он секретаря гендиректора, подтянутую, живую и, сразу видно, сметливую женщину лет за сорок.
– О, какая пунктуальность, Алекси. Можете входить, у шефа никого нет, – предельно вежливо, но без ответной улыбки пригласила Франсуаза. Ей ли было не знать, как часто и настырно последнее время звонил и просил об аудиенции этот российский сотрудник ООН. Явно по личному вопросу.
Торопов благоговейно постучал в тяжелую дверь и, приоткрыв ее лишь на четверть, протиснулся в щель, благо что был худ. Из глубины кабинета раздалось добродушное «Проходите, проходите, Алексей, смелее». И щель прикрылась. Дальнейшая беседа проходила за закрытыми дверями и была недолгой.
– Рад, рад видеть славного представителя семейства Никифоровых. Как супруга, как батюшка ее, достопочтенный Николай Митрофанович, в добром ли здравии пребывает, не давит ли шапка академика? Кланяйтесь при случае им от меня… Записку вашу прочитал и заботу вашу разделяю – надо, надо девочке доучиться, да и вообще, раз уж вработались, чего с насиженного места срываться… А как с постпредством рассчитываете все это урегулировать?
– Постпреду должны позвонить. Загвоздка лишь в том, что есть официальный кандидат на мою замену, он же курирует мой гуманитарный департамент. Некий Кранцев, сильный работник, на хорошем счету… У него есть поддержка кадрового управления МИДа…
– Ну, ничего, это пусть вас, Алеша, не беспокоит, кандидат есть кандидат, сколько их таких на разные посты. Важно то, в отношении кого будет достигнуто принципиальное решение… Подавайте-ка побыстрее заявку на постоянный контракт, я вашу просьбу поддержу и с постпредом переговорю… но только пусть Николай Митрофанович обязательно организует ему звонок и мне пусть не погнушается звякнуть или отписать, облегчить тем самым мою задачу, мол, было личное обращение высокого лица… Договорились? Так что думаю, все будет в порядке… Ну, а теперь идите… и кланяйтесь тестю… Немало мы с ним в МИДе щей похлебали, пока он в ЦК не перешел… а потом мне тоже в свое время подсобил… Так что идите и работайте спокойно…
Почти пятясь, царедворец Торопов, выполз из кабинета и теперь уже одарил сухощавую Франсуазу полноценно довольной улыбкой. Опытная секретарша мгновенно уловила в этой улыбке благоволение шефа к посетителю и ответила Торопову самой галантной гримаской из своего репертуара.
Разумеется, не ведая об этой интимной беседе, Кранцев тем временем выстраивал свои стратегические планы, сидя с женой на террасе у озера за скромной чашечкой кофе.
– Павловский только разворачивается как гендиректор ООН, и ему нужны фишки в глазах общественного мнения, какие-то неординарные мероприятия для поднятия авторитета, потому что на одной кабинетной работе много не выиграешь, рутина, крупных политических досье у него нет, политика делается в Нью-Йорке и в столицах, а чем-то ведь надо народ поразить. Вот он и решил развивать культурное направление, приглашать в ООН русских художников, артистов… Надо, Света, ему в этом помочь, чтобы заручиться его поддержкой. Я хочу попросить Франко Рицци, нашего друга-адвоката, организовать какой-нибудь частный ужин и вывести гендира ООН на женевские городские власти прежде, чем он сам с ними официально познакомится. Личные связи всегда приятнее. А больше у меня никаких возможностей не просматривается пока. Не мы же его в рестораны станем приглашать с нашей-то зарплатой… да и не пойдет он с нами.
Света подняла умные глаза на мужа и бодро сообщила, что как раз хотела поделиться одной идеей: на своем последнем месте работы в России, в Российском фонде культуры, она занималась программой поддержки юных талантов «Новые имена». Программа очень звучала и была заметна в России. Почему бы не пригласить потрясающих деток выступить в ООН с концертом. Творчество детей все любят, к тому же там одни вундеркинды, играют лучше мастеров. Для ООН, для Павловского такой концерт – тонко, гуманно и престижно. А деньги надо просить у спонсоров. Есть даже один в Женеве, Джон МакТеррелл, добрейший старик, приезжал в Москву, умилялся, слушая деток, и вызывался что-нибудь проспонсировать.
Кофе был отменного вкуса, от знаменитой мощной струи, бившей совсем рядом из недр Женевского озера, на террасу сыпались мелкие приятно охлаждающие брызги. Кранцев с восторгом смотрел на жену, восхищаясь ее смекалкой, и их дальнейшая совместная жизнь представлялась ему в самом лучшем виде. На том и порешили. И в тот же вечер Светину идею горячо одобрили друзья в Москве, дали добро задействовать Джона, и вот уже энергичная Светлана в соседней комнате разговаривает с кем-то по-английски. «Да, да, спасибо за поддержку, договорились, завтра будем у вас и все обсудим, спасибо за приглашение».
В другой квартире в это же время шел другой разговор.
– Ну все, с гендиром я вроде бы договорился, – рассказывал Торопов жене, разливая по бокалам белое сухое вино. – Он обещал решить. Завтра подаю заяву на постоянный контракт.
Аскетизм аскетизмом, а тонкие вина Тороповы ценили так же, как и дорогой антиквариат, регулярно складировали в подвале коллекционные бутылки, предпочитая, видно под влиянием женевских вкусов, белое вино, которое старались смаковать вдвоем, наедине, а не растрачивать на толпы всякий раз многочисленных, хотя и редких гостей… Отпив из тонкого бокала и удовлетворенно повертев головой, Торопов без энтузиазма прошел взглядом по бесформенному лицу супруги и как можно мягче произнес:
– Так что звони отцу, включай машину, пусть выходит на Павловского и дает отмашку по верхам, чтобы звонил постпреду, Каменеву.
Пухлое, как бы заплаканное, с неровной кожей лицо Ларисы на мгновение оживилось.
– Уже поздно, мои в Москве, наверно, уже легли, завтра же позвоню с утра… За удачу!
Она подняла бокал и несколько поспешно выпила содержимое до дна. «Что-то мать лихо закладывает в последнее время, – недовольно подумал Торопов, но вслух ничего не сказал, подумав про себя: – Пусть пьет себе на здоровье – должна же у женщины быть какая-то отдушина, лишь бы не приставала и хахеля не завела на стороне, хотя куда ей с такой комплекцией».
Кранцев осторожно припарковал машину в положенном месте и протянул руку жене, чтобы помочь выйти. Даже в этом престижном квартале Женевы – Шампель – надо быть очень внимательным. У швейцарцев не забалуешь – поставишь в неположенном месте, считай наверняка – получишь штраф франков на сто, неумолимый как рок, так что лучше не рисковать, хотя русская душа привыкла и просит парковаться где вздумается. Помпезная многоэтажка напротив, куда они направлялись, впечатляла. Сразу видно жилище не для бедняков и даже не середняков. Замысловатый, отделанный мрамором подъезд, консьерж, блеск начищенной бронзы и меди в лифте и вокруг. Мягкое необычное эхо звонка где-то в глубине квартиры. Дверь открыл, по всей видимости, сам хозяин дома, седовласый, стройный пожилой мужчина в безукоризненно отглаженной дорогой сорочке и с шелковым шарфом вокруг шеи. При виде гостей лицо его озарилось, как если бы он встречал давних друзей. Он пропустил их в прихожую и бросился к Свете, галантно помогая ей снять и пристроить на вешалке пальто, не переставая извергать какие-то восторженные фразы на условном английском, выражавшие его искреннюю радость от встречи.
Огромная светлого дерева гостиная поражала еще больше, чем сам дом, своим великолепием и вкусом. Гостям был предложен невероятных размеров диван, благоухающий тонко выделанной кожей, достаточно мягкий, чтобы испытать благостное чувство комфорта, и достаточно упругий, чтобы не провалиться слишком низко и, значит, почувствовать себя неловко. Только в этот момент в гостиной появился восточного вида человек, которого Кранцев определил как дворецкого, и стал расставлять на маленьком столике бокалы для шампанского, сухое печенье и фрукты.
– Дамир, мой ассистент, сириец, православный, – представил хозяин.
Джон МакТеррелл, судовладелец, провел детство в бедности, в рабочем квартале Лондона, где его отец-шотландец зарабатывал на жизнь механиком в гараже, а мама-гречанка воспитывала троих детей в православном веровании и создавала уют в небольшой квартире. Свои первые деньги Джон еще мальчишкой заработал в подсобке овощной лавки сразу после окончания войны, когда оживилась торговля. В школе ему было неинтересно, он предпочитал проводить время в порту, на пирсе, где всегда имелась случайная работа. Отец умер, когда сыну исполнилось 15 лет. Джон с трудом окончил восьмой класс и решил двигаться по жизни самостоятельно. Сначала его взяли стюардом на пароход, ходивший в Кейптаун. Заработанные деньги он удачно вложил в торговлю американскими велосипедами, которую открыл его старший друг Лепракис. Но как у многих греков, его настоящей страстью было судостроение, и начав, опять же удачно, с торговли маломерными прогулочными парусниками, он в 28 лет построил свой первый сухогруз на верфях, которые к тому времени приобрел Лепракис. В бизнесе ему везло больше, чем в любви. От первой жены остался сын, от второй дочь, у третьей – красавицы Мелины – было своих двое. На содержание всех этих близких нужна была уйма денег, не считая периодически заводимых любовниц, и Джон бешено и упорно работал, рисковал в бизнесе и в казино. И там, и там ему всегда невероятно везло. К моменту встречи с молодыми русскими гостями шестидесятипятилетний предприниматель считался восьмым по счету состоянием среди греческих корабельщиков и третьим в Женеве, владел замком в Шотландии, на земле предков своего отца, компанией по морским перевозкам в Пирее, куда влекла его греческая душа и где жила его матушка, фирмой по торговле зерном, гостиницей с рестораном в Лондоне и апартаментами в Париже, Венеции, Гонконге и на Багамах. Но поселился постоянно в Женеве. Здесь его устраивала налоговая политика, дискретная банковская система, общий комфорт и мягкий климат. Открытое волевое лицо, безудержная щедрость, мужская стать и врожденная элегантность априори делали Джона любимцем женщин и душой любого общества. От матушки он сохранил православную веру, простоту в обращении, и его неудержимо тянуло к русским, что было необычным для британца, живущего среди чопорных и ксенофобных швейцарцев, которые «безумную» Россию вовсе не жаловали. Готовность помочь, поделиться и тяга к исконно русскому, естественно, привели его в Российский фонд культуры, которому он уже несколько раз проплачивал какие-то проекты.
– Так выпьем же шампанского за встречу и поговорим о наших делах, – приподнято произнес МакТеррелл, как будто ему предстояло не потратиться, а подписать сулящий выгоду контракт. Жестом он велел Дамиру открыть вторую бутылку.
– Насколько я понял из предварительного разговора с вами, милочка, – Джон уже успел осведомиться у Светланы, как в старину обращались к женщине по-русски, и, поколебавшись между «сударыней» и «милочкой», выбрал второе, более нежное, – вы предлагаете мне организовать концерт русских детей в ООН. Что ж, возьмусь за это с превеликим удовольствием, но нужно будет составить четкую программу действий и подробный бизнес-план, определить исполнителей и договориться обо всем с главным бенефициаром – генеральным директором ООН, которого я не имею чести знать. Давайте-ка поужинаем с ним в ресторане отеля «Бо-Риваж» на этой неделе. Я поручу кому-то из своих работников подстраховывать вас в подготовке концерта и, конечно, сам лично буду следить за ходом операции.
Штаб будет размещаться в моей квартире, нам надо будет держать тесную связь и не упустить ни одной детали в составлении списка приглашенных, чтобы охватить цвет Женевы – власти, международные организации, бизнес, медиа, высокопоставленных и известных лиц. Rich and famous. Список буду строго контролировать сам. Рассчитываю на вашу серьезность в этом важном деле…
Кранцев и Света, сидя на уютном диване с бокалом шампанского в руке, не знали, как реагировать на этот поток доброты и щедрости, и только кивали, как китайские болванчики, с застывшими на лицах широкими, но искренними улыбками. Дети Советов, они привыкли к тому, что в их среде любое подобное предприятие поначалу натыкается на рутинное моральное сопротивление, потом на массу огорчительных технических и финансовых трудностей, волокиту, безалаберность и безответственность. С Джоном же, которого они увидели всего сорок минут назад, все казалось ясным и осуществимым. Кранцев чувствовал, что переборщил с шампанским, головка уже немного плыла, но он не мог остановиться отхлебывать щедро подливаемый Дамиром прекрасный шипучий напиток из Реймса – розовый «Дом Рюинар», самый древний и самый престижный… Они оба смотрели на Джона во все глаза и почти были готовы последовать за ним на край света. Вечер закончился запоздно после долгого разговора о жизни, о России, обо всем.
Через год после пришествия капитализма на русскую землю россиянам наконец разрешили обогащаться. Каждый понял эту задачу по-своему. Но стать богаче захотелось всем. Добродушные с виду либералы, взявшие власть, установили себе западные оклады и быстро перенеслись в мир благополучия. Те, кто сидел на госпредприятиях, – приватизировали их, а те, кто на сырье, – присвоили его и стали гнать за границу в немыслимых объемах, там же оставляя и припрятывая выручку. Те, кому это не нравилось или было завидно, нанимали киллеров и захватывали присвоенные средства производства и прочие богатства, чтоб самим завести виллы дворцового типа, крутые тачки, молодых любовниц и недвижимость за рубежом. Некоторых в свою очередь тоже убивали или сажали, но всех не перестреляешь и не посадишь. Со временем круг богатых россиян несказанно расширился и окреп.
Но Артему Кранцеву и другим российским дипломатам в далеком 1992 году знать это было не дано. Им было нечего приватизировать, красть или присваивать. Они крутились в своей убогой реальности на госслужбе. Во главе МИДа встал пронырливый и америкопослушный Андрюша Озеров, оказавшийся беспомощным и безразличным хозяином родного Министерства иностранных дел. Во многих зарубежных миссиях новой России перестали платить зарплату, прекратили отпуска. В Женеве, которая вместе с Нью-Йорком всегда считалась привилегированной загранточкой, выдача зарплаты не прекращалась. Раньше ее платили бы за счет средств, сдаваемых чиновниками ООН. Этот канал закрылся. Тогда смекалистая бухгалтерия предложила продать часть огромного парка автомашин, которыми всегда было богато женевское постпредство, и зарплата была обеспечена на время, пока Озеров утрясал новый бюджет министерства. Зуб на дипломатов почему-то нашелся у всех: у членов правительства, говорливых депутатов парламента, коррумпированных чиновников, злопамятных спецслужб, безалаберной «демократической» общественности, хотя от ельцинского разгрома МИД выиграл меньше всех, если не проиграл вовсе, так как надолго был оттеснен на периферию правительственных интересов. Общую неприязнь дипломаты вызывали уже тем фактом, что жили за границей, и, конечно, на фоне российского бардака, нелепостей и растущего обнищания масс это казалось потрясающей удачей, вернее, привилегией. Никто и не задумывался о том, что жили-то российские дипломаты за рубежом на скромную пайку, выделяемую все тем же хилым российским бюджетом, не говоря уже о разнице условий жизни в различных странах, среди которых были не только Женева или Оттава, но и Камбоджа, Афганистан, Бангладеш, Чад и т. п.
Конечно, воздух в Женеве был чище, чем в Нижнем Тагиле, но реальная жизнь людей слагается не только и не столько из воздуха. Чтобы чувствовать себя уверенно и быть довольным жизнью, хотелось прежде всего иметь надежную работу, регулярное повышение по службе, получать твердую зарплату, позволяющую решать хотя бы основные задачи этой самой жизни: поднять детей, помогать старым родителям, приобрести жилье, автомобиль, а почему бы и не дачу, иметь средства на отдых и лечение и… что-то отложить на черный день, тем более в России их случается немало. Так, по крайней мере, думал Артем Кранцев и большинство его товарищей по работе, временно и неуверенно обретавшихся в Женеве в ожидании дня, когда нетерпеливые московские коллеги начнут выпихивать их домой. Всем надо, всем хочется. А каждое возвращение означало неясный поворот в карьере и в судьбе, изнурительную борьбу и интриги за попадание в отделы, «перспективные» в смысле роста и следующего выезда.
А тут еще из новой России дыхнуло одуряющим запахом денег, наживы, беспредела и всего прочего, что раньше считалось постыдным и чуждым подчеркнуто целомудренной, но на деле, как все узнали, весьма гибкой и двуликой коммунистической морали. Теперь принято быть богатым, всесильным, прущим, наглым, алчным, жестоким, бездушным, распущенным. Это круто и клево. А бедных и слабых – в расход, пусть не путаются под ногами…
По крайней мере, именно это втолковывали Кранцеву два суроволицых парня в коротких волчьих шубах, диковато смотревшихся на улицах мартовской Женевы. Они позвонили ему с проходной постпредства, и хотя встречаться с частными лицами не входило в его обязанности, Кранцев согласился переговорить с людьми, сославшимися на Красный Крест. На листке с бланком Сибирского отделения Красного Креста значилось, что податели сего Петр Дергунов и Николай Частых направляются в Женеву для переговоров и установления контактов в целях сотрудничества. Еще бы, как же иначе? В краткой беседе выяснилось, что хлопчики действительно прибыли на берега озера Леман как бы от имени этой почтенной организации, а точнее, Сибирского фонда поддержки Красного Креста. Они утверждали, что любят Красный Крест, как своих близких, и делятся с ним доходами от разнообразной предпринимательской деятельности, а в Женеву прибыли на предмет расширения этой деятельности и в расчете на то, что господин Кранцев любезно поможет им установить кое-какие на сей счет полезные контакты, ибо его имя им дали в офисе Союза обществ Красного Креста в Москве. В частности, хором объяснили ребята, хотелось бы открыть небольшую швейцарскую компанию для простоты и быстроты расчетов по различным торговым сделкам, сулящим хорошие отчисления на счет Сибирского Красного Креста. «В обмен на освобождение от налогов соответствующих фирм», – без труда догадался Кранцев, уже наслышанный об изобретательности и напористости молодого русского бизнеса. А поскольку в просьбе приезжих не было ничего противозаконного, он тут же вспомнил об адвокате Франко Рицци, с которым его недавно познакомили на приеме в мэрии. Молодой адвокат сразу же проникся к Кранцеву пылким чувством доверия и на следующий же день пригласил его в маленький уютный ресторан в Старом городе. Выходец из итальянской части Швейцарии – Тичино – Рицци явно выпячивал свое «истинно итальянское происхождение», держался и щеголевато одевался как итальянец, не говоря уж о жестах, сопровождавших экспрессивную манеру речи.
– Скажу вам откровенно, Артьом, – заговорщицки и возбужденно начал он еще до того, как принесли салат, – наша встреча – шанс для нас обоих. Вы мне очень симпатичны, и я хочу вам помочь улучшить качество жизни. Я знаю, что русские дипломаты получают немного, так вот есть возможность увеличить ваши скромные доходы, причем законным образом, всего лишь помогая мне установить деловые контакты с русскими бизнесменами. О, огромный русский рынок только открывается, и надо успеть взять там свою долю, это большие деньги, Артьом, судя по немногим русским клиентам, которых я недавно приобрел…
Адвокат отхлебнул красного вина и лихорадочно продолжил:
– За каждый состоявшийся контакт я буду платить вам небольшие суммы наличными, чтобы избежать всяких следов в бухгалтерии – вам ведь это не нужно, не так ли, – ну, а если за контактом последует сделка – вы получите пять или десять процентов… Вас это устроит?
У Кранцева голова шла кругом. Ему нравился бифштекс с кровью, терпкое красное вино, и его будоражил разговор о деньгах. Никто никогда не говорил с ним о возможности легального заработка на стороне, чем дипломатам советской школы не пристало заниматься. Но Советского Союза больше не было. Вздыбилась новая, несоветская Россия, правящий класс которой взял своим лозунгом «Обогащайся кто как может!». Было бы глупо в этих условиях отвергать деловые предложения, если они позволят «законным путем» прирастить какие-то суммы к скромному семейному бюджету. «Может, хоть копейки считать перестанем», – с горечью подумал Кранцев о Светлане и Аннушке и просто, без выкрутасов ответил:
– Я согласен вам помогать, но… чтоб все законно…
– Супер! Я верил в ваш здравый смысл, деньги сегодня играют огромную роль в нашей жизни, – судя по всему, Рицци нравилось слово «огромный», по-французски энорм… – К счастью, это поняли наконец и в России. Ваша жизнь должна измениться, с деньгами у вас появится ощущение свободы, кислорода счастья… И уверяю вас, вам не о чем беспокоиться в плане законности, адвокатская контора «Рицци и братья» в Лугано существует сорок лет, мой брат ее унаследовал от отца, а у того тоже были братья… Я представляю ее интересы в Женеве, и, как швейцарская фирма, мы действуем в строгом соответствии со швейцарскими законами… Конечно, не слепо… Чтобы получать максимальную прибыль, надо уметь правильно пользоваться национальными законами и передовой практикой в мире бизнеса. Мы тесно работаем с крупнейшими швейцарскими и некоторыми зарубежными банками… Нам доверяют и позволяют открывать личные счета… даже для русских… Есть и другие возможности… вы что-нибудь слышали об офшорных компаниях? (Кранцев изобразил гримасу удивления.) Так вот, это тоже можно предложить русским клиентам, желающим надежно и дискретно управлять своими капиталами…
От услышанного голова продолжала идти у Кранцева кругом и после кофе, и когда они вышли на улицу. Мир вдруг показался ему лучезарным, полным надежд и прекрасных тайн. А всего-то надо было поискать богатых клиентов из России для этого славного итальяшки с черными как смоль, вьющимися, зачесанными назад и набрильянтиненными волосами. Свете можно будет наконец купить дубленку, нужное количество платьев, приодеть дочку. «Себе куплю такой же клетчатый пиджак, с двумя разрезами сзади, и такой же желтый галстук к голубой рубашке в полосочку», – скромно подумал Артем и улыбнулся.
В общем, совершенно естественно имя Рицци вспыхнуло в его голове, когда парни в волчьих шубах спросили про открытие компании и ее счета в швейцарском банке. Через полтора часа они уже сидели на жестких, претенциозно-модерновых креслах в кабинете адвоката, который гибко, по-кошачьи ходил взад-вперед перед гостями и, поминутно поправляя свой яркий и дорогой галстук, излагал варианты и стоимость открытия небольшой швейцарской фирмы, попутно пытаясь выяснить финансовую состоятельность клиентов. Те немногословно дали понять, что в своей родной Сибири контролируют какую-то долю производства и вывоза редких металлов, целлюлозы, полиэтилена, алкоголя, владеют разветвленной сетью продуктовых магазинов и бескрайними, по их словам, пространствами земельных угодий, в том числе покрытых качественным лесом или полезными сельхозкультурами. «Не коноплей ли?» – полушутливо-полусерьезно подумал Кранцев. По всему было видно, что рассказ постепенно согревал недоверчивую душу адвоката, но ему хотелось получить материальные подтверждения услышанного. Словно угадав его сомнения, один из визитеров как бы невзначай раскрыл небольшой портфельчик из желтой кожи и двумя руками вынул из него несколько пачек зеленоватых банкнот.
– Ноу проблем, – для важности по-английски сказал он. – Нет проблем. Средства у нас всегда под рукой. Такие времена. Тут восемьдесят штук… на первое время… формальности там какие, ваш гонорар, представительские расходы. Достаточно? Когда будет готово?
Кранцев перевел на французский, сдерживая участившееся дыханье. Доллары пачками в сумке он видел только в кино про гангстеров, в руках же никогда не держал больше двух с половиной тысяч франков, и то только в день получки. Но Рицци, судя по всему, ничуть не смутили ни портфель, полный налички, ни простецкая, как у портного, постановка вопроса о выполнении заказа. Похоже, ему было не впервой получать сразу столько кэша. Он бережно принял деньги и, присев к столу, выписал на своем бланке расписку в получении означенной суммы на временное хранение.
– Через два дня эти деньги будут на вашем личном счете в надежном партнерском банке, с гонораром спешки нет, успеется. Компания будет оформлена через два-три дня, но какие-то операции вы сможете уже осуществлять через временный счет будущей фирмы в нашем банке. Советую параллельно открыть офшорную компанию, скажем, на Британских Виргинских островах, для удобства расчетов. Это стоит недорого, три-четыре тысячи долларов, но повышает надежность хранения капиталов… Я представлю вам проект типового бизнес-плана развертывания деловой активности компании… которая будет, кстати, как называться? «Петронэкс»? Неплохо… Запишем… и будем действовать… У меня пока в штате нет переводчика, поэтому связь держим через Артьом… А теперь нам придется расстаться, у меня другое рандеву… Всего доброго и желаю успехов… общими усилиями…
С этими словами Рицци улыбнулся своей самой лучезарной улыбкой и протянул руку для пожатия. На улице парни сообщили, что голодны и хотели бы пообедать все втроем в «хорошем, желательно экзотическом ресторане». Кранцев понял, что его хотят отблагодарить за услуги, и даже если рассчитывал положить в пустой бумажник хотя бы несчастную сотенную купюру, вынужден был принять приглашение, хотя экзотическую кухню не жаловал…
Они пересекли по мостику вытекающую из Женевского озера великую французскую реку Рону, миновали гостиницу «Бристоль», где остановились приезжие, и спустя четверть часа уже сидели в пустынном об эту пору мрачноватом зале индийского ресторана возле вокзала. Волчьи шубы мирно повисли на вешалке, вызывая заметное благоговение у персонала по отношению к необычным клиентам. Благоговение перешло в изумление, когда, заказав все имеющиеся в меню закуски и самые дорогие блюда, клиенты потребовали принести и поставить на стол бутылку виски, выбрав двенадцатилетний односолодовый «Гленливет», объема которого местным посетителям хватило бы, наверное, на месяц. Виски было разлито в три винных бокала и, после краткого благодарственного обращения к Кранцеву, по-русски опрокинуто в глотки под оторопелым взглядом официанта. Впрочем, крепость напитка не помогла перебить огнедышащий жар перченых яств. Не привыкший к таким нагрузкам Артем быстро охмелел, хотя и не настолько, чтобы потерять нить вроде бы бессвязного, но вполне делового разговора.
На первых порах ему устанавливается, нет, не зарплата, а что-то вроде премиальных за совместную работу при каждом приезде сибиряков в Женеву. Что-нибудь порядка двух тысяч франков. А там будет видно, в зависимости от того, как пойдут дела. Устраивает ли его эта сумма? Еще бы, при чистой зарплате в постпредстве, составляющей около двух пятисот, это больше половины. Наконец-то можно будет начать копить на машину. В его обязанности войдет договариваться о встречах, переводить переговоры, подыскать место для офиса и осуществлять общий надзор за ходом формальностей по открытию фирмы. Ну и помалкивать, конечно… А когда фирма откроется и наберет ход, можно будет подумать и о постоянных функциях… Пойдет?
Думал ли еще полгода назад беспечный Кранцев, что его «функции», а значит, трудоустройство и заработок будут обсуждаться в компании каких-то подозрительных, диковатых мужиков с карманами, набитыми пачками неизвестно каким способом добытой валюты. Но ведь не воровать же и не убивать ему предлагали, этим новым русским нужны его профессиональные услуги, его понимание языка и зарубежной жизни в обмен на их деньги. Конечно, из щепетильности можно было отказаться и гордо продолжать получать свое скромное жалованье в постпредстве. Но ведь времена изменились, все, буквально все ринулись за заработком. Ему иногда казалось, что в России стяжательство перестало быть постыдным пороком и постепенно превращалось почти что в добродетель и показатель умения жить. Наркотик приобщения к роскоши быстро проникал в сознание масс, простой, советской жизни уже не хотелось. Каждый третий россиянин, неизвестно почему, стал считать, что именно он достоин иного, высшего уровня достатка. И этот уровень превращался в единицу измерения и оценки людей, событий, дел и вообще человеческих отношений. В Женеве, например, за два года после исчезновения СССР характерной приметой обновления России стал подобный девятому валу наплыв в Альпийскую республику разношерстных русскоязычных деловых людей, лихорадочно ищущих контакты для получения кредитов, открытия коммерческих компаний и счетов в банках, размещения на этих счетах немыслимых сумм наличными и даже в виде золотых слитков, ввозимых в огромных чемоданах, сумках, атташе-кейсах и даже в картонных коробках. Никого не смущало при этом, что бравая швейцарская таможня охотно не дает, а берет добро, но не горит выпускать его из своих цепких и рачительных банковских рук. Сотни прозорливых адвокатов и дельцов в Швейцарии, с хорошим нюхом, подключились к обслуживанию деляческой лихорадки с Востока, помогая новым русским войти в царство капиталистического преуспеяния и неуемного потребления и там освоиться. Один за другим в городе Кальвина открывались офисы ведущих и не ведущих российских банков и фирм, но многие быстро попадали на деньги и тут же исчезали, а другие, наоборот, закреплялись и начинали процветать. Престижные бутики на лучших торговых улицах Женевы широко распахнули двери, расправили крылья и не успевали оформлять таможенные скидки на массивные закупки щедрыми русскими клиентами брендовых драгоценностей, часов, элитных марок одежды и прочих предметов роскоши.
По почину советских, а ныне российских спецслужб, прозорливо взявших на себя роль застрельщиков и пионеров перевода партийных денег в производительный и компрадорский частный сектор, многие мидовцы тоже вошли в искус и призадумались о своем месте в общенародном состязании смекалки, и те, кому не хватило места в престижном аппарате президента, правительства или парламента, начали потихоньку перебегать в растущие как грибы частные компании и фирмы, где каждый надеялся подороже продать свои знания и навыки общения с заграницей, а следовательно, зарабатывать на нормальную жизнь в России эпохи пещерного капитализма, а не прозябать на унизительные мидовские сто пятьдесят долларов в месяц.
Надо сказать, что адвокатская контора «Братья Рицци и партнеры» нашла свое скромное, но золотоносное место в этой буче и деятельно участвовала в организации «приема» российских нуворишей в практичной Гельвеции. Франко Рицци при каждой встрече сыпал все новыми и новыми названиями фирм и именам людей из России, с которыми завязал знакомство. Среди них был то глава строительной компании, купивший виноградники Шабли, то владелец сети профильных магазинов в нескольких городах России, вывозивший с крепкими помощниками элитные часы из Швейцарии в больших чемоданах, чтобы не украли на таможне, то бывший советник советского посольства в Париже, организующий крупные поставки в Россию американских куриных окорочков, то сын нефтяного магната, пожелавший поселиться в Женеве. Все они желали, для надежности, зарегистрировать компанию на швейцарской земле и открыть счет в швейцарском банке.
По-видимому, Женева с ее гибкими законами, банками и тайной вкладов казалась тогда всем русским самой притягательной точкой для этого. Землей обетованной. Регулярно общаясь с Франко Рицци, а иногда даже соприкасаясь с его делами в качестве неофициального переводчика, Кранцев не мог похвастаться, что приводил к нему одного за другим новых миллионеров, разве что двух-трех обычных клиентов за год, но зато поднаторел по части знаний о диком бизнесе по-русски и причинах глубокого интереса, на грани любви, ловчилы-адвоката к России. К тому же эти знания ежедневно пополнялись щедрыми сообщениями и комментариями швейцарской прессы о тех или иных перипетиях и авантюрах российских нуворишей в Альпийской республике. С ехидцей, например, подавались и смаковались подробности ареста в Женеве известного российского криминального авторитета Михася и суд над ним, выигранный его швейцарскими адвокатами, злоключения компании «Белогорнефть», якобы действовавшей в интересах замгенпрокурора РФ, ввоз через границу в Швейцарию нескольких чемоданов золота какими-то должностными лицами из Киргизии, возникновение в Женеве непонятного Центра содействия экономическому развитию Казахстана, обнаружение таможенниками невесть откуда прибывшей большой партии якутских алмазов и т. д и т. п. Не остались незамеченными также открытие в центре Женевы огромного филиала банка «Менатеп», темной компании «Андава» в центре Лозанны, а вслед за ними грибной россыпи филиалов других российских банков и компаний по всей Швейцарии («Алреа», «Сибеко», «Онексфин», «Промстрой», «Медпромэкс» и проч. и проч.). Благодаря приливу клиентов из России и стран СНГ резко в гору пошли дела у некоторых женевских торговых и развлекательных точек, в частности шикарных бутиков на престижной улице Рю дю Рон, часового магазина «Амбассадор» и популярного кабаре «Вельвет». А бесконечные сообщения прессы об открытии фирм и поисках кредитов русскими бизнесменами, приобретении ими фешенебельной недвижимости за десятки миллионов и элитных часов за десятки тысяч франков читались как захватывающие романы Дюма или Стивенсона. Возбужденно перечисляя звонкие имена и названия компаний деловых пришельцев с Востока, Франко Рицци то и дело провозглашал: «когда все устоится», он возьмет Кранцева в свою контору для контактов только с русскоязычными партнерами.
Звучало соблазнительно.
Конечно, сам Кранцев считал, что наилучшим вариантом для него был бы переход на работу в ООН, но эта перспектива пока еще только прорабатывалась и даже не вырисовывалась. Да и желающих было больше, чем нужно. Так почему бы не принять плату от заезжих чудаков за, возможно, сомнительные с точки зрения былой партийной морали, но не противоречащие законам капитализма услуги… Прощаясь в полутемном холле гостиницы «Бристоль», Петр проворно сунул Кранцеву в карман пиджака какой-то конверт.
– Пять тысяч франков под отчет, ну там угостить кого, телефон, транспорт и проч. Встретимся через пару месяцев, когда фирма будет зарегистрирована… тогда и побалакаем о деталях… А пока – бывайте, Артем, ни пуха вам в вашей Женевочке…
Оставшись один, Кранцев рассеянно нащупал в кармане конверт. Пять тысяч… под отчет… Никогда у него не было таких денег… Не бойтесь, ребята, не прогуляю, все будет тип-топ… Правда, ощущение, что можно пойти и потратить, пьянило, но надо знать трусишку Кранцева, первой тревожной мыслью которого было: бог весть откуда свалились эти бабки, надо поаккуратнее, не потратить лишнего, а не то ненароком еще пришьют дело за эдакую сумму… Но несмотря на тревогу, в душе все равно теплилось радостное ожидание грядущего укрепления материального благополучия… Неожиданное прибавление в бюджете стало для Артема только началом в череде открытий чудес-расчудес резво стартовавшего российского капитализма, решившего обосноваться и укрепиться за пределами родины.
Впрочем, чтение сообщений об освоении Женевы русскими предпринимателями быстро надоедало Кранцеву, если не огорчало – «живут же люди». Хватало своих забот. Прояснить перспективы устройства в ООН он наивно рассчитывал в разговоре с Тороповым. Не договариваясь заранее, он нашел этого рядового сотрудника ООН в его небольшом, плохо освещенном кабинете в дальнем углу третьего этажа. Нельзя сказать, что Алексей Торопов значился в списке больших симпатий Кранцева. Это была даже не неприязнь, а скорее брезгливость. Слова и жесты этого человека вызывали сомнения, а манеры казались слащаво-скользкими. Это началось не сейчас, с Тороповым они впервые встретились еще в Нью-Йорке, где Кранцев оказался по случаю очередной гуманитарной конференции, а тот тихо трудился в Юридическом департаменте. Случай свел их в продуктовом магазине, куда они, оба приглашенные в гости к общему приятелю, зашли отовариться. Кранцев быстро, долларов на двадцать, набрал в корзинку простой закусон – нарезку ветчины, орешков, каких-то овощей-фруктов – и встал в кассу. Поскольку предложения разделить расходы от спутника не поступило, он полез за бумажником, и в этот момент Торопов предложил воспользоваться его карточкой для освобождения от семипроцентного налога. Он упорно тянул карточку, вместо того чтобы предложить деньги, но Кранцев, сказав «да мелочь все это», продвинулся в кассу, расплатился и сдачу в монетках не взял. На улице Торопов подошел поближе и, приблизив свое серьезное, назидательное лицо к уху Кранцева, вполголоса произнес:
– Зря ты карточкой пренебрег… Мелочь-то она мелочь, да, может, на эти центы нашим ребятам в Афганистане пули отливали…
Крыть такое было нечем. Опростоволосился тогда Тёма, что и говорить. Потрафил, так сказать, врагам… Увидев Торопова в Женеве чуть больше года назад, Кранцев понял, что тот ничуть не изменился. Все та же манера на службу всегда облачаться в неказистый, поношенный костюм, серую рубашку со старомодным коротким галстуком, ходить медленно и чуть понуро, сгорбленно как бы под бременем мировых и житейских забот, говорить тихо, занудно, не повышая голоса, и смотреть на собеседника исподволь, уныло и безразлично. Именно таким он увидел и хорошо запомнил Торопова, когда в самой первой, ознакомительно-разведывательной беседе в Женеве тот вместо ответа на прямой вопрос о том, сколько ему осталось до конца контракта, прямо-таки запричитал:
– Ой, не поверишь, страшно хочется домой, прямо душа рвется, как ни приятно в Швейцарии, а тянет на родину, к своим, так сказать, очагам, в лес, на дачу, услышать родную речь… Завтра же собрался бы и уехал, только вот дочке надо бы доучиться, закончить школу, тогда и отъезд можно планировать…
Эта беседа состоялась уже около года назад, и уже потом, сразу после провала августовского путча, Торопов униженно просил согласия Кранцева на продление своего контракта еще на год. А тому и не к спеху было, знать бы о грядущих вскоре переменах… В конце концов, подошло время прояснить планы Торопова на отъезд.
– Привет, Алексей, извини, если побеспокоил, – негромко произнес он, войдя в кабинет Торопова.
Тот не сразу откликнулся, впившись взором в компьютер, как будто дочитывал крайне важный документ, но затем перевел взгляд на Кранцева и расплылся в приветливой улыбке.
– О, Артем, каким ветром… рад видеть… пойдем-ка выпьем кофейку… я угощаю.
Они спустились на первый этаж, пересекли двор и через шестой подъезд вошли в широкий вестибюль, где располагались бытовые службы ООН: почта, банк, турагентство, газетный киоск и бар для прессы. Кроме бара для прессы, на третьем этаже работал еще бар для делегатов. Кофе в ООН славился своим качеством и дешевизной. Заведенный ритуал служащих ООН предполагал непременное посещение кафетерия поутру, сразу или вскоре по приходе на работу, а затем бесконечные заходы туда в течение дня. Все по очереди приглашали друг друга выпить кофе, благо что затраты были невелики.
Прекрасно понимая, о чем пойдет речь, Торопов не спешил завязать разговор, он достал и медленно закурил престижную коричневую сигарету «Парламент Блэк Рашен» и выжидающе уставился на Кранцева, предоставляя ему решать проблему затравки беседы. Но Артем решил не миндальничать с этим хлыщом.
– Ну что, Алексис, как дела, какие планы по работе, когда начнем размен, мне ведь тоже надо планировать свою жизнь, – без раскачки, в лоб спросил он.
Торопов не стал тянуть резину, зная, что Кранцеву можно дать любой ответ.
– Да все вроде идет по плану, на дворе март, впереди еще полгода, время есть, в мае начну собираться.
«Ну, слава богу, дело сдвинулось с мертвой точки», – подумал Кранцев, а вслух вполне дружелюбно сказал:
– Ты не думай, Алексей, я не подгоняю, вопрос как бы предрешен, а время летит быстро, кадровики пока все оформят, такая волынка… все же переход в ООН.
«Черта с два предрешен, погоди, парень, еще не вечер», – раздраженно подумал Торопов, а вслух озвучил:
– Да не дергайся ты, Артем, было бы указание, все они оформят вовремя, не ты первый, не ты последний… ну, я пошел… остаемся на связи.
Вернувшись в кабинет, он присел к компьютеру, поиграл клавишами, вызвал уже заполненный стандартный формуляр заявления на предоставление постоянного контракта, перечитал его, поставил электронную подпись и, нажав нужную кнопку, отправил в кадровую службу, а копию – гендиректору Женевского отделения ООН И.Е. Павловскому.
Иван Ефремович Павловский, стоя у окна своего безразмерного кабинета, разглядывал огромную скульптуру в виде земного шара, воздвигнутую перед невидимой для посторонних глаз частью здания ООН, некогда задуманной как фасад, но в силу обстоятельств превратившейся со временем в свою противоположность. Высоко вознесшийся псевдофасад был повернут лицом к нисходящему в сторону озера бескрайнему газону-лугу, где время от времени паслись чьи-то забавные овечки. Газон там и сям был усеян скульптурами, подаренными ООН различными странами. Нельзя сказать, чтобы это были шедевры. Земной шар был укреплен над озерцом и был почти не виден из-за разросшихся со временем густых кустов, под которыми ютились и важно прогуливались павлины. Вокруг глобуса полоскались на ветру флаги государств – членов ООН, тоже, как и вся эта лепота, невидимые для случайных прохожих… «Надо бы перенести флаги ближе к выходу, чтобы их видели с площади Наций», – машинально подумал гендиректор. Озаренный революционной мыслью, он подошел к столу, уселся поудобнее и попросил секретаря связать его с главным инженером. Франсуаза воспользовалась моментом, чтобы сообщить боссу о том, что некий Кранцев просил о встрече с ним.
– Да, хорошо, пусть зайдет к концу дня, – сразу согласился босс. Поручив главному инженеру представить развернутое техническое обоснование о переносе флагов на аллею, ведущую к главному входу, Иван Ефремович наклонился к тумбочке стола, щелкнул ключиком и достал маленькую пластмассовую коробочку, до половины заполненную визитными карточками. Играя губами, словно что-то шепча, он принялся сосредоточенно раскладывать карточки на столе.
Людмила Пахомова, Люся, ответственный сотрудник секции обслуживания конференций. Как пробивали ее на этот пост десять лет назад. Хороший, лояльный сотрудник, симпатичная женщина. Дочь генерала, племянница члена Секретариата ЦК КПСС, хотя сейчас это и не важно, но было важно тогда. Ждет повышения, получит его в конце года, случай не трудный…
Александр Березин, Саша, редактор-переводчик в Русской секции, веселый парень, бонвиван, сын покойного Гены Березина, генерала КГБ, замгендиректора ТАСС, с которым когда-то кантовались в Нью-Йорке. Этот хочет повышения и перевода в Нью-Йорк. Тоже не очень трудный случай. Надо только сказать ему, чтобы не портил отношения со своим прямым начальником – заведующим Русской секцией. Иначе вмешательство русского гендиректора ООН на стороне рядового русского сотрудника против русского начальника будет затруднительным… слишком очевидная пристрастность.
Константин Орехов, Костя, завсектором в кадровой службе, доверенное лицо и сторожевой пес моих интересов в кадрах, можно положиться как на себя, ни шага не ступит без указания сверху, ждет повышения, это решаемо, но, наверно, в следующем году, надо только сначала убрать эту пьянчужку голландку, его начальницу…
Алексей Торопов, ну, насчет этого вроде бы договорились…
Всеволод Павлычев, Сева, надежный малый, был мне хорошим помощником в МИДе, близкий друг нынешнего министра, они вместе учились, трудится пока в постпредстве первым секретарем, ждет места в ООН. Этот случай потруднее, так просто по звонку его не сунешь куда попало, надо найти место, на которое Россия может твердо претендовать, чтобы заручиться поддержкой МИДа, а уж потом прозванивать коллегам. Надо будет прозондировать у Сайеда бен Хана, старого друга, его как раз назначили представителем Генсека ООН по Афганистану с офисом в Женеве, симпатичный такой маленький домик на лужайке рядом с новым зданием ООН… И надо осторожно действовать, ох осторожно, а то, не ровен час, найдутся желающие стукнуть Генсеку, что, мол, русский зам своих в ООН протаскивает… по блату, а на кой хрен мне это надо, самому бы досидеть и второй срок получить… Особого давления из Москвы нынче нет, все, кто надо, хотят прорваться в новые структуры власти, в большой бизнес, чтобы при бабках и начальником быть у себя дома… А в МИДе нет дураков кого-то в ООН толкать, такой царский подарок… такие деньги, разве что брата министра, так у него нет брата. Иначе просто головная боль всех пристраивать, да всех и не пристроишь, прошли те времена… нет больше у России веса… как бы Озеров с Госдепом ни братался… хорошо еще, дали мне эту Женеву… Хоть немного кудряво пожить, а то ведь могли вообще русского замгенсека прокатить… так и сидел бы сейчас заместителем министра под Озеровым, этим пацаном, своим бывшим подчиненным, помню, как еще мальчиком в отдел пришел… Cколько еще этих карточек, сколько людей, всем надо, а может Павловский всем сделать или не может – никого не интересует, хоть разорвись, одна головная боль…
В этом месте мысли гендиректора вместо того, чтобы пойти вширь и ввысь, резко вернулись на грешную землю. Он поморщился и сложил карточки обратно в коробочку. Визитки Кранцева среди них не было, но образ возник. Ах да, еще этот Кранцев Артем, как же, помню, работал такой в гуманитарном отделе в МИДе, писал еще какие-то выступления для меня, толковый малый, сейчас первый секретарь в постпредстве, тоже небось решил податься в ООН, вот только никто за ним не стоит, ну да каждому свое, ладно, пусть заходит, потолкуем о том о сем…
Где-то около шести вечера Кранцев появился в приемной гендиректора. Франсуаза всегда тепло его принимала и приветливо улыбнулась вошедшему. Это был один из редких русских, кто хорошо говорил по-французски, никогда не заискивал перед начальством, не делал вид, что заигрывает с ней, в расчете на ее расположение, держался просто и корректно, может быть, немного напряженно, все-таки гендир – большая шишка, да еще глаза выдавали некоторую иронию при созерцании торжественной суеты, обычно царившей в приемной главного лица ООН.
– Можете войти, – пригласила она, – а потом расскажете, как ваши дела.
Кранцев застал гендиректора у карты мира, закрывавшей полстены.
– Да-а, неспокойно в мире, – произнес тот вместо приветствия, как бы приобщая посетителя к глобальной политике. – Проблем все больше, а денег у ООН все меньше.
С этими словами он пригласил Кранцева сесть в глубокое кожаное переговорное кресло и разместился за столом напротив, не переставая приветливо улыбаться.
– С чем пожаловали, молодой человек?
Кранцев, которому было уже давно за сорок, смутился, но начинать с личных просьб было бы не мудро с его стороны, и он сжато, но доходчиво изложил идею детского концерта в ООН. Услышав про спонсора и поняв, что, кроме бесплатного предоставления зала, администрация ООН расходов не понесет, гендиректор улыбнулся еще шире и охотно согласился поддержать начинание и для этого встретиться с Джоном МакТерреллом на ланче в один из ближайших дней.
– Я поручу нашей культурной службе оказывать вам всяческое содействие, – закивал он, тихо радуясь простоте просьбы.
А вот вторая часть кранцевского доклада радости, похоже, у гендира не вызывала, хотя, как опытный дипломат, он постарался этого не показать и отделаться общими местами.
– Что ж, ваше стремление работать в ООН похвально, Артем Васильевич. И хорошо, что постпредство внесло вашу кандидатуру на замену Торопову. Скажу больше: замена достойная, человек вы компетентный, дисциплинированный, трудолюбивый. Организации такие люди нужны. Надеюсь, что и руководство, и управление кадров МИДа высказались в вашу поддержку…
Он наклонился через подлокотник поближе к Кранцеву, как бы для доверительного разговора.
– Скажу вам прямо, ООН переживает трудные времена… нехватка ресурсов… никакого маневра в области набора кадров, все строго контролируется из Нью-Йорка, продвижение каждого кандидата – сущая морока… Но, как вы понимаете, если ваша кандидатура пройдет сито кадровой службы ООН, я окажу ей самую горячую поддержку… уж вы можете на меня положиться в этом случае…
Конечно, Кранцев предпочел бы услышать, что гендиректор окажет поддержку его кандидатуре до прохождения фильтров кадровой службы ООН, но что возьмешь с такого важного человека, спасибо и на этом. Он вежливо поблагодарил и попрощался. У выхода из кабинета гендиректор долго тряс ему руку, приглашая заходить еще, когда понадобится, и подтвердив свою готовность отобедать с Джоном МакТерреллом.
Франсуаза смотрела на него вопросительно-сочувственно, словно ожидая сообщения о победе, но на ее повторный вопрос «Как дела?» Кранцев односложно ответил: «Все в порядке». Так у них принято на Западе, никто не поймет, если начать подробные объяснения. Интуитивно он ощущал, что ему продали тухлые яйца, но убедиться в этом пока не было возможности.
Из зеркала на Людмилу Пахомову глядела высокая, голая, вполне еще сексуально привлекательная женщина лет сорока. Так она сама себя определила. Правда, бренность увядающего тела, скрываемая на службе узкими юбками, блузками, пушапами, колготками и прочими дамскими ухищрениями, уже была видна при таком откровенном просмотре, да еще при дневном свете. Бедра начали расплываться, грудки провисают, руки в плечах, черт возьми, пухнут, несмотря на диету, животик, некогда гордость его владелицы, тоже начинает выдаваться вперед. В остальном пока все нормально: поджарые ноги, крепкие ягодицы, очаровательный изгиб спины над попочкой, мощный, выпуклый, постриженный по моде лобок, который так притягивает Луизу. В конце концов, она начальница и от нее зависит твое положение, что делать, если ей нравятся женщины. И потом она такая мастерица на ласки, чистая, душистая, изобретательная, сильная, внимательная. Ни один мужчина такого наслаждения не давал тебе за всю твою небогатую личную жизнь. За рождением ребенка, недоношенного, но родного Бореньки, последовал развод, и потом были, конечно, какие-то короткие, необязательные и незапоминающиеся встречи, какая-то неопрятная суета с подпитыми чужими мужиками, отловленными на вечеринках. Но не было того, единственного и исключительного, который только для тебя и только с тобой, долго, основательно, вкусно, виртуозно. Как Луиза. Ну, а потом, карьера в ООН требует усилий, самоотречения, надо зарабатывать деньги на жизнь с Боренькой, который уже подрос и которому нужен присмотр и материнская нежность. Тут уж не до мужиков, да и где их взять, они ищут молодых, бедовых, послушных, озабоченных, распущенных, доступных. Строгая ООН-леди отпугивает. Иностранцы – вялые козлы, наши – трусливые котяры. Разве что Кранцев, ладный, подтянутый, пружинистый, нервический. С ним, наверное, можно обалдеть от сладости. Так он в твою сторону никогда и не смотрит, о своем чем-то думает, нет поиска во взгляде, да и жена с дочкой к нему сейчас приехали на постоянно. Женщина в соку… Красотка… Скорее Березин подошел бы, активный самец, умеет ухаживать, прекрасный любовник. Помнится, с ним тебе было хорошо, да мало. Он парень заводной, ветреный, любит красивую жизнь, положиться на него невозможно, бегает от своей тухлой жены, но с опаской, у той папа все еще с органами не порвал, может и прижать. В общем, типичный б…дун, рассчитывать на него не приходится.
От определения Березина у Люси вдруг ослабли ноги, где-то внутри, в потайном месте разгорелся огонек, взгляд повело. Она прогнала неожиданное и ненужное сейчас желание. Вот еще, пусть лучше все это достанется Луизе, а ты подождешь лучших времен, когда появится свой мужик – ласковый, заботливый, жадный до конкретно твоего начавшего увядать, но еще сочного тела. Надо продолжать ждать и надеяться… Пахомова решительно вытерла тыльной стороной ладони навернувшиеся на глаза слезы.
В раскрытую балконную дверь ворвался прохладный ветерок, и женщина у зеркала зябко поежилась. Все-таки голая, а на дворе начало апреля, хоть солнечно, но жары нет. В доме напротив живут Тороповы, и при желании с их балкона на таком же четвертом этаже, ну, может быть, не глазом, а в подзорную трубу, можно было рассмотреть голую Паховому. Но с Торопова, этого хлыща, станется, тоже боится жены как огня. Хотя мужчина он привлекательный, жилистый, злой. На секунду жаркая волна толкнула ее к балкону, вот выйду какая есть на свой балкон, пусть все смотрят, не уродина. Ей безумно, до спазм в животе захотелось, чтобы кто-то увидел ее сейчас такой, как она есть, в чем мать родила. Надо будет этим летом уехать в отпуск куда-нибудь на острова, к натуристам, отвести душу, мука все время быть одетой и никому не нужной. С этой конструктивной мыслью Люся Пахомова подошла к туалетному столику и допила остававшийся джин с тоником. Чтобы взбодриться, она обычно пила виски или граппу, а чтобы расслабиться – джин или мартини, но при оказии ничего не имела против кальвадоса, рома и других имеющихся в наличии горячительных напитков, кроме вульгарной водки, даже элитного качества. Она меланхолично погремела оставшимся в стакане льдом, одним махом высыпала его в рот вместе с дольками лимона, разгрызла все это и стала медленно одеваться.
С балкона Торопова действительно можно было бы при желании рассмотреть обнаженную Пахомову, но только таких желаний у того никогда не возникало, и подобная идея ему даже и в голову не могла прийти. В его личной видеотеке, если понадобится, было достаточно крутой эротики с отборными разнузданными телками. А в голове хватало других забот. Одна из них, если не главная, – как всякий раз снова и снова пробуждать в себе влечение к обрюзгшей и неряшливой жене, чтобы поддерживать необходимую иллюзию гармоничной семейной жизни. Обнимать эти складки жира на животе и толстые ляжки. Общая неповоротливость тела и постоянная осоловелость в глазах тоже не способствовали воспламенению. Но самое обидное, что, когда вроде бы достигнут результат, о чем обычно свидетельствует некий писк жены, она отворачивается от него с таким безразличием, как будто он в чем-то провинился. А может, догадывается о его чувствах и наказывает. Конечно, для мобилизации нужна недюжинная воля, но чего-чего, а воли Торопову было не занимать с того самого момента, как щуплым аспирантом он твердо решил жениться на прыщавой неаппетитной толстушке – дочери будущего академика, директора научного института, чтобы уехать за границу. В конце концов, секс не главное в жизни. По крайней мере в его, Торопова, жизни есть вещи и поважнее: успех, деньги, благополучие, которые дают не сравнимое ни с каким оргазмом устойчивое чувство кайфа и превосходства над окружающими, всеми этими презренными середнячками, неудачниками, простолюдинами, скромнягами. Он, Торопов, однажды решил, что будет жить в комфорте любой ценой, и уже почти достиг этой цели, дело за малым. Да и цена-то невысока, подумаешь, спать с толстой, потной, занудной Ларой. В конце концов, отвращения к ней пока не наступило, женщина как женщина, не в либидо счастье. Какие-то секунды глупой суеты и быстрый финал. Как у собачек. Худо-бедно, все у них как-то получается, пусть не часто, что недодал муж, жена добирает здоровым сном, грезами, а утром – настоящее счастье: снова видеть свою дорогую мебель, посуду, коллекцию антиквариата, картин, строить планы на приобретение новых интересных и ценных предметов, садиться в классную машину и сгонять нерастраченную энергию на теннисном корте или в бассейне.
Чтобы это счастье стало перманентным, нужен постоянный контракт. И тут уж извольте, пусть Ларочкин папаня подсуетится, доченьку тоже небось хочется видеть в шоколаде, да и сам любит наведываться в Женеву – город мечты, куда даже будучи академиком в советские времена выезжал только на короткие конференции по высокому разрешению ЦК нашей партии. А кто там, Кранцев или Хренов, на пути к заветной цели – неважно, как говорится, «у кого галифе ширше, тот и главней». Пусть попробует Тороповых переиграть, кишка тонка.
Деловой ланч с гендиректором ООН добряк Джон решил заменить приватным ужином в рафинированном ресторане отеля «Ричмонд», куда он просил Павловского и Кранцева прийти с женами. Жены самого Джона, гречанки Мелины, в Женеве не было. На ее попечении находилась маленькая, но роскошная гостиница на побережье близ Салоников, и она предпочитала проводить время там, а в Женеве бывала наездами, в основном ради шопинга в дорогих бутиках и походов в казино на французской территории, в соседних Дивонне или в Эвиане.
Поначалу Кранцева смущало присутствие гендиректора ООН – никогда в своей жизни он не сидел за дружеским столом со столь высокой персоной. Но Павловский поразил всех простотой и непритязательностью в общении, а его жена Мара оказалась просто душкой – остроумно шутила и балагурила весь вечер, нажимая на напитки. В какой-то момент Кранцеву даже показалось, что с этим душевным человеком его проблема будет однозначно решена, и уж тогда он продемонстрирует свою способность быть благодарным. Света, которая впервые попала в шикарный ресторан в Женеве, сияла от удовольствия и зарделась от выпитого. Джон заказал бургундское, «Поммар» двадцатилетней давности, официанты без конца подливали тончайшее вино в большие бокалы, и Кранцеву казалось, что весь этот уютный зал, изысканные блюда и всех довольных участников ужина он видит в кино.
Больше всех доволен был сам хозяин угощения, явно польщенный знакомством и застольем с гендиректором ООН и четой молодых русских дипломатов. Вопрос о концерте как бы стал не главным, и его детали были согласованы по ходу дела. Главным стала обоюдно горячая симпатия и нерушимая дружба между видным представителем деловых кругов и видным же руководителем европейского отделения ООН, причем явно в пользу последнего. Прощаясь, тезки, Джон и Иван, уже почти братались, договариваясь о следующей встрече. Оказывается, дорогим и тонким вином тоже можно налакаться. То ли от выпитого, то ли от общей дружеской атмосферы вечера Кранцеву хотелось плакать и верить. Какие замечательные люди есть на свете, думал он, с такими ни о чем можно не волноваться. В этот момент ему было, конечно, невдомек, что простота и благодушие гендиректора по отношению к нему, маленькому человеку, означают на самом деле лишь полное безразличие к его личности. Мысли гендиректора парили не столь высоко над грешной землей, но, разумеется, не на высоте Кранцева, он просто был доволен тем, что вкусно поужинал за счет щедрого богача, и рассчитывал на продолжение отношений в обмен на предоставление этому человеку периодического доступа к своей персоне, что тому явно льстило. А между делом отчего бы не устроить и концерт, опять же за счет богатого чудака.
Мара, с ее необузданной энергией, активно включилась в подготовку концерта, что выражалось в основном в ее бурном участии в бесконечных завтраках и ланчах в компании Джона, Кранцева и других участников операции, как, например, Эвелина, жена другого зажиточного судовладельца-грека, прибывшая из Лондона и прожужжавшая всем уши о своих связях с королевской семьей, или леди Шеффер, проживающая на международных сборищах джет-сета свои несметные богатства, оставленные ей в наследство покойным мужем, бароном Шеффером, владыкой ювелирной империи. Группу замыкал лощеный, прилизанный Эдуард, сын Эвелины, подчеркнуто демонстрировавший свое аристократическое аглицкое воспитание, то бишь безупречную вежливость и невозмутимость. В его задачу входило фиксировать все практические договоренности и задачи, касающиеся организации концерта, и следить за их исполнением. Кранцеву же поручалось осуществлять связь с Дворцом Наций и Российским фондом культуры, через Светлану.
Все участники проекта охотно и приподнято являлись на проплачиваемые Джоном пиршества, иначе эти оргсобрания не назовешь, проводившиеся неизменно в отеле «Ричмонд». На робкий вопрос Кранцева, зачем устраивать столь дорогостоящие встречи в «Ричмонде», когда то же самое с успехом можно сделать в ближайшем кафе, Джон с расстановкой разъяснил ему, несмышленому, что в силу своей принадлежности к «определенному» кругу общения он «обязан» появляться регулярно в пятизвездочных местах типа «Ричмонда», иначе его собратья по бомонду решат, что дела у него пошли на спад, он обеднел и выпадает из «их» круга. Но, признаться, больше всего Джон любил проводить время в компании Кранцевых, вернее, Светы, к которой он воспылал особой нежностью, лишенной какой бы то ни было двусмысленности. Простодушная Света с ее правильным славянским лицом, ладной фигурой и чистыми помыслами откровенно нравилась простодушному Джону. Он так и сказал: без всяких задних и передних мыслей. Скорее всего, такое чувство она вызвала у богача, видимо, потому, что с самого начала восприняла его абсолютно вне контекста богатства, как обычного, сердечного и обделенного душевным теплом мужчину. Действительно, родственнички: вторая жена Мелина с ее дочкой и взрослые дети от первого брака, Роберт и Ирини, не баловали старика вниманием, редко посещали его в Женеве, но, судя по всему, усердно тратили заработанные им деньги на достижение разных менее и более дорогостоящих целей, включая регулярную смену автомобилей, игру в казино и отдых на фешенебельных мировых курортах.
Самой любимой забавой Джона были, как он их называл, «эскапады», когда он сажал Кранцева за руль своего «Бентли», сиротливо стоявшего в гараже, и они втроем вырывались «на свободу из мира богатых» в соседнюю Францию, поесть мяса, жаренного на угольях, в незатейливом ресторанчике на вздыбившейся над Женевой горе Салев, или свежевыловленных из озера карасиков в очаровательном савойском городке Аннеси в тридцати километрах от Женевы, где практически не было риска, что Джона за столь прозаическими занятиями, со столь неродовитыми спутниками увидят напыщенные члены его «круга избранных». Они дурачились со Светой, как дети, толкались, обнимались, учили друг друга нехорошим словам на русском и греческом языках, она заботливо поправляла Джону сбивающийся набок галстук, подавала расческу, когда ветер растрепывал его редкие седые волосы, или зажигалку, когда наставал черед курения, а курил Джон все подряд – от крепких «Голуаз» до редких бразильских сигар. Ей же доверялось, как бы на правах секретаря, отвечать на звонки мобильного телефона – редкой тогда еще игрушки, которую Кранцев видел впервые. Иронично глядя на эти забавы, он безмятежно улыбался и потягивал, как правило, добротное вино, заказанное сначала по просьбе Джона, а потом и по своему выбору. Волноваться было не о чем – он знал свою Свету, ее цельный, неподкупный характер и верность выбору, который они сделали недавно, оставив без движения в Москве свое прошлогоднее заявление о разводе. Хорошо, когда есть деньги, думал он, и когда можно вот так, не задумываясь, тратить их на общение с приятными тебе людьми.
Джон никогда не заговаривал с ним о личных делах. Только однажды спросил, какая у Кранцева годовая зарплата. Тот не привык к такому исчислению – хватило бы до следующей зарплаты. Услышав ответ, миллионер грустно улыбнулся.
– Надо что-то придумывать, мой мальчик, – сказал он. – Дальше так продолжаться не может. Коммунистической России больше нет, а с ней должно исчезнуть и прозябание, по крайней мере, таких образованных профессионалов, как вы со Светланой.
Узнав, что в ООН платят намного больше, он тут же решил:
– Я поговорю с господином Павловским, но сначала надо сделать концерт. А потом будет видно, не ООН, так что-нибудь другое поищем, у меня, например, жаль вот только, что ты не экономист… А что еще умеют делать дипломаты? – он лукаво улыбнулся. – Нет, нет, я уже понял, ты – не кажеби, не те повадки, а все-таки, что делать можешь?
Кранцев вспомнил про Рицци и робко ответил: устанавливать и развивать деловые контакты, вести переговоры, неважно по какому сюжету…
– Ну, уже лучше, – снова улыбнулся Джон, – ну, и сколько это умение стоит, по-твоему?
Пока еще простой советский дипломат, Кранцев никогда не слышал такой постановки вопроса применительно к себе и лишь пожал плечами: кто больше даст!
Две-три недели подготовки концерта пролетели незаметно, и день Д наконец настал. Группа юных российских талантов во главе с импозантной руководительницей программы «Новые имена» Маргаритой Михайловной Крюковой благополучно прибыла из Москвы рейсовым самолетом и была размещена в гостинице постпредства РФ, хотя Джон и был готов оплатить подходящий отельчик в городе. Вечером, к назначенному времени, через открытые северные ворота Дворца Наций к главному залу заседаний ООН потянулась кавалькада шикарных авто, неспешно высаживая у входных ступеней приглашенных ВИП-гостей, один другого именитее. Накануне, старательно, Джон и Павловский лично выверяли и утверждали составленный Кранцевым список почетных гостей. По мнению Джона, самыми почетными, разумеется, выглядели прибывшие из Лондона, «заангажированные» и проплаченные его греческими друзьями, три-четыре пары, «близкие к британской королевской семье». Для гендиректора Дворца Наций важнее было, конечно, присутствие его коллег – руководителей других международных организаций, расположенных в Женеве, а также постпредов ключевых стран при ООН, начиная с постпреда РФ. Все явились почти без исключения и заполнили первые три ряда. Выступление милых юных виртуозов из России вызвало всеобщий восторг избалованной публики, бурные аплодисменты не смолкали после каждого выступления, и поэтому концерт больше походил на важную международную конференцию. А Павловский, когда вышел вначале на сцену с приветственной речью, сиял от удовольствия, ему явно нравилось выглядеть организатором и распорядителем такого яркого и приятного зрелища, проплаченного к тому же единственным спонсором, который скромно приютился рядом с Кранцевым на краю второго ряда, чтобы легче было выходить, если позовут на подиум. Но его не позвали, имя МакТеррелла вообще никак не прозвучало, но привилегированная часть зрителей, человек сто из тысячи, собравшихся в зале, охотно проследовали после концерта в ресторан Дворца Наций на щедрый и богатый торжественный ужин. Джон тоже, в конце концов, был счастлив сидеть за столом между высокими представителями ООН и, как он считал, «посланцами британской короны». Единственное, что наивняк МакТеррелл спросил Кранцева после ужина, было, доволен ли концертом господин Павловский. Да Иван Ефремович и сам долго благодарно тряс руку греку, когда они, как только ушел последний гость, направились в бар принять дижестив. Щедрого и доброго спонсора, похоже, вполне удовлетворило рукопожатие «высокого лица», но когда, прощаясь уже за полночь, он многозначительно подмигнул Кранцеву, повернув взгляд в сторону Павловского, Артем понял, что концертом в ООН душка МакТеррелл занялся не только из любви к талантливым русским детям, а еще из симпатии к молодому русскому дипломату и его прелестной жене.
Между тем вялотекущая Конференция ООН по бывшей Югославии «плавно несла свои воды», ее участники проводили время в пустопорожних дебатах и производстве бесполезных резолюций. В перерывах по широким коридорам Дворца Наций царственно прохаживались сопредседатели – вельможные госсекретарь США и британский министр иностранных дел собственной персоной. В любом случае Конференция была задумана американцами лишь как легальный способ наконец взять под свой контроль все Балканы, поскольку взрывоопасную обстановку или «очередной бардак», возникшие там одновременно с распадом СССР, страны – лидеры ЕС, в силу непреодолимых разногласий и разницы в интересах, так и не сумели разрулить сами. Детонатором и застрельщиком развала неприсоединившейся Югославии, понятно, выступила Германия в отместку за поражения, нанесенные ей югославами в сражениях Второй мировой войны. А поскольку в те тяжелые и далекие времена усердными помощниками германских фашистов в истреблении сербов, евреев, цыган и коммунистов на югославской земле были хорватские фашисты-усташи под командованием своего фюрера Анте Павелича, их «заслуги» перед Германией не были забыты и Берлин первым быстро признал провозглашение независимости «братской» балканской страной. В ответ новые хорватские власти поспешили первым делом переименовать проспект Дружбы Народов в столице в проспект Федеративной Республики Германии (на хорватском звучит нежно – Савезна Република Немачка). Германия также взяла на себя роль верного и деятельного защитника интересов Хорватии после провозглашения независимости, особенно после того, как после ожесточенных вооруженных столкновений на территории Хорватии была провозглашена, но никем не признана Республика Сербская Краина.
Однако Кранцев тогда еще, по наивности, не вникал в геополитическую подоплеку распада Югославии, исправно выполняя свои обязанности связного между постпредством РФ в Женеве и секретариатом Конференции в лице госпожи Денгерс. У него хватало своих личных дум о будущем трудоустройстве. В качестве связного, однако, он неоднократно присутствовал на переговорах представителей постпредств РФ и США в Женеве, всегда удивляясь и недоумевая, почему российские дипломаты приходили на переговоры со своим мнением (защита братьев-сербов!), а уходили с мнением постпреда США Джеймса Арчера, знаменитого тем, что в молодые годы он, юрист и начинающий дипломат, был в составе делегаций США на Нюрнбергском процессе и Потсдамской конференции. Один из его знакомых российских участников этих переговоров, как бы в шутку, но понизив голос, сообщил, что «такие инструкции они получают лично от министра Озерова». Сугубо про себя Кранцев удивлялся также тому, почему функции связной между постпредством США и югославской Конференцией выполняла сотрудница секретариата, а по совместительству супруга американского постпреда Сьюзи Арчер. Неужели только потому, что была сексапильной каланчой, прущей как танк? Поэтому вряд ли стоило удивляться, что у американцев, как всегда, все было схвачено и заметано.
Немало времени, как и все участники Конференции, Кранцев проводил в кафетерии делегатов Дворца Наций, в пустых разговорах со случайными собеседниками обо всем и ни о чем, переглядываясь с важным видом с проходящими мимо знакомыми. Все это напоминало ему известный анекдот горбачевских времен о том, как члены Политбюро в стоящем поезде, покачиваясь, изображают движение к неизвестной цели. Среди знакомцев в последнее время к нему присаживался с кофе и заговаривал некий Джеральд Бергтон, представлявшийся всем как Джерри. Кранцев беседовал с ним из чистого политеса, не очень помня, какую организацию Джерри представляет – британское посольство, неправительственную организацию или орган прессы. Скорее всего, разведку, уж больно общительный какой-то. Разговоры с ним были ни о чем, но Джерри все чаще нажимал не на темы Конференции, а на вопросы о личном положении Кранцева, его настроении, планах на жизнь. По опыту общения с предполагаемыми сотрудниками спецслужб во Франции Кранцев испытывал интуитивное недоверие к слишком вежливому до вкрадчивости собеседнику и, как обычно в таким случаях, разыгрывал из себя простодушного дурачка.
Конференция конференцией, а родное постпредство Кранцева пока что продолжало жить по прежним, советским канонам, напряженно ожидая, поступит ли зарплата за текущий месяц или нет. Настроение было похоронным, так как никто не знал, что с ним будет в ближайшее время, но на всякий случай все готовились к сокращению кадров и скорому отъезду. Получилось же наоборот: на очередном совещании постпред Каменев объявил, что ввиду нехватки бюджетных средств текущие отпуска на родину отменяются до новых распоряжений Центра. Всем предлагается брать отпуск в Женеве, правда, отпускные, по вышеуказанным причинам, выплачиваться не будут. Слышать это было дико. Еще год назад совзагранработников под любым предлогом выпроваживали в отпуск на родину, в целях предотвращения бегства. Было строго-настрого запрещено проводить отпуск в стране пребывания и вообще за рубежом, как будто сбежать нельзя было в остальное время. И вдруг такая свобода… или наплевательство? Бегите хоть все. По правде говоря, риск был невелик. Куда убежишь, если сбережений, накопленных за время командировки, с трудом хватало на скромную жизнь на родине до следующей командировки, а на Западе едва хватило бы разве что на полгода.
Да и кому они были нужны на Западе, дикие россияне ельцинской поры! Ситуация радикально изменилась. Россия в одночасье стала «свободной» страной на пути к «демократии», и, стало быть, отпали причины для политической эмиграции, а экономическая не пройдет: и без вас хватает нахлебников и побирушек из третьего мира. Обустраивайте сперва свою страну, а потом мы посмотрим, пускать вас или нет в зависимости от счета в банке. Хотя в то время открывать счета в иностранных банках еще запрещалось и строго наказывалось, Кранцев все же собрался с духом, пересчитал купюры, оставленные ему сибиряками, и заглянул в ближайшее отделение ЮБС – Союза швейцарских банков, где ему довольно грубо объяснили, что выходцам из стран Восточной Европы, временно проживающим в Швейцарии, тем более находящимся в официальном качестве и не способным подтвердить происхождение своих денег, ЮБС счета не открывает. Он пожаловался Рицци и через неделю получил карточку своего личного счета, открытого в «Креди Суисс», куда и пристроил чужие деньги. Его распирала гордость от того, что во всяком случае теперь у него был свой счет в настоящем швейцарском банке. Оставалось лишь его чем-то наполнять, непременно чистыми деньгами, твердо решил Артем в память о папе-юристе, никогда не бравшем взяток. А еще подумал, что Швейцария – удивительно чистая страна и живется здесь лучше чистым. Перейти в ООН Артем рассчитывал в октябре-ноябре и считал, что проведенный концерт юных талантов повысил его «рейтинг» в глазах гендира и, следовательно, его шансы на контракт. А пока требовалось лишь исправно выполнять свои функции в постпредстве.
После концерта вечерние посиделки у Джона и выезды с ним в ближайшие и дальние рестораны участились. Старик искренне радовался приходу молодой русской пары, особенно ее нежной составляющей. В таких поездках Кранцев потихоньку, не без робости, осваивал управление массивным автоматическим «Лексусом», который ему доверял хозяин. Угощения, заказанные в дом из лучших ресторанов и подаваемые ласковой филиппинкой Эльвирой, были изысканными, отборное вино лилось рекой.
Говорили обо всем – о своей жизни, своих взглядах и вкусах, об истории своих стран, о православной вере. Всякий раз в этой части Джон доставал из-под воротника эксклюзивной рубашки со своими инициалами большой православный крест на толстой, как у новых русских, золотой цепочке, целовал его и правильно крестился за упокой своей матушки-гречанки. Говорили на корявом английском. В один из таких вечеров, когда Светлана отсела к телевизору, МакТеррелл наклонился к Кранцеву и, понизив голос, сказал:
– Хочу попросит тебя об услуге, Артем… Смог бы ты съездить в Москву… по моим делам… на разведку… Посмотреть, что и как, почувствовать обстановку на месте… пощупать контакты, если найдешь… Думаю открыть у вас филиал моей фрахтовой или зерновой компании. Начальные поиски могу поручить только человеку, которому доверяю… как тебе… Потом подключу своих партнеров, помощников, адвокатов… Если получится, найдем место и для тебя… Например, моим представителем по связям с российскими властями… Конечно, если захочешь… когда закончится твоя дипломатическая командировка и вы должны будете вернуться в Москву…
Голова у Кранцева не закружилась, но сердце окатило волной теплого, приятного волнения. Надо же. Добрый старик думает о нем. Настоящий друг. Простой ответ родился сам собой.
– Конечно, Джон, с радостью… Правда, пока нам не дают отпуска, но как только прояснится, охотно съезжу… Кое-какие контакты у меня, кажется, есть… Спасибо, что подумал обо мне….
