Перейти к содержанию

Пятое Октября. Книга, написанная опером

Автор:

4,5 20+ оценок читателей Рунета
Категория
Современная русская литература
Издательство
Издательские решения
ISBN
9785006023567
Возрастное ограничение
18+
Обновлено
13.11.2026

Аннотация

«Пятое октября» — сборник рассказов, посвященных будням сотрудников полиции. Автор вспоминает свою работу в МВД на рубеже девяностых-нулевых годов, делится тонкостями оперского мастерства, вспоминает своих учителей в профессии. Да, говорит он, работая в полиции, ты каждый день сталкиваешься с изнанкой жизни, что делает службу еще более тяжелой. И только вера в торжество справедливости и необходимость борьбы со злом помогает автору много лет оставаться преданным делу, которому он служит. Книга содержит нецензурную брань.

Читать «Пятое Октября. Книга, написанная опером» — Александр Кириллов онлайн

Страница 2 из 3

Было бы не так обидно слышать эти слова, если бы я всю последнюю неделю занимался чем-нибудь, кроме розыска украденного сахара, не говоря уже о щипании девок и потягивании пивка.

Есть выражение, что от опера должно пахнуть водкой и по́том. Не скажу ничего про водку, но вот то, что от меня всю последнюю неделю не просто пахло, а уже, наверное, воняло по́том, – это точно. Потому что я, как челнок, мотался по раскаленному асфальту района в поисках похищенного сахара. Я уже, грешным делом, начал думать: хоть бы на моем участке побыстрее какое-нибудь другое преступление совершилось, чтобы Комар отстал от меня наконец с этим проклятым сахаром. Но как назло, в криминогенной обстановке района стоял полный штиль.

– А сколько сейчас сахар стоит? – присоединились к нашему диалогу находившиеся в кабинете Комара остальные опера. Все они были старше меня по возрасту и званию.

– Не знаю, – ответил Комар. – Вон у нас специалист по сахару сидит. – Он кивнул в мою сторону. – У него надо спросить. А зачем это?

– Да нет, просто на следующей неделе зарплата. Может, Кириллов купит пару мешков да и отнесет детям. Ха-ха-ха! – залились смехом опера.

Здесь я сделал то, что категорически запрещают делать правила субординации: я встал со своего места и, не дожидаясь окончания совещания, вышел из кабинета начальника уголовного розыска. Быстрыми, резкими шагами покинул здание отдела милиции.


Естественно, рацион дошколят нисколько не пострадал от пропажи двух мешков сахара. В тот же день их списали и заказали новую партию, но все эти подколки Комара, да к тому же присоединившиеся к нему остальные опера, словно взорвали меня изнутри. Я шел, буквально закипая от злости. Вот-вот – и она, казалось, закапает у меня из ушей. Да, я мог бы сейчас включить режим саботажа и каждый вечер с непроницаемым лицом класть на стол Комара формальную справку о проделанной работе, по факту же вообще не продвигаясь на пути к раскрытию преступления. Характер у меня, если перейти со мной грань, тоже не сах… – тьфу ты, прицепилось слово. Но Комар, человек в два раза старше меня, умудренный жизненным опытом, эту грань внутри меня почувствовал и, дойдя до нее, все же ее не перешел. Своими подколками он словно нажал во мне до отказа педаль газа, и, гонимый злобой, я понесся искать эти уже ставшие для меня треклятыми мешки. Общественным транспортом я решил не пользоваться, а немного сбить с себя спесь, пройдя быстрым шагом половину района.

Немного успокоившись, я решил, что надо перво-наперво расширить границы поиска. Не ограничиваться примыкающими к детскому садику домами, а начать отрабатывать подучетный элемент, проживающий в соседних домах. С этой мыслью я как раз таки и подошел к одному из этих домов. На лавочке, стоящей возле одного из подъездов, я заметил одиноко сидящую в пустующем дворе Мальвину – пьющую женщину средних лет со вставными металлическими зубами. Хоть двор и был пуст, но все же посреди улицы я не стал разговаривать с Мальвиной.

– Пойдем-ка зайдем в подъезд, пошептаться надо, – сказал я, поравнявшись с лавочкой.

Мальвина зашла в ближайший подъезд. Я, выждав паузу, оглядевшись и убедившись, что за мной никто не наблюдает, проследовал за ней.

– Слушай, Мальвин, ты в последнее время про сахар ничего не слышала? Тут, понимаешь, сахар из детского садика украли.

– У бедных деток? Как же они теперь чай будут пить без сахара? – словно сговорившись с Комаром, иронично посокрушалась обладательница металлической улыбки.

– Не до шуток, Мальвин, – сказал я, переходя на шепот в панельном колодце подъезда.

– Дай припомню, – сказала Мальвина и закусила губу. – Ты знаешь, я про сахар ничего не слышала, но вот попробуй в соседний подъезд зайти в квартиру на девятом этаже. Ну, ты должен ее знать.

– А что, там сладкоежки завелись?

– При чем здесь сладкоежки?

– Ну я же сахар ищу?

– А при чем здесь сладкоежки? – повторила Мальвина. И посмотрела на меня взглядом, каким можно было бы посмотреть на профессора математики, уличив его в незнании таблицы умножения. – Самогонку там хлещут уже неделю. Сама у них пила.

Ах ты, черт! Почему же мне, интеллигентному молодому человеку, никто из старших товарищей, включая Комара, за целую неделю не объяснил прописную истину?! А может, Комар хотел, чтобы я сам до нее дошел?

Я привык видеть сахар у себя на кухне в фарфоровой сахарнице. Еще видел, как в моем детстве бабушка килограммами высыпала его в стоящий на плите таз с ягодами, когда варила варенье. А сейчас, придя на службу в УГРО, окунувшись в мир асоциального элемента, мне следовало бы знать, что в этом мире дармовой сахар – это прежде всего… САМОГОНКА! А не приятная вкусовая добавка в чай.

– Спасибо за совет, Мальвин.

– Должен будешь.

– Сочтемся! – крикнул я Мальвине, выбегая из подъезда.

– Ищи самогонщицу! – крикнула она мне вслед. – Найдешь самогонщицу – найдешь и свой сахар!

* * *

У квартиры, расположенной на последнем, девятом этаже панельного дома, не было двери. Точнее сказать, дверь была, но давно снесенная с петель. Она висела не на своем родном месте в дверном проеме, а стояла прислоненной к подъездной стене. И не убирали ее далеко от квартиры, наверное, только потому, чтобы не отвечать каждый раз на вопрос: «Где у вас дверь?»

Квартира встретила меня резким смрадом, ударившим в нос с порога. Окна в квартире были закрыты. На кухне горел небольшой факел газа на кухонной плите. В таких квартирах газ никогда не выключают – здесь знают цену спичек.

В квартире воняло дешевым, кустарного производства, спиртным, перегаром и запахом немытых человеческих тел. Я прошел в комнату. В ней на полу лежали несколько храпящих, находящихся в стадии скотского опьянения мужских, но больше казавшихся свинячьими тел. Одно такое тело лежало в коридоре. На единственной находившейся в квартире кровати лежало полностью обнаженное женское тело. Вокруг таза этой женщины разводами высохло желтое пятно – она, похоже, обмочилась во сне, а затем эта влага испарилась в душной квартире парами, что только добавляло и без того нестерпимой вони. Мой съеденный утром завтрак начал подниматься по пищеводу обратно и был готов уже вырваться наружу. Я подбежал к окну, распахнул его до конца и сделал несколько жадных глотков горячего, но все же свежего воздуха. Отдышавшись и дождавшись того момента, когда уличный воздух хоть немного разбавил царящую в этой квартире вонь, я перевел свой взгляд на лежащее на кровати женское тело. Глядя на него, я почувствовал отвращение и мерзость от своего восприятия этого. Не потому, что тело было болезненно высохшим. Не потому, что оно было не по возрасту дряблым. Не потому, что в подмышках и в том месте, которое у женщин, ведущих порядочный образ жизни, видят только их мужья или постоянные половые партнеры, была густая неухоженная растительность. А потому, что обладательницу этого тела, хозяйку квартиры, я… знал.

Кого из тех, с кем мы вместе учились в одной школе, кроме своих одноклассников, мы помним спустя несколько лет после выпускного? Шантрапу, державшую в страхе всю школу, если таковая в этой школе была. Активистов, выступавших на всевозможных представлениях и школьных вечерах, если таковые активисты в школе были. Хороших спортсменов, бравших для школы медали на городских и республиканских соревнованиях, если таковые спортсмены в школе были. Но есть категория учеников, которая присутствует в каждой школе. Это отличники.

Она была старше меня. На школьных линейках ее часто вызывал к себе улыбающийся директор и вручал ей очередную грамоту за завоеванное первое место на городской или республиканской олимпиаде.

Громким и бодрым голосом директор в очередной раз объявлял ее гордостью нашей школы. Говорил, что она вообще молодец и что всем надо брать с нее пример. Она краснела, стыдливо улыбалась и, робко поблагодарив его, немножко приседала, делая этим как бы небольшой аристократический реверанс.

Так продолжалось до того момента, пока она не закончила школу. А потом что-то случилось с ее матерью и отчимом. А потом что-то начало случаться с ней самой. Она покатилась, а потом и вовсе полетела в какую-то пропасть. Летела до того момента, пока не оказалась лежащей пьяной и голой в луже собственной мочи, где пребывала и сейчас.

Так довольно часто бывает, что тот, от кого мы ждем как минимум Нобелевской премии, оказывается стоящим в домашних тапочках, с трясущейся рукой, возле ближайшей к его дому пивной. С надеждой, что в эту трясущуюся руку накидают несколько монет. И если эти монетки там оказываются, этой же трясущейся рукой вливает в себя бутылку самого дешевого пива. А другой, на кого бы никто не поставил в начале пути, – в шикарном костюме, с элегантно завязанным галстуком смотрит на нас из салона дорогого авто или с высокой трибуны. Если сказать про жизнь, что она просто сложная штука, это значит обидеть ее и вообще ничего про нее не сказать.

Под гремящий храп свинячьих тел я приступил к визуальному осмотру квартиры. На одной из стен было большое прямоугольное пятно, тон обоев на котором отличался от остальных. Было понятно, что здесь когда-то висел ковер. Пустые полки серванта – здесь когда-то стояла хрустальная посуда. Пустые гардины – на них когда-то висели занавески. Нет, эта квартира не подверглась налету бандитов, вынесших из нее все имущество. Из таких квартир вещи выносят сами хозяева с целью обменять их на бутылку дешевой суррогатной жидкости.

Я прошел на кухню. Там на полу стояла целая батарея пустых грязных и липких бутылок. Их количество для одновременного нахождения в одном месте было велико. Сколько бутылок зараз берет компания? Пять-шесть. А такое количество бутылок самогонки можно было получить за что-то большое. «Может, за два мешка сахара?» – подумал я.

Вообще, когда пьянка в одном месте продолжается длительное время, довольно часто она заканчивается каким-нибудь ЧП. Доведя себя до животного состояния неумеренным употреблением алкоголя, некоторые люди перестают отдавать себе отчет в своих действиях. Сейчас эти храпящие люди были именно в таком состоянии. Будить их и доставлять в отдел просто не было смысла. «Да никуда не денутся, – подумал я. – Я все равно их всех знаю. Продолжим осмотр».

Одна бутылка самогонки была не начата. Наверное, на нее у компании просто не хватило силенок. Вместо пробки в бутылке была бумажная затычка салатового цвета. Я достал ее и развернул. Это была по диагонали разорванная обложка школьной тетради. По надписям, которые она сохранила на себе, можно было сделать вывод, что тетрадь принадлежит, а точнее, принадлежала ученику одной из школ в нашем районе, класс был «Б». Отрывок на самой нижней строчке титульного листа включал в себя буквы «…ения». «„Ксения“, – составил я у себя в голове. – Или „Евгения“».

Если тетрадка принадлежит дочке или внучке самогонщицы, значит, я сейчас пойду в эту школу, выпишу всех Ксюш и Жень из классов «Б». А уж из этого-то списка я наверняка быстро найду адрес торгашки кустарным алкоголем.

Находившихся в квартире пьяных спящих мужчин я решил не будить. «Никуда не денутся. Все равно я всех их знаю», – снова подумал я и направился в школу.

Несмотря на лето, там было оживленно и, самое главное, на месте оказалась директриса. Она-то и привела меня в учительскую, где разложила передо мной все классные журналы за последний год. Я объяснил ей, что мне нужны все девочки по имени Ксюша и Женя, учащиеся в данной школе в классах «Б». Начал листать журналы и составлять список.

– Чем девочки-то наши провинились? – спросила меня директриса.

– Ничем, – ответил я. Положил перед ней обрывок обложки школьной тетради и пояснил, кого я ищу.

Изучив обрывок, директриса очень удивилась:

– А зачем вам девочки?

– Ну вот же, смотрите: «…ения».

– Молодой человек, вы сами-то школу давно закончили?

– Ну-у-у-у, не так давно, – смущенно ответил я.

– Кто ж тетрадки в именительном падеже подписывает? Вам не девочек надо искать, а мальчика. Мальчика Женю. Евгения. Знаете, давайте сделаем так. У нас с прошлого года в школе ввели новую должность – социальный педагог. Она сейчас как раз на месте. Молодая инициативная девушка. Я направлю ее к вам на помощь. С ней, я думаю, Женю этого вы быстро найдете.

– Это Румянцев Женя! – недолго разглядывала обрывок тетрадной обложки социальный педагог. – Да, это его почерк. Из неблагополучной семьи. Я столько раз пыталась проверить его бытовые условия! Но никогда не могла попасть к ним домой. Меня просто не пускала его мать. Я поговорила с соседями и выяснила, что такое «затворничество» объяснимо тем, что мать его торгует самогоном. Вот она-то вам, наверное, и нужна.

Я поблагодарил девушку и попросил телефон. Чтобы штурмовать адрес самогонщицы, все-таки нужна была помощь.


Через полчаса я вместе с подошедшим ко мне на помощь опером, татарином Фанилем, стоял возле располагавшейся на первом этаже дома квартиры самогонщицы. Звонить в дверь бесполезно. Иногда проникнуть в квартиру, в которой торгуют самогоном, потруднее, чем ворваться в притон к наркодилеру. Если она поймет, что к ней пришли из милиции, – забаррикадируется в квартире. Будем выкуривать ее оттуда часами. Поэтому мы решили вначале осмотреть окна квартиры и балкон, выходящий на противоположную сторону дома.

Несмотря на жару, в окнах были лишь чуть-чуть приоткрыты форточки, а вот зато с балконом нам повезло. Все из-за той же жары хозяйка квартиры нарушила «меры безопасности»: балкон и дверь на него были открыты.

– Рискнем?

– В прокуратуру затаскают.

– Если сахар там – победителей не судят. Как-нибудь отпишемся.

– Давай, – согласился Фаниль и подставил мне сложенные вместе ладони.

В одно движение я запрыгнул на балкон и сразу же затащил за собой Фаниля. Через мгновение мы уже были в квартире.

– А-а-а! – истошно завизжала самогонщица. – Грабят! Милиция!

Я ткнул ей в лицо бордовую корочку.

– А-а-а-а! – завопила она еще сильней.

Не обращая на нее внимания, мы принялись обыскивать квартиру в поисках сахара. Что было делать, признаться, проблематично. Все три комнаты, за исключением спальных мест, были завалены вещами. Чего тут только не было: бывшие в употреблении старые люстры, чайники, хрустальные вазы, столовые наборы, чайные сервизы, лыжи, детский велосипед, несколько телевизоров, оленьи рога и многое другое.

Не у всех приходящих за самогоном были деньги, многие несли просто вещи из дома. Самогонщица брала всё. Возле входной двери стояло бесчисленное количество бутылок. Как наполненных отравой, так и пустых. Рядом с ними располагались стакан и стеклянная дешевая рюмка – тем, у кого не хватало денег на полноправную бутылку, самогонщица отпускала на розлив.

Я стал рыскать среди вещей.

– Подожди, – сказал Фаниль. Подошел к дивану и поднял его – внутри дивана лежали два мешка с сахарным песком с бирками «ДОУ №__». – Давай понятых.

Оформив изъятие сахара, мы взяли с собой самогонщицу и привезли ее в отдел. Я думал, что под гнетом доказательств она сразу расскажет, кто и когда принес к ней сахар. Но она оказалась еще той прожженной штучкой. Сидела и, вытаращив глаза, буравила ими меня. Иногда от злости начинала жевать свои вульгарно накрашенные ярко-красной помадой губы.

– Откуда сахар?

– Купила в магазине.

– Подойди сюда. Посмотри. – Я показал самогонщице нашитые бирки на мешках. – С такими бирками мешки в магазинах не продаются. Их со склада сразу развозят по школам и садикам.

– Значит, ТЫ.

– Что – Я?

– Подбросил их мне.

Фаниль закатился смехом:

– Ага, сразу два! Прямо в диван!

Но мне было не до смеха.

– Ты не опухла сейчас, так со мной разговаривать? – склонился я к наглой самогонщице.

– Смотри, сам опухнешь, когда я на тебя жалобу в прокуратуру напишу, что ты у меня сахар незаконно изъял.

Злость, отпустившая было, после того как я нашел мешки с сахаром, снова заколотилась во мне. Она стучала в висках, ушах и даже глазах.

Я вышел из кабинета и направился к следователю, у которого в производстве было уголовное дело по факту кражи из детского сада. О том, что похищенное изъято, следователь еще не знал.

– Слушай, я знаю, где сахар, давай постановление на обыск.

– Точно изымешь?

– ЖЕЛЕЗНО! – пообещал я следователю.

Взяв заветную бумагу, я вернулся в кабинет и, обращаясь к Фанилю и продолжавшей жевать свою губы самогонщице, сказал:

– Поехали.

– Куда еще? – недоумевающее спросила вульгарная торгашка.

– Обратно к тебе домой.

Я знал, что с той бумагой, которую мне сейчас выдал следователь, я на законных основаниях смогу вывести половину квартиры из жилища самогонщицы. Захотела поругаться – давай поругаемся.

– Поехали, – повторил я самогонщице. – Ты же, тварь, столько горя людям приносишь. За бесценок к тебе несут вещи из дома. Все, что лежит у тебя дома, – это слезы жен, матерей, дочерей.

– Я ни у кого ничего не краду! И вещи к себе нести не заставляю. Добровольно несут! А жены пусть за своими мужьями следят! – парировала самогонщица.

Мы сделали с Фанилем три или четыре рейса. Перво-наперво я решил выбить у самогонщицы финансовую основу ее существования, и первой вещью, которую я загрузил в «буханку», был ее «кормилец» – самогонный аппарат. Дальше последовали люстры, телевизоры, норковые шапки, свитера, чайные сервизы и многое другое. Я не поленился и загрузил в «буханку» все имеющиеся у нее дома бутылки, фляги и канистры, вписал в протокол обыска даже стакан и рюмку, которые стояли у входа в квартиру.

Изъятые в ходе проведения обысков вещи в отделах милиции должны храниться в специально отведенной комнате, которая так и называется: «Комната хранения вещественных доказательств». На тот момент эта комната в нашем отделе была абсолютно пуста. И в четыре слоя, уложенных друг на друга, мы заполнили ее изъятыми у самогонщицы вещами. От самой от нее добиться больше ничего мы не смогли и отпустили пока восвояси.

Наступил вечер. Я решил, что завтра с утра я доставлю в отдел всех тех, кто в течение недели распивал самогонку в квартире со снятой с петель дверью, где я и нашел обрывок обложки школьной тетради, и начну работать с ними. А сейчас я в последний раз за день взял дежурную машину, загрузил в нее два мешка сахара и отвез в детский садик, где отдал под расписку.

* * *

– Ну, что с сахаром? Раскрыл? – начал утреннюю планерку Комар.

Мне не хотелось отвечать, что пока еще нет. Мне хотелось, чтобы сейчас в моем ответе было какое-то утверждение, и я выдал:

– Докладываю. С сегодняшнего дня дети пьют чай с сахаром!

Комар довольно ухмыльнулся и хотел было что-то сказать мне в ответ, но его прервал звонок внутреннего телефона. Звонил дежурный:

– Труп. Криминал.

Штиль, как это обычно бывает, закончился штормом. Лицо Комара, как, впрочем, и все наши лица, мгновенно стало серьезным.

– Поехали, – скомандовал он.

Менее чем за минуту мы погрузились в дежурный УАЗик и поехали на место происшествия.

Внутри меня что-то переворачивалось и ныло. Бывает, что мы корим себя в том случае, если сами невольно накликали какие-то плохие события. Объективно вины нашей в этом нет. Мы просто случайно предугадали ход событий. Вчера утром я внутри себя просил, чтобы на моем участке побыстрее совершилось следующее преступление. А адрес, куда мы сейчас направлялись и где было совершено убийство, был как раз на моем участке. Хронологически это оказалось следующем за кражей сахара из детского садика преступлением. Конечно, рано или поздно на моем участке должно было что-то такое произойти. «Но не убийство же!» – корил я себя за свою просьбу. Ведь убийство – это не просто тяжкое преступление. Это преступление, которое обрывает чью-то, пусть даже совсем никчемную, но все же жизнь.

Иногда судьба приводит нас в одно и то же место несколько раз, желая повторить либо замкнуть цепь событий. И сейчас мы поднимались в ту же квартиру без двери на девятом этаже, где я был вчера утром. На этот раз квартира не встретила нас смрадом. Может, потому, что там не было сейчас спящих мужских свинячьих тел, а может, потому, что продолжало быть открытым окно, к которому я вчера подбежал в приступе рвотного рефлекса. Да, мужских тел в квартире не было. В квартире было лишь одно женское тело, которое, правда, лежало сейчас не на кровати, а на полу. Лежало, раскинув руки, с вонзенным прямо в сердце (заче-е-е-е-ем!!!) … ножом.

Убийство раскрыли быстро – на рукоятке ножа остались отчетливые отпечатки пальцев. Но до мотива совершения этого ужасного преступления мы так и не докопались. Дрожащими руками тот, к которому сейчас постепенно возвращался человеческий облик (если, конечно, после совершения такого его вообще можно называть человеком), раз за разом хватался за бутылку с набранной из-под крана холодной водой и жадно пил из нее. Что толкнуло его на этот поступок: приступ тупой ревности, бессилие мужской не-возможности или просто свое, доведенное литрами выпитой самогонки до скотского облика состояние? На этот вопрос он ответить не мог. Зато хорошо помнил, с чего начался их загул. Начался он с того, что ночью, около недели назад, он с одним из своих приятелей подломил хлипкий замок деревянной двери детского садика. Оттуда они вынесли два мешка сахара, а наутро обменяли его на тридцать бутылок самогонки. Но его «чистосердечный» рассказ уже меня не радовал. Сейчас я мыслями был на школьной линейке. Там, где я украдкой любовался поправляющей свои волосы, делающий стеснительный реверанс отличницей-старшеклассницей.

* * *

Через две недели меня вызвали в прокуратуру – самогонщица сдержала свое слово и написала на меня кляузу. Сделав копии документов об изъятии сахара и проведении обыска, я поплелся в надзорное ведомство. Прокуратура провела проверку и вынесла свой вердикт: «Жалоба своего подтверждения не нашла. Изъятие сахара и обыск были проведены на законных основаниях». Но вот изъятые при обыске у самогонщицы вещи необходимо было отдать. Естественно, за ними никто не пришел в отделение милиции. Никто же не придет и не скажет: «Верните мне вещь, которую я обменял на бутылку с мутной спиртосодержащей жидкостью». Обмен все-таки происходил честно. В какие-то моменты приходившие с утра с трясущимися руками к самогонщице люди действительно отдавали свои вещи за бесценок. Но это они делали сами. А в другие моменты, принося какую-нибудь безделицу, уговаривали за нее хоть что-то налить.

Получив в прокуратуре бумагу, согласно которой вещи должны были ей быть возвращены, самогонщица приехала к отделению милиции на нанятом ею стареньком грузовичке, из кузова которого выпрыгнули два местных «синяка». Им она наверняка пообещала несколько бутылок первача за оказанную ей помощь.

Я открыл дверь комнаты для хранения вещественных доказательств, и в четыре руки пара прибывших с самогонщицей мужчин начала таскать к грузовичку и складывать в его кузов возвращаемые вещи. Самогонщица стояла рядом с кузовом, держала в руках сделанную мною две недели назад под копировальную бумагу копию протокола обыска и коротеньким огрызком карандаша отмечала возвращенные ей вещи. Огрызок этот то и дело подносился самогонщицей к своим снова вульгарно накрашенным губам и муслякался. После чего она продолжала ставить им галочки напротив наименования предметов из списка изъятого у нее имущества.

В какой-то момент я услышал, как под ногами одного из мужчин, таскающего вещи, что-то брякнуло. Я наклонился к маленькой, выпавшей из его рук вещице и успел разглядеть сделанную на ней надпись. Быстро поднял эту вещь и положил ее себе в карман. Самогонщица подбежала ко мне и вытаращила на меня глаза. Я спокойно посмотрел на нее. С этой секунды она просто вцепилась в копию протокола обыска, старательно ставя галочки напротив каждого предмета. Таким образом она решила вычислить, что за вещь я так нагло забираю у нее. Ведь вещь была так мала и я так быстро подобрал ее, что самогонщица не успела ее разглядеть. То обстоятельство, что она сейчас не знала, что же лежит в моем кармане, и не могла представить себе всю ценность этого маленького предмета, приводило ее в состояние бешенства. Как много она сейчас бы отдала просто за то, чтобы ей хотя бы намекнули, кто принес эту вещь! Я держал маленький предмет, зажав его в кулаке в своем кармане, и был стопроцентно уверен, что он не вписан в протокол обыска, а попал в комнату хранения вещдоков, что называется, за компанию, случайно оказавшись в складках какого-нибудь свитера или кофточки. Я мог поклясться сейчас чем угодно, что не вписывал эту вещь в протокол. Ее я запомнил бы по-любому. А вернуть самогонщице вещи я должен был согласно заверенному подписями понятых списку. Извините, тетенька, протокол! Я твердо решил для себя, что ни при каких обстоятельствах не отдам эту вещицу самогонщице. Даже если она завалит жалобами на меня все возможные инстанции. Даже если дойдет до Генеральной прокуратуры! Никогда, ни при каких обстоятельствах алчная, жадная женщина не получит обратно эту, может выменянную, стоя на коленях, на глоток пойла, превратившего человеческую жизнь в ад, вещь! Никогда и ни при каких обстоятельствах. Не отдам!

Комната хранения вещдоков опустела. Кузов грузовика был полон. Самогонщица в бешенстве рыскала глазами по копии протокола обыска и сверяла галочки со списком изъятого у нее. Галочки сходились! В конце концов она сдалась и, крикнув напоследок какую-то гадость, запрыгнула в кабину грузовика.

Когда грузовик выехал с территории милицейского двора, я вернул ключи от опустевшей комнаты хранения вещдоков дежурному, зашел в свой кабинет, закрыл дверь, сел за стол, налил себе полстакана водки, достал из кармана и положил перед собой…

школьную золотую медаль.

Полет в Ниагару
Рассказ

Дорогой читатель, в этом рассказе я хочу познакомить тебя с одним из тех, кто встретил меня на пороге службы уголовного розыска, учил меня азам сыскной работы и ковал во мне оперской стержень, – с Петром Николаевичем Комаром. Моим первым начальником уголовного розыска.

Роста и телосложения Петр Николаевич был среднего. Свои негустые короткие темно-русые волосы он обыкновенно зачесывал назад. Но они, словно не желая подчиняться усилиям гребня, всегда немного торчали вверх. В одежде он был прост. Гардероб его составляли пара скромных джемперов, пара брюк, джинсы, старенький пиджак, поношенная коричневая кожаная куртка. Зимой же он вообще носил форменный, без знаков отличия, милицейский бушлат. При всей его простоте и скромности была в Петре Николаевиче одна изюминка, свой шарм. Это – небольшие гусарские усики, за которыми он трепетно ухаживал. Он мог быть где-то небрежен в одежде, в прическе – скидка на его непослушные волосы, – но его гусарские усики всегда были аккуратно подстрижены и выровнены по краям бритвой.

В молодости Петр Николаевич окончил мореходное училище. А затем какое-то время, до поступления на службу в милицию, плавал… Отставить!.. ХОДИЛ на кораблях по морям. По этому поводу он сделал мне разок замечание, когда я, узнав о его флотском прошлом, спросил: «А где вы бывали, куда на кораблях плавали?» Посуровев лицом, Петр Николаевич посмотрел на меня и сказал: «Корабли не плавают. Корабли ходят. Плавает говно». Больше подобных выражений, по крайней мере в присутствии людей флотских, я не допускал.

Нрава Петр Николаевич был веселого неунывающего, стойко относился к жизненным трудностям и неприятностям по службе, что, возможно, было результатом полученной им в молодости флотской закалки. Своим задором и оптимистическим восприятием жизни он с легкостью заражал окружающих. В первую очередь, конечно, своих немногочисленных оперов-подчиненных.

Планерки Комар проводил без лишнего крика и ненужного перехода на личности. Руководителем он был довольно демократичным, хотя спуску за разгильдяйство не давал. И отчитать мог – будь здоров! Но палку не перегибал. А если видел, что опер немного выбит из эмоциональной колеи, то мог приободрить и вернуть в состояние душевного равновесия.

Бывало, с утра выслушаем от вышестоящего руководства много «хорошего» о себе: этого опера́ не сделали, то должны были сделать, это должны были предугадать, вообще ничего не сделали, гнать их надо в шею. Идем с понурой головой в кабинет Комара. Рассядемся. Комар встанет. Подойдет к двери. Проверит, плотно ли закрыта, и скажет:

– Ну что? Не правильно вам сейчас высказали?

– Правильно, – буркнем в ответ.

– А зачем довели до этого? – спокойным тоном продолжит Петр Николаевич. – А предположить сразу, что у родителей разыскиваемого дача есть и что он там может скрываться, нельзя было? У соседей нельзя было сразу спросить: так, мол, и так, на рыбалку сосед ваш зачастил, каждый день ходит? Какая рыбалка, сказали бы вам, с дачи не вылезали все лето они. Так?

– Так, – ответим.

– Ну ладно, ошибок нет только у кого? У того, кто не работает.

«А сейчас у оперов таких-то есть шанс реабилитироваться, – улыбаясь, закончит Комар, – вот преступление такое-то. Сегодня они поднапрягутся да раскроют его. Ошибок своих больше повторять не будут».

После такого короткого разговора и напряжение снимется, и жить заново захочется, да и работается уже с другим настроением.

А вообще Комар не любил тупости. Скажут оперу: из точки «А» надо дойти в точку «Б». А по пути ему точка «В» попадется. И бежит опер к Комару: «Мне тут точка „В“ по пути попалась, и поэтому в точку „Б“ я не дошел. Пришел вот вам сообщить». – «А самому подумать нельзя было?! – упрекнет Комар. – Что, за вас за всех Петр Николаевич думать должен?!»


Хотя излишние раздумья оперов Комару тоже были не по душе. Он всегда говорил: «Работа опера – это прежде всего работа рук и ног». И вот с этим утверждением Комара я согласиться никак не мог. И при случае высказывал свое, только еще зарождающееся в глубине моей души мнение: «Работа опера – это прежде всего работа головы, а затем уже рук и ног».

Тогда – кроме того, что я был молодым опером, – я еще был просто молодым, горячим, азартным человеком, с пытливым умом и развитым воображением. Выезжая на каждое рядовое преступление, я очень не хотел, чтобы оно было просто рядовым. Во всяком преступлении мне хотелось увидеть какую-нибудь загадочную, запутанную историю и книжную развязку. И вот за выдвижение различных фантастических версий, навеянных моим богатым воображением, я не раз удостаивался от Комара ироничных комплиментов вроде «Эркюль Пуаро», «наш Пинкертон» или «наш Шерлок Холмс». Что ж, я не обижался.

– Ну что, Эркюль Пуаро, раскрыл преступление?

– Нет еще, Петр Николаевич. Но обязательно раскрою! – с оптимизмом отвечал я.

А поскольку, несмотря на мою молодость и небольшой опыт работы, выполнять такие обещания мне все чаще и чаще удавалось не хуже, чем моим старшим коллегам-операм, отношение ко мне Петра Николаевича было благосклонным.


Однако в те дни, о которых я хочу рассказать тебе, мой дорогой читатель, благосклонность Петра Николаевича, похоже, сошла на нет. Закончилась, так сказать, для всех.

Он ходил мрачнее тучи и даже срывался на крик в отношении своих подчиненных, что для него было большой редкостью. Причиной тому была целая серия нераскрытых краж из гаражей, расположенных в гаражных кооперативах нашего района. Точнее, всего в двух гаражных кооперативах. Они располагались в полукилометре друг от друга вдоль последней улицы небольшого частного сектора. На границе с гаражными кооперативами было всего лишь несколько многоквартирных домов. Все они, за исключением одного, были четырех-, пятиэтажные. Один дом был девятиэтажным.

Гаражи в этих кооперативах стояли старенькие, самодельные, преимущественно сваренные из металлических листов. Четких рядов в кооперативах не имелось, как и нумерации. Гаражи были разной окраски, но большая их часть покрывалась стандартной серебрянкой. Встречались, впрочем, и гаражи заброшенные, бесхозные, соответственно, давно некрашенные. Они были неприятного грязно-черного цвета.

Количество заявленных и нераскрытых краж доходило уже до тридцати. Сообщения о кражах поступали в Дежурную Часть от владельцев гаражей чаще всего утром. Когда они приходили в гараж, чтобы выехать из него на своем «железном коне», но сделать этого не могли. Потому что у «коня» отсутствовал аккумулятор, колеса, зеркала и прочие «органы». В одном случае отсутствовал сам «железный конь»: был украден мотоцикл. В некоторых гаражах хозяева машин не держали. Тогда из гаражей похищали инструменты, хозяйственную утварь и даже продукты питания.

После каждого поступившего сообщения о краже Комар выливал на нас весь «кладезь» богатого русского языка, из которого печатных слов было только четыре: «Когда раскроете эти кражи?!»

Путь, который мы выбрали, чтобы задержать воришек, орудовавших в этих гаражах, был прост: сидеть там ночами в засадах. Но то ли мы что-то делали не так, то ли воришкам просто везло: как только мы садились в засаду в одном кооперативе – кража совершалась в другом. Если делали две засады – кража не совершались вообще. Мы уже стали косо друг на друга поглядывать. Забегая вперед, скажу: косые взгляды были напрасными. Может, до определенного момента просто воровского фарта было больше, чем оперского везения. Но везет тому, кто везет.

«Везти» в ту ночь выпало троим: мне, молодому оперу Лехе (он был единственным в отделе младше меня, только пришел на службу, окончив школу милиции) и участковому Геннадию Николаевичу Зимину. Пришла наша очередь сидеть в засаде.

Ближе к десяти вечера мы собрались в отделе. Вооружились. И собирались было уже идти в гаражи, как в отделе появился Комар.

Увидев нас, сказал:

– Ко мне в кабинет зайдем.

Мы зашли к нему в кабинет, закрыли за собой дверь и расположились на стульях, стоявших вдоль стены. Сам Комар сел за стол напротив. Закурил. И вдруг резко обратился именно ко мне:

– Ну вот как ты хочешь их задержать? Как ты в засаде сидишь?

Тут я охотно решил поделиться специально разработанной мною тактикой, которую я как раз сегодня хотел предложить своим коллегам:

– Возле гаражей стоит девятиэтажный дом. Я днем заходил туда. Поднялся на последний этаж. Из окна в подъезде на последнем этаже все гаражи как на ла…

– Нет! – прервал меня Комар. – Неправильно ты делаешь! Не так в гаражах ночью надо работать…

– Почему?! – вырвалось у меня.

– Потому что ночью в гаражах ничего не разглядишь! Надо полагаться, – тут он сделал паузу, – НА СЛУХ! Надо не наверху сидеть, а между гаражей спрятаться или залезть на них и слушать! Ломать будут – услышишь.

– Зачем мне слышать, если я могу увидеть?

Оглядываясь на свою службу в милиции-полиции, я сейчас понимаю, что, будучи лейтенантом, я почему-то спорил с руководством гораздо больше и чаще, чем тогда, когда стал майором и подполковником.

Но споры с лейтенантом в этот вечер не входили в планы Комара.

– Так, – сказал он твердо, давая понять, что прения закончены и яйца учить курицу в эту ночь не будут, – сейчас поступим следующим образом. Ты, – он указал на меня, – и Алексей идете в ГК «Весна». Находите там место, где спрячетесь. Садитесь и… СЛУШАЕТЕ! Берете рацию. Звук ставите на минимум. И если что – сразу зовете нас на подмогу. Рацию не выключайте – подмога и нам может понадобиться. Неизвестно, куда они придут. Мы с Геннадием Николаевичем в ГК «Чайка» будем. Все, пора кончать с этим. Пошли.


До частного сектора мы так и шли вчетвером. По пути Петр Николаевич еще несколько раз дотошно и строго повторил мне все инструкции, как я должен буду организовать засаду в паре с Лехой. Я молча кивал в ответ. Когда мы подошли к частному сектору, наши пути разошлись. Был уже виден ГК «Чайка», где дежурство должны были нести участковый Зимин и неожиданно сам определивший себя в засаду Комар. Комар с Зиминым, отделившись от нас, направились туда. Я посмотрел им вслед. Они были чем-то похожи, Комар и Зимин. И телосложением, и возраст у них был примерно одинаков – обоим было за сорок. Оба носили гусарские усики. Только у Зимина усы, так же как и вся голова, были седые. Кроме внешнего сходства, объединяло их еще то, что оба чертовски хорошо делали свою работу. Про Комара вообще говорили, что он опер от Бога. Он мгновенно подбирал ключики практически к любому жулику. Многих этих жуликов знал лично. Многие из них были им завербованы. И приносили ему столько информации, что он довольно часто мог раскрывать самые сложные преступления, как говорится, не выходя из кабинета. Работа Зимина, как и любого другого участкового, состояла не из раскрытия каких-нибудь тяжких или резонансных преступлений. Бытовуха, семейные скандалы, конфликты соседей – вот будни участкового. Но! За год службы мне неоднократно приходилось дежурить в составе следственно-оперативной группы вместе с Зиминым. И я заметил, что даже на незначительных выездах, особенно если вызов был с его участка, он подолгу разговаривал с заявителем, пытался вникнуть даже в незначительную проблему и действительно помочь решить ее. Еще мне нравилось получать материалы, которые были собраны Зиминым. Довольно взрослый человек, старожил службы, дежуря в опергруппе и собирая материал доследственной проверки, он всегда мог определить, что этот материал точно не попадет к нему. Но документы по каждому заявлению всегда собирал так, как будто материал непременно должны были передать именно ему. Наверное, это была годами выработанная привычка – хорошо работать. Хорошая привычка.

Именно от Зимина в момент нашего очередного совместного дежурства я услышал: «А Петя Комар тебя хвалит». Из-за той фамильярности, с которой он назвал моего начальника просто Петей, я сделал вывод, что они давно знакомы и давно вместе работают. Может быть, вместе начинали. Многое было в них похожего. Но были и различия.

Различались Комар и Зимин званиями. Комар был в звании майора. А вот на Зимине погоны старшего лейтенанта выглядели довольно нелепо. Но через год службы в нашем отделе милиции мне стало очевидным, почему это было именно так. Зимин был в отделе единственным, кто мог на совещаниях встать и спросить, почему нам уже несколько месяцев не платят пайковые, почему не выдают форму, почему не платят за ту же невыданную форму компенсацию. Встать и сказать, что после суточного дежурства мы должны иметь два дня выходных, а не один «отсыпной», и что если два дня выходных нам не дают, то за это нам тоже должны платить, и так далее. Естественно, при таком подходе к своей карьере даже избитая фраза: «Капитан, никогда ты не станешь майором» – была для него недостижимой роскошью. Того же капитана ему еще надо было как-то получить. Но он не сильно переживал из-за своих старлейских погон. Наверное, просто был выше этого.

Как я успел заметить, между ним и Комаром была какая-то взаимная симпатия, может быть, даже и дружба. Я не раз наблюдал, как в моменты работы над серьезными преступлениями Зимин заходил в кабинет Комара. Они подолгу общались, а потом у Комара появлялась гениальная идея. И преступление с легкостью раскрывалось.

А еще в отношении Комара к Зимину была, по-моему, некоторая зависть. Да, именно Комар, на мой взгляд, относился к Зимину с завистью, а не наоборот. Наверное, Комар втайне завидовал Зимину, что это он, Зимин, старлей. Что это он, Зимин, может встать на совещании и высказать начальству всю правду. Что это он, Зимин, ведет себя именно так, как хотел бы, может, себя вести Комар. Но Комар не ведет себя так и… по всей видимости, не будет вести себя так никогда.

Итак, они отделились от нас, а мы с Лехой проследовали дальше. Дойдя до обозначенного нам ГК «Весна», я резко свернул в сторону одиноко стоящей там девятиэтажки, о которой я несколько минут назад рассказывал Комару.

– Сюда, – твердо сказал я Лехе.

Алексей вопросительно посмотрел на меня: «Ослушаемся приказа Комара?»

– Сюда, – повторил я.

Леха спорить не стал. Кроме того, что он был и по возрасту, и по званию младше меня (а значит, когда мы остались вдвоем, мои приказы для него были поважнее приказов Комара), так он еще и был после суточного дежурства. Днем он отдохнуть толком не смог, и сейчас ему предстояло еще нести службу целую ночь. Так что вяло, но безо всяких споров он поплелся следом за мной. Когда мы поднялись на девятый, последний этаж, Леха запрыгнул на стоящий в подъезде деревянный ящик для картошки и, мгновенно закрыв глаза, произнес:

– Я немного подремлю?

– Хорошо, – ответил я. – Смотреть можно и по одному.

Я подошел к окну. Оно располагалось высоко над полом. Встав возле него, я оперся грудью на подоконник. М-да. Картина вырисовывалась совсем не та, что была днем. Во-первых, я мог быть хорошо виден из окна освещенного подъезда. Во-вторых, сам я ничего не видел. Двойное стекло окна сильно отсвечивало. Признать свою неправоту? Разбудить уже успевшего заснуть Леху и спуститься к гаражам? Ну уж нет!

С проблемой света я справился легко. Открутил лампочки на последних этажах. Ниже лампочек просто не было. Увы… девяностые. После того как я избавился от электрического света в подъезде, силуэты гаражей стали немного различимы, но этого мне было явно недостаточно. «Надо открыть окно», – подумал я. Дернул за ручку. Окно не поддавалось. Дернул посильнее. Все одно, результат тот же. Почему? Пригляделся. Ну да, все правильно. Окна в подъезде вообще никогда не открывались. Когда их поставили, тогда же покрасили. Покрасили и что? Сразу закрыли. Краска крепкими застывшими каплями связала раму. Но отступать от своей идеи я не хотел. Достал ключи, выбрал ключ потоньше и покрепче и стал отколупывать краску. Вначале процесс шел медленно, но затем у меня появился некоторый навык, и через полчаса я открыл первую раму. Еще минут через десять – вторую. Подъезд наполнился прохладным осенним воздухом. Ну вот. Другое дело. Картинка все ж не идеальная (электричество в гаражный кооператив проведено не было, так что не было в гаражном кооперативе и фонарей), но покрытые серебрянкой гаражи хорошо отражали лунный свет. И происходящее в гаражном кооперативе было более-менее видно. И что примечательно… СЛЫШНО! Вот так, товарищ майор!


Я достал сигарету. Курил, держа ее в опущенной вниз руке. Поднося сигарету, чтобы затянуться, прятал красный уголек в закрытой ладони. Образовавшимся бычком собрал на подоконнике все отколупанные кусочки краски в один большой круг, затем разделил его на две ровные части, затем на четыре, затем на восемь, затем опять собрал в один круг. Проделал это еще несколько раз. Еще раз покурил. Снова обратился к сборке и разборке своего импровизированного круга, поглядывая на отраженный из темноты гаражного кооператива лунный свет, которому крыши гаражей добавляли серебряный оттенок. Расположенная позади гаражей лесополоса черных и страшных высоких деревьев при порывах сильного ветра покачивалась из стороны в сторону, шелестела своими редеющими листьями. В лежащей передо мной осенней ночи не было ни одного прохожего, ни одной бродячей собаки, ни одной жалобно завывающей своим противным мяуканьем кошки.

Вдруг! Посреди кооператива мелькнул луч света и пропал. Потом мелькнул еще и снова пропал. Так повторилось несколько раз. Словно вдали корабельным фонарем передавали морзянку. Затем! По ночной тишине еле слышно пронеслось: «Дддддзззз-о-нннн». Еще раз: «Дддддзззз-о-нннн». Потом и звуки, и свет пропали. Через некоторое время свет снова короткими вспышками замелькал в гаражах, но только левее. Потом еще левее. И опять, но тоже левее: «Дддддзззз-о-нннн». Я резко ударил несколько раз спящего Леху по плечу: «Подъем! Гаражи вскрывают!» Леха вскочил. Мы полетели по лестничным пролетам вниз. Через несколько секунд были уже готовы выскочить из подъезда, как я сообразил: выйдя из подъезда, мы сразу окажемся среди гаражей. Если там засвистит наша старенькая рация – все пропало. Ее свист разлетится сразу по всему кооперативу. Вызывать Комара надо из подъезда.

– Леха! – Я остановил его почти у самой двери. – Комара отсюда вызывай!

Сам выскочил на улицу. Пригнулся к земле. И через несколько мгновений оказался у гаражей. Центральной улицей, начинавшейся от входа, кооператив делился на две части. Вспоминая, как кооператив выглядел сверху, я предположил, что гараж вскрывают правее от меня в третьем или четвертом ряду. Я стал прислушиваться, пытаясь понять, где конкретно вскрывают гараж. Тут позади меня в траву плюхнулся Леха. Одним выдохом прошептал:

– Вызвал. Бегут.

Потом, всматриваясь вместе со мной в черноту гаражных пролетов, он снова прошептал:

– Где?

– Не могу понять, – тихо сказал я. – Отсюда по-другому видно. Третий или четвертый ряд. Скорее всего, справа. Точно. Справа.

Оставив Леху встречать мчавшихся к нам Комара и Зимина, я, пригнувшись, стал продвигаться вглубь гаражных рядов. В первом ряду я никого не обнаружил. В два прыжка достиг второго ряда. Там тоже никого не было. Далее продвинулся к третьему ряду. Посмотрел направо, там тоже никого не было. Я стал продвигаться ниже. Как вдруг неожиданно для себя услышал тихие голоса… слева! Не справа, а слева! Я ошибся! Я обернулся: четыре черные мужские фигуры стояли в 10 метрах от меня! У двоих из них в руках были поблескивающие в ночном свете металлические ломы! Вместо того чтобы «начать охоту на выслеженного мною зверя», я сам оказался в ловушке! Меня спасало только то, что они находились ко мне спиной.

Я медленно лег на землю. Всем телом вжимаясь в пыль и гравий, дополз до ближайшего гаража. Пригляделся. Они продолжали стоять ко мне спиной. Тихо разговаривали, никуда не торопились и ни от кого не прятались. Видимо, безнаказанность того, что они орудовали в этом кооперативе по ночам уже несколько месяцев, расслабила их. Я завалился на левый бок, правой рукой медленно залез под куртку, расстегнул кобуру пистолета и приготовился уже достать свой ПМ. Но… «Стрелять здесь? – подумал я. – Среди металлических гаражей. Любой рикошет. Да еще в темноте. Нет. Только в крайнем случае. И только вверх. И то если меня начнут убивать этими ломами». Я застегнул кобуру. Один черный силуэт с ломом в руке отделился от остальных, подошел к ближнему от него гаражу и… Дддддзззз-о-нннн! Не получилось. Замок не поддался. Еще раз: «Дддддзззз-о-нннн!» Снова неприятная для него, и, кстати, для меня, осечка. Брать-то их надо, когда они гараж уже вскроют! Четверка о чем-то коротко поговорила. Развернулась и… пошла прямо на меня! Они меня не видели. Они просто спокойно шли и шли, с каждым шагом приближаясь ко мне! Еще пару шагов, и они просто на меня наступят!

– Стоять! – вскочил я с земли. – Милиция! – Резким движением я схватил и повалил на землю ближнего ко мне ночного воришку. Трое его сообщников, на секунду опешив, побросали ломы и кинулись к выходу из кооператива.

– Стоять! Милиция! Стоять! Стоять!

Короткие звуки борьбы. И через несколько мгновений все беглецы оказались лежащими на земле в наручниках. Я подтащил к ним четвертого, на руках которого тоже сразу щелкнули «браслеты». Убегающую от меня троицу ждали не только Комар, Зимин и Леха, но и подъехавший, вызванный по рации Комаром экипаж ГАИ, дежуривший в эту ночь в нашем районе. Гаишники сделали все грамотно. Кооператив находился несколько в низине микрорайона. Будучи еще наверху дороги, ведущей в кооператив, они выключили на автомобиле фары и двигатель. И спустились, что называется, накатом. Это позволило им подъехать к нам на помощь незаметно для преступников.

Комар взял меня под руку, отвел вглубь кооператива и тихо спросил:

– Какой гараж вскрыли?

– Никакой, – сказал я, – не смогли. Ломали, но не смогли.

– Зачем же ты задерживать их стал?

– Наступили бы на меня! Все равно заметили бы! Вот здесь на земле лежал! – эмоционально прошептал я Комару.

Комар задумался. Взял фонарь. Прошелся с ним по гаражам. Убедился, что свежих следов взлома на гаражах нет, и сказал мне:

– Ладно, поехали.

Это был досадный промах. Сейчас задержанные ребята запросто могут сказать: «Да, гуляли в гаражах ночью – гулять по ночам никому не запрещено, – а ломы так, для самообороны взяли». Но Комар не стал корить меня. Тем более что сейчас у нас в руках были те, кто все лето по ночам «бомбил» гаражи, буквально затерроризировав своими кражами их владельцев. В том, что в наших руках были именно они, сомнений не было никаких.

Мы поднялись к месту, где на земле лежала скованная наручниками банда, и Комар скомандовал:

– Грузим! В отдел!


В отделе наши худшие опасения оправдались. Задержанные ожидаемо заняли позицию: «Ходили, гуляли, никаких гаражей не вскрывали».

Не будь в эту ночь с нами Комара, может быть, этим бы все и закончилось. Истекли бы положенные для установления личности задержанных три часа, задержанные так бы ни в чем и не сознались, и с извинениями нам пришлось бы их отпустить. Такие дела, дорогой читатель, знать и доказать – две разные вещи. Но Комар с нами был! Враз оценив ситуацию, он направился к дежурившему той ночью следователю. Дежурил в ту ночь Влад Давыдов.

Влад был уже немолодой мужчина. Лет за тридцать. Но звание имел всего лишь лейтенантское. Причиной было то, что он поздно для своих лет пришел на службу в милицию. Хотя в работу следователя вник сразу. Взяток не брал, дела не пропивал. А это сразу заметно. Дела расследовал в срок и даже очень неплохо. Но он работал, как бы сказать, без лишней энергии и ненужных, необоснованных авантюр. Прежде чем прийти на работу в милицию, он приобрел уже немалый жизненный опыт. И именно исходя из него подходил к работе. С руководством, коллегами-следователями и сотрудниками других подразделений он держал дистанцию, не сближался и, по всей видимости, не желал иметь ни с кем каких-либо отношений, кроме служебных.

– Ну, Петр Николаевич, вы же сами понимаете. Ну нет ничего. – Влад всячески пытался отказать Комару в его просьбе. Просьба же была проста. Именно сейчас, ночью, не дожидаясь утра и санкции прокурора, необходимо провести обыски у всех задержанных. Влад мог как дежурный следователь дать санкцию на проведение обысков, не дожидаясь согласования у прокурора, но не хотел брать на себя лишнюю и, как казалось ему, ненужную ответственность.