Страница 2 из 3
– Может, вернёмся?
Она сконфуженно кивнула. Да, папа прав, для обновки время ещё не пришло.
Катя со вздохом засунула куртку обратно в шкаф. Шмыгнула в кухню, подтащила табуретку к раковине и открыла кран. Вода была тёплой и приятной. Катя принесла куклу и устроила ей душ. Капли летели на платье и пол.
И вдруг она увидела, как из-под раковины медленно выползла маленькая букашка. Катя смотрела на неё во все глаза. Букашка была очень страшной, с короткими усами и множеством лапок. Катька завизжала, как будто её резали, скатилась с табурета и забилась в угол.
– Катя! Катя! Что такое?! Открой мне! – В дверь колотила и звонила тётя Валя, но Катька зашлась в крике и ничего не слышала. Она опомнилась, когда её подхватила на руки мама и прижала к себе.
– Что случилось, Катя?!
Катька, икая, показала пальцем на раковину.
– Т-там была такая м-маленькая и с н-ножками!
– Мокрицу увидела или таракана, – догадалась мама, села прямо в пальто на мокрый пол и заплакала. – Господи, я чуть не поседела! С улицы услышала крик, припустила бегом. Думала, что Катя порезалась и кровью исходит.
– А я чуть штаны не обмочила! – сказала тётя Валя.
Она тяжело опустилась на табурет, отдышалась и прохрипела:
– Ой, дай попить, Татка. У тебя святая вода есть? Как бы Катя заикой не осталась.
Через полчаса выяснилось, что заикой Катька не осталась. Она успокоилась и болтала безо всякого заикания, но лицо её перекосило, рот съехал в сторону со своего законного места.
Мама заметалась: что делать? Выходной, поликлиника не работает.
– Вези в больницу, Татка, – сказала тётя Валя. – А, вспомнила! На той же остановке бабка одна живёт, испуг лечит. Я к ней Жорку возила.
Катька спросила, не к бабушке ли они поедут, и мама ответила, что к бабушке, но к другой, не Катиной. Её одели и замотали лицо шарфом. Кате это не нравилось, а мама всё поправляла шарф и говорила, что так надо.
Бабка жила недалеко, всего в трёх остановках. Она пропустила маму с Катькой в тесный коридорчик, посмотрела и покачала головой: «Как же её угораздило?» Катька не видела, что делала бабка, только слышала шёпот и позвякивание над головой жестяной миски.
– Какое-то насекомое девочку напугало. Клопы есть у вас тараканы или мокрицы?
– Она была маленькая и с ножками, – осмелилась подать голос Катя.
Бабка кивнула и продолжила шептать непонятное. Рот и нос Катьки вернулись на место, к великому облегчению мамы. На третий день бабка сказала, что сделала всё, что могла, и ошеломила:
– А теперь обязательно в больницу, надо пролечиться.
Катька как услышала про больницу, так заревела. Поняла сразу, что ничего хорошего её там не ждёт. Раньше, когда мама говорила про больницу, всегда добавляла – «упекли». Мол, Тоньку в больницу упекли. Или: «Ешь всё подряд, не то в больницу упекут». Это слово было страшным.
– А-а-а! Я не хочу, чтобы меня упекли! – заплакала Катька.
Мама, ненатурально улыбаясь, уверяла, что упекать не будут, а только полечат. И что врачи добрые.
– А уколы делать не будут?
– Нет. Ну или чуть-чуть, как комарик укусит.
Катька не верила, и правильно, как потом оказалось.
Её привели в большую комнату, или палату, всю в железных кроватях. К одной из них, с поставленной треугольником подушкой, тётя в белом халате подвела Катьку и сказала:
– Это твоё место. Запомнишь?
Над спинкой, на белой стене, темнела пришпиленная открытка – синяя ночь, луна, звёзды. Другие кровати были заняты девчонками и мальчишками, как в спальне детского сада, только здесь никто не спал. Кто-то просто сидел, кто-то играл в лото за столиком посреди палаты, кто-то листал книжку с картинками.
Подошла незнакомая девочка в клетчатом платье, уставилась на Катьку.
– Я Оля. А тебя как зовут? – спросила она. – А что у тебя болит?
– Ничего не болит, – честно ответила Катька. – Я мокрицу увидела… такую, с ножками. А бабушка шептала-шептала, а потом сказала: надо в больницу. Меня и упекли.
– Пойдём с нами в лото играть!
«В больнице не так уж плохо», – подумала Катька и набрала картонки с нарисованными цветами.
Игра была в самом разгаре, когда пришла тётя в белом халате, взяла Катьку за руку и увела в комнату, на которой было написано: «Процедурная».
– Как комарик укусит, – сказала медсестра.
Укол был очень болезненным, и Катька заорала от души.
Потекли тоскливые дни, похожие один на другой. Вечером приходила мама, иногда одна, иногда с папой, и Катька умоляла забрать её домой, клялась, что у неё ничего не болит, в красках описывала, как тут плохо. Мама смаргивала слезу, но домой Катьку не забирала.
Однажды, когда Катя с мамой сидели в коридоре, подошла медсестра в белом халате и улыбнулась:
– Укольчик сделаем?
Катька с надеждой посмотрела на маму: уж она-то защитит! Но мама только нерешительно кивнула. Сердце у Катьки ёкнуло, такого предательства она не ждала.
Медсестра отвела Катю в процедурную, долго смотрела что-то в журнале, водя авторучкой по столбцам фамилий, и сказала:
– Иди к маме, тебе сегодня не надо.
Уф-ф… Это было счастье.
Скоро наступит девчачий праздник – 8 Марта. Галина Аркадьевна принесла цветную бумагу и показала всем, как надо вырезать бутончики тюльпанов, листочки, вазочку и как подписать открытку.
Катя, высунув язык от усердия, обвела картонный тюльпан, вырезала бутончики и наклеила на сложенный пополам белый альбомный лист. Лучше всех у неё получились тюльпаны. Она и Гуле помогла, своей садиковской подружке. У Гули две чёрные-пречёрные косички и такое лицо, будто она загорела, хотя на улицах ещё лежит снег.
Катя полюбовалась на открытку – красиво! – и подписала её. Получилось даже лучше, чем у Галины Аркадьевны. У той была нарисована просто цифра восемь и «марта».
Гуля заметила, как замечательно Катька сделала надпись, и тоже захотела украсить подарок.
– И мне подпиши!
А что, Кате не жалко.
– Как зовут твою маму? – спросила она.
– Тансылу.
Катька расширила глаза:
– Я такое слово не умею писать.
– Напиши так же, как у себя, – нашлась Гуля, и Катя с удовольствием вывела: «с 8 марта мама ната».
Гуля вынула из кармашка платья белый комочек, похожий на мел, и стала его грызть.
– Это курт, – сказала она, – попробуй, моя бабушка такой делает, очень вкусно.
Катька ожидала, что курт будет сладким, а он оказался кисло-солёным и твёрдым.
– Нравится?
– Угу, – ответила Катька, хотя глаза у неё на лоб полезли.
Вечером она поделилась с мамой садиковскими новостями. Серёжка выпил два стакана компота и во время тихого часа описался. Все над ним смеялись, и Катя тоже… И ничего не стыдно. Серёжке обзываться не стыдно, а ей смеяться стыдно? Он противный и всегда девочек обижает. Гуля приносила курт, только он Кате не понравился.
– Какой ещё курт? – подняла тонкие брови мама. – Курт – это немецкий дяденька, имя такое.
– Нет, не дяденька. Это солёное и кислое, совсем невкусное. Ты, мам, не покупай курта.
– Не буду покупать курта. Давай доедай борщ.
Катя любила конфеты и не любила борщ, а мама не понимала, как можно не любить борщ. Ведь в нём всё такое полезное. Варёная морковка, лук, свёкла и капуста.
– Посмотри на Гулю, – сказала мама, – у неё щёки из-за спины торчат, такая она красивая. Вот бы ты у нас была пухленькой и ела всё подряд. Я плачу от зависти вот такими слезами, когда смотрю на упитанных детей. А у тебя ножки-ручки как спички.
Катька посмотрела на свои руки – обычные, совсем не спички.
Папа за Катьку заступился:
– Натусик, не надо Кате быть как Гуля. Она у нас маленький Зяблик.
Зябликом Катьку стали звать после утренника в садике. Все изображали разных птиц, и Кате достался зяблик.
– В общем так. Пока всё не съешь – из-за стола не выйдешь! – нахмурилась мама.
Катьке это привычно. Её и сердитая нянечка Светлана Ивановна оставляла за столом на весь тихий час. Странно: бледненькая большеглазая Таня из Катиной группы ела ничуть не лучше, но её никто не пытал холодным рассольником.
Мама с папой ушли в комнату, и Катя осталась один на один с борщом. Она тихонько сползла с табуретки и подошла к окну. Во дворе гуляли ребята, и Валерка пускал кораблик по мутному ручью. Катька вздохнула, задёрнула занавеску и покосилась на тарелку.
Шёл второй час поединка между борщом и Катей. Она жалобно всхлипывала, слёзы капали на цветастую клеёнку. Борщ был холоден и, кажется, начал покрываться инеем. К их компании присоединился ремень. Он ничего не делал, висел себе на дверной ручке, впрочем, очень красноречиво висел. Впечатляюще. Мама думала, что он добавлял Катьке аппетита.
– Мам, я больше не хочу…
– Кому сказала!
Папа зашуршал газетой. Пришёл в кухню, налил себе компот.
– Сидишь?
– Сижу, – вздохнула Катька.
– Давай сюда, – тихо сказал папа и быстро съел несколько ложек, морщась и бормоча: «Совсем остыл… какая гадость ваша заливная рыба!»
Катька не поняла: при чём тут рыба?
– Ну вот видишь, почти всё съела, – громко, чтобы было слышно в зале, сказал папа. – Быстренько прикончи и иди играй, ведь два часа сидишь.
Катька бы рада, но… Какой жестокий человек выдумал этот варёный лук, морковь и капусту, от которых тошнит и хочется плакать. Ведь ничего на свете отвратительнее не придумаешь, у Катьки не получалось, как ни старалась она напрячь воображение. Кто выдумал манную кашу со склизкими комочками, застревающими в горле, или мясо с жиром? Зачем в пельмени и салат надо непременно добавлять лук? Для того, чтобы он мерзко хрустел на зубах у ничего не подозревающей Катьки.
– Натусик, оставь её в покое, – не выдержал папа и забрал ремень. – Захочет есть – попросит.
– Когда она просила? – возмутилась мама.
– А ты не клади в блюда лук.
– Ну да, конечно! А ещё не класть морковь, перец, капусту, фасоль, свёклу и картошку! Ребёнок должен питаться правильно. Я все глаза выплакала…
– Подрастёт, пойдёт в школу и будет уплетать всё подряд, – сказал папа.
Вот правильно он заметил. Записать бы эти слова на стене, чтобы мама читала время от времени.
– Ну что? Доела? – спросила мама и посмотрела на тарелку. – Ладно, иди…
На музыкальных занятиях Катя репетировала – пела песню про бабушку, а все остальные ей подпевали. Голос у Кати был звонкий, как колокольчик, Мария Николаевна всегда её хвалила и на праздниках доверяла петь в одиночку, это называлось – солировать.
Катя пела:
Много у бабушки с нами хлопот.
Варит нам бабушка сладкий компот.
Теплые варежки может связать,
Сказку веселую нам рассказать.
Мелодия у песни была очень грустной, и Катя жалела бабушку. Она старенькая, полежать хочет, у неё и голова кружится, и ноги болят, а тут возись, компоты вари. Первый куплет Катя ещё терпела, а на втором её голос начинал подрагивать.
Трудится бабушка целые дни.
Бабушка, милая, сядь, отдохни!
Мы тебе песенку эту споём.
Дружно мы с бабушкой милой живём.
– Молодец, Катенька, – похвалила музыкантша Елена Петровна. – Вырастешь большой, поступишь в консерваторию, я приду к тебе на концерт и всем буду говорить: «Это моя воспитанница».
Катя не знала, что такое консерватория. Наверно, это большая консервная банка. Зачем туда поступать? Нет, Катя не хочет в банку, хотя петь любит. Вот эта песня про коня ей особенно нравится, ничего, что она непонятная. «На-деж-да, мой конь подземной…»1 Она представляла белого коня с длинной гривой, бегущего под землёй в темноте.
Или вот ещё странное слово – роддом, которое Катька часто слышала от взрослых. Она думала, что роддом – это родной дом, только коротко, и всем говорила: «Я после садика пойду в роддом». Мама услышала, засмеялась и объяснила, что это больница.
Ещё Катька любит сочинять стихи. У неё уже получается, вот, например, красивые:
Нарисую солнце я, траву на лугу,
Нарисую я себя и сестру свою.
Неохота рисовать атомные мины,
Нарисую лучше я мирные картины.
Хорошие стихи, мама хвалила. Потому что она совсем стихи писать не умеет. Катю немного смущала маленькая ложь: сестры-то у неё не было, и, по правде сказать, она придумалась для рифмы. Но это сейчас сестры нет, а потом вдруг появится? Так всегда бывает. Вот у Алёнки не было-не было сестры, а потом раз – и появилась Машка. Она только спит и кричит, потому что маленькая. Потом перестанет. Так вот, если сестра появится у Кати, то и вранья уже не будет.
…Сегодня праздник, 8 Марта. То есть, ещё только шестое марта, но все притворяются, что восьмое, потому что утренник пройдёт сегодня. Мама нарядила Катю в красивое голубое платье. Оно шёлковое, гладкое, всё переливается, а когда Катька кружится на месте, то и пышная юбочка поднимается и тоже кружится. Это значит, платье хорошее.
До утренника ещё прошло много ненужных и скучных вещей: зарядка, мытьё рук, завтрак (каша манная с комками и лужицей жёлтого масла). Потом разрешили немного поиграть. Катя боялась измять красивое платье, чинно села на низенький стульчик и так просидела, пока Галина Аркадьевна не велела строиться и идти в музыкальный зал.
В зале было очень красиво. На стене висела огромная восьмёрка и гроздья разноцветных шариков, на шторы Елена Петровна прилепила бумажные цветочки. Среди чужих мам Катя увидела бабушку. Она сидела в своём парадном платье с завитушками. И губы у неё были накрашены, а на шее блестели бусы.
Сначала Серёжка вышел на середину зала и прочитал наизусть стих:
В марте есть такой денёк
С цифрой, словно кренделёк.
Читал он шёпотом, себе под нос. Галина Аркадьевна ещё слышала, а остальные – нет. Как обзываться, так голос у него громкий, а как стихи читать, так мямлит. Но Серёжке всё равно хлопали, добрые все потому что, и мама его сидела довольная и улыбалась. Потом другие девочки и мальчики рассказывали стихи и пели хором песню про милую мамочку.
– Ребята, давайте поздравим и наших бабушек! – поднялась Галина Аркадьевна. – Сейчас Катя Новикова споёт песню, которая посвящается всем бабушкам.
Катя зарделась, вышла вперёд и запела под музыку: «Много у бабушки с нами хлопот…» – и вдруг увидела, что у бабушки покраснели глаза, она начала искать в кармане платочек.
Катя запнулась. У неё почему-то защипало в носу. На словах «сказку весёлую нам рассказать» её голос задрожал, как будто сказка была не весёлой, а грустной, когда в конце все умирают.
«Сказку весё-олую нам рассказа-ать», – подтягивал хор.
Бабушка плакала и вытирала платочком глаза и нос. На втором куплете Катька не выдержала и разревелась в голос.
По рядам мам пробежал шепоток.
– Что случилось, Катя? – всполошилась воспитательница.
Катька размазывала по щекам слёзы:
– Б-бабушку жалко-о-о….
Галина Аркадьевна стала Катьку успокаивать и говорить, что бабушка из песни не настоящая, а так просто. И чтобы Катька начала со второго куплета ещё раз.
Катя судорожно вздохнула, посмотрела на музыкантшу Елену Петровну и начала:
– Тру-удится бабушка целые дни… Ы-ы-ы-ы!
Хор допел песню уже без Кати.
Галина Аркадьевна принесла из кладовки большущую коробку. Внутри, в квадратных ячейках, сидели маленькие деревянные матрёшки размером с палец. Их было очень много.
– Сегодня, ребята, мы научимся считать, – сообщила воспитательница и раздала каждому по несколько матрёшек.
Они оказались все одинаковые: глянцевые, пахнущие деревом и лаком, в красных сарафанчиках, украшенных цветами, в жёлтых платочках с какой-то чёрной загогулиной на темечке. У Кати дома были три таких же матрёшки, с такими же отметинами, и она думала, что загогулины так просто, а оказалось, у всех матрёшек есть. Наверно, им положено.
– Какие красивые, – сказала Гуля, покосилась на Галину Аркадьевну и прошептала Катьке: – Давай украдём!
– …два, три, четыре, – считала воспитательница.
Катька вытаращила глаза. До сих пор ей вот так запросто не предлагали ничего украсть.
– Зачем украдём?
Гуля состроила гримасу:
– Чтобы играть.
– Не хочу, у меня дома есть такие. Три штуки.
– А у меня нету.
– Один плюс один… сколько будет?.. Правильно, два, – сама спрашивала, сама же и отвечала Галина Аркадьевна.
Катя подвинулась ближе.
– Скажи маме, пусть тебе купит.
– Она не купит… Давай украдём, Катя, – зашептала на ухо Гуля, – тебе-то хорошо, у тебя есть матрёшки, а у меня ни одной.
– Я не хочу.
– Какая же ты подружка после этого? Ну давай, ну дава-ай…
– Боженька ушко отрежет, – подумав, сказала Катька.
Гуля фыркнула:
– Я в гостях у одной тётеньки была и пупсика своровала, ничего мне не отрезали.
Катя уставилась на Гулины неотрезанные уши, торчащие из-под чёрных косичек, и покачала головой.
– Всё равно не хочу.
Гуля обиделась, забубнила:
– Катька дура, хвост надула…
– Кто обзывается, тот сам так называется.
– Вот у тебя три матрёшки. Так? – прищурила глаза Гуля.
– Так…
– Одну украдёшь, и будет у тебя четыре матрёшки.
Жаль, что Галина Аркадьевна не слышала, как здорово Гуля научилась считать. Четыре матрёшки лучше, чем три, но брать чужое Катька всё равно не хотела.
– Мы потом отдадим, Галина Аркадьевна не заметит, – напирала Гуля.
Она отодвинулась, надулась, посмотрела сердито:
– Ладно-ладно, Катенька. Не хочешь – как хочешь. Тогда я с тобой играть не буду!
Катька вздрогнула. И правда, Гуля обидится и не будет с Катей играть. И ещё других девочек подговорит, чтобы с ней не дружили.
Она заколебалась и согласилась нехотя:
– Ладно… только одну.
Ей представилось, что сейчас с грохотом расколется надвое потолок с люстрами, в щель протиснется боженька с огромными ножницами и закричит громким голосом: «Где тут Катя Новикова?! А ну, подавай сюда своё ухо, сейчас я его отрежу!»
Ничего подобного не произошло, но легче Кате не стало, а, наоборот, сделалось в груди тяжело и противно.
– Ребята, сдаём матрёшек, – сказала Галина Аркадьевна.
Все столпились вокруг её стола, совали матрёшек в гнёздышки. Трёх не хватало.
– Кто не вернул матрёшек?
Все загалдели, что вернули. Катя покраснела, даже уши заполыхали. А Гуля ничего, не красная сидела.
Стали искать под столиками, и Катя с Гулей тоже. Вот он, хороший момент, чтобы вытащить матрёшку из кармана и крикнуть: «Я нашла, Галина Аркадьевна!» – но Катя этого не сделала.
– Если кто-то из вас взял, верните, ребята. Эти матрёшки для того, чтобы вы научились считать, – попросила воспитательница.
Все переглядывались и молчали, только кто-то из девочек сказал: «Если бы я взяла, то я бы отдала». Катя посмотрела на Гулю, та равнодушно уставилась в окно, теребила кончик косы.
Матрёшка перекочевала в карман Катиной куртки, и мучения продолжились. «Поиграем и отдадим»… Наврала Гулька. Катя не то чтобы поиграть, даже достать эту краденую матрёшку не смела. Вдруг мама увидит и спросит, а ответить Катьке будет нечего.
Зачем она поддалась на уговоры Гульки и взяла садиковскую матрёшку? Ведь и со своими тремя почти не играла. Завтра же надо вернуть. Ну и пусть Гулька не будет с Катей дружить, не очень-то нужна такая подружка!
Матрёшку требовалось перепрятать. Курточку мама могла внезапно взять постирать или замыть пятно, а перед этим проверить карманы, не напихала ли Катька в них какого-нибудь мусора. Засунуть в шкаф с игрушками? Нет, ненадёжное место: вдруг мама прямо сейчас захочет навести там порядок и найдёт матрёшку? Хоть все они одинаковые, даже загогулины на голове, но вдруг мама как-то угадает, что именно эта краденая.
Обувь показалась Катьке самым подходящим местом, почти как сейф, где деньги хранят. Она спрятала матрёшку в носок сапога и успокоилась. Потом пошла купаться с корабликом и куколками, потом легла спать, и злосчастная матрёшка совсем вылетела у неё из головы.
Утром, когда пришла пора надевать курточку и отправляться в садик, Катька вспомнила про матрёшку. Как обувать сапоги, когда она притаилась в носке?
– Быстрее, опоздаем, – торопила мама, – чего ты копаешься?
Катя вздохнула, взялась за левый сапожок, в котором не было матрёшки, и надела его. Очень медленно взяла правый, сунула ногу и сморщилась: сапог не налезал.
– Ну что такое? – повернулась мама. – Дай сюда.
Она сунула руку в сапог и достала матрёшку, посмотрела с удивлением:
– Откуда она?
Катя молчала, и мама догадалась, что матрёшка эта не Катькина, зачем бы тогда её прятать?
– Где ты взяла?
Катька зашмыгала носом:
