Сергей Сполох
История одной казачьей станицы
Часть 1
Глава 1. Течёт истории река…
1.1. Урок истории среди древних курганов
Историю можно изучать по-разному. Можно обложиться книгами выдающихся российских историков и, перелистывая увесистые книжные тома, страницу за страницей, познать с древнейших времён и до сегодняшних дней разное по наполненности, прошлое нашей страны. Только это будет история общая… История всей, богатой на радостные и тревожные, добрые и жестокие события, страны, в которой мы живём. Но всегда найдутся неутомимые любопытные, которых интересуют одни и те же вопросы: а как именно в моём краю жили люди, с какого времени, каков был их образ жизни, что они оставили после себя, как это отразилось на ныне живущих поколениях. И все ответы на эти многочисленные и нескончаемые вопросы в обобщённом виде и называются краеведением, то есть наукой, изучающей историю именно своего, любимого человеком, края, места на карте страны, где родился, крестился и проживает свою жизнь человек. И тогда к нему приходит осознание того, что он не песчинка на дороге, а индивидуальность, в которой, как в зеркале, отражается прошлое своего народа. И тогда можно поверить, что и его след на тропе жизни будет ярким и заметным для будущих поколений.
До 1917 года краеведение называли «Родиноведением», его преподавали во всех местных учебных заведениях. Краеведение тесно связано со многими науками и учебными дисциплинами: историей (как важная часть), биологией, почвоведением, лингвистикой, топонимикой. Одним из разделов этого предмета была местная география. И вот ученики школ, расположенных в селениях по берегам Северского Донца, как правило, весной, когда наш замечательный донецкий край, наполненный душистым и сладким ветром чабреца и акации, особенно прекрасен, выходили на прогулки с пикниками в бесконечную, залитую радостным солнцем степь. Останавливались на курганах и холмах и, любуясь окружающим ландшафтом, слушали рассказы своих учителей о том, когда образовался и почему так назван их город, станица или хутор, чем знамениты их жители, чем они занимались и что памятного после себя оставили.
Давайте присоединимся к группе учеников гундоровской школы, вышедших на экскурсию в майский день 1913 года. Этот памятный в истории год был годом трехсотлетия царствовавшего тогда дома Романовых, и в Российской империи, как никогда раньше, обострился интерес к истории страны и каждого края, в котором жили россияне. На Дону по всем станицам были разосланы циркулярные письма с предложениями заняться поиском исторических древностей и привлечь к этому все слои казачьего населения, в первую очередь интеллигенцию, а также учеников местных школ и гимназистов.
Школьные учителя отправлялись в походы на возвышенное место в юрте станицы и показывали ученикам границы, или, как в древности говорили казаки, грани юрта. Для станицы Гундоровской они были расположены так… На востоке, куда устремлялся серебристой лентой неспешный Северский Донец, грань юрта станицы проходила по линии от реки и вдоль изгиба берега озера Калач и заканчивалась у высокого кургана на горе, которую издревле местные жители называли Свистухой. Южная грань юрта скрывалась за достаточно высоким каменным гребнем и проходила в районе Провальского войскового конного завода около хутора Аникин.
На западе, там, где заходило уставшее за день южное солнце, грань юрта была обозначена у истоков реки Большая Каменка. Ну, а на севере, откуда часто дул холодный и пронизывающий ветер, называемый казаками по привычке «московским», находилась северная грань юрта. Она как бы пробиралась через лиственный, но достаточно глухой и плохо проходимый южный лес по незримой линии между хуторами Уляшкин и Грачики.
Учителя, дав своим воспитанникам вдоволь полюбоваться удивительным по красоте весенне-изумрудным степным пейзажем и открывающейся лесной панорамой, неторопливо переходили к теме урока и рассказывали о том, с каких времен в донецком крае живут люди.
Начинали с каменного века, с предположений, что древние люди жили в потаённых местах, таких, чтобы до них дикое зверьё не добралось, и проще было укрыться от непогоды; чтобы можно было найти воду для питья и дрова для своих негаснущих костров. К таким местам можно смело отнести отроги Донецкого кряжа, вплотную примыкающие к реке Северский Донец. Старожилы рассказывали, а им в свою очередь поведали потомки первых поселенцев-казаков на Северском Донце, что на правом высоком, гористом берегу реки было много чернеющих пустыми глазницами пещер с явными признаками древних поселений и жилищ. Эти нехитрые укрытия-пещеры разрушены вечно бегущим вперёд временем и самой неукротимой природой, а также и первыми «насельниками» – первыми поселенцами, добывавшими камень для своих нехитрых жилищ.
А что мы увидели, если бы зашли в это убогое древнее жильё? Конечно, это гигантское костровище, с постоянно горевшим, согревающим обитателей пещеры костром, да кучу костей, от убитых и затем съеденных животных рядом с пещерой. Вот, пожалуй, и всё. Покопавшись вокруг пещеры, может быть, нашли сломанные первые орудия охоты и примитивного труда древнего человека. Это кремневые скребки, каменные молотки и топоры, остроконечники, рубила, ножи-пластины, костяные иглы и гарпуны, жернова из камня песчаника для перетирания злаков.
На кого могли охотиться древние люди в этих краях? Тогда здесь в изобилии обитали мамонты, бизоны, дикие лошади, ослы, гигантские олени и даже знакомые нам и по сей день, козы и овцы. Древние люди сообща загоняли зверьё к высоким кручам над рекой и близлежащими балками. А как только, прижатый к круче зверь, обрывался вниз, добивали его всеми своими охотничьими орудиями: стрелами, копьями и даже ножами. Не обходилось и без камней. Уж чего-чего, а камней, какого угодно размера в этих местах всегда хватало.
Совсем рядом с юртом станицы Гундоровской в Рыгиной балке станицы Каменской археологами была найдена стоянка древних людей. Исследователь донецкого края Иван Тимощенков в 1901 году провёл там раскопки и описал найденные «древности» в своей работе, представленной в 1902 году на XII археологическом съезде в Харькове.
Считается, что курганы, которые мы с вами можем видеть в юрте станицы Гундоровской, были оставлены племенами, которые пришли в донские степи гораздо позже древних людей и было это уже после каменного века.
Мирно спящие древние курганы всегда приманивали к себе людей то петляющими, то пропадающими в балках тропами, околдовывали своей мрачной загадочностью. А то, что таинственно, до конца не познано и пугает людские души, конечно же, всегда обрастает самыми загадочными и мрачными легендами.
Существует замечательное выражение, что курганы – это древние архивы донской земли. Подробно их стали изучать во второй половине XIX века. Тогда же в России стали проводить археологические съезды. Каждая губерния и область страны и Донская в том числе, представляли описания проведенных археологических работ и найденных «древностей».
Давайте перенесёмся в одно из донских архивохранилищ и полистаем старые толстые папки с пожелтевшими от времени листами документов.
Вот, например, что можно прочитать в документе, который был направлен в областной статистический комитет. Называется этот документ «Сведения о курганах и городищах в области войска Донского за 1873 год» и в нём приводятся следующие факты:
«В юрту станицы Гундоровской курганов множество, и один особо замечательный на ровной площадке близ озера, называемого Ермаковским. В 300 саженях от оного был когда-то городок, который переведён в другое место и называется теперь станицей. Курган тот, как видно, неприродный, а насыпной, который теперь кругом заросший лесом. До 1860 года находились пасеки, и устроены были на нём для сохранения пчёл мшанники каким-то казаком Гуковым, и, как говорят, к Гукову, в какое-то время пришёл какой-то человек и нечаянно вынул письмо, в котором будто было написано, что на кургане том стоит плита, и от восхода солнца в ней забит костыль, и что будто против того места должны быть деньги, и, кроме того, в том письме написано также, где хранятся деньги близ Донца в Шевырёвом буераке, и будто Гуков достал в буераке деньги, перевёз в этот курган и положил под липу. Липа и ныне существует. Курган тот плоский и имеет на север насыпь саженей[1] на сорок, по которой и был найден курган».
С орфографией и здравым смыслом у составителей этого документа, как видно из текста «Сведений о курганах и городищах в области войска Донского за 1873 год», были большие нелады. А верить или не верить этим «денежным» сведениям, каждый начальник, получивший такой доклад, уже решал самостоятельно.
Уже в другом источнике – докладе Крылова Александра Лукича: «О старине Донской области», сделанном им на VI археологическом съезде в Одессе в 1884 году о городищах и курганах Гундоровской станицы, говорится следующее:
«…В юрту Гундоровской станицы находится одно городище, расположенное на низменном месте, которое занимается полою водою по левую сторону Донца от хутора Старой станицы, в полутора верстах на запад от станицы. Городище известно под названием «Городок». Следов рвов и валов, когда-либо существовавших, незаметно, остатков кирпича и камней нет, вещей никаких и никогда на месте городища не находили. Одни только небольшие возвышения (бугорки) и углубления (ямы) свидетельствуют о бывших на этом месте землянках. В юрту станицы есть интересные курганы.
1. «Богатырь» находится на левой стороне балки Деревечки, недалеко от вершины. От хутора Деревечки в верстах четырёх и от самой станицы в верстах тридцати пяти. Около него в расстоянии от трёх до четырёх саженей – другой большой курган. Оба они имеют вышину до трёх саженей и в окружности до двадцати пяти саженей. Почему кургану дано такое название, никто не знает и в народе по этому поводу никаких преданий не сохранилось.
2. «Ермак» находится на низменном месте, занимаемом водою во время разлива реки Донца по левую сторону, в полутора верстах от хутора Старой станицы и в полуверсте от вышеназванного городища, на берегу Ермаковского озера. В вышину этот курган имеет от четырёх до пяти саженей и в окружности при основании – до двухсот саженей.
3. Водораздел реки Донца и Каменки с их притоками особенно богат курганами, между которыми есть даже довольно большие, но рассказов о них в народе нет».
В отчете, направленном станичным атаманом губернским секретарем Е. Т. Поповым в областное правление по поводу подготовки к проведению археологического съезда в Харькове в 1902 году, канцелярский язык также перемежается с народными поверьями:
«В лесу станичного юрта по левой стороне реки Донца, у озера Ермаковского, недалеко от хутора Старая станица находится насыпной курган под названием Ермаковский. Курган имеет высоту около трёх саженей. Вид его продолговатый, углом в сторону двадцать саженей и в длину сорок саженей, окружность его около ста двадцати саженей. В настоящее время на кургане обозначены ямы. Ямы эти были вырыты в давних годах желающими. Курган этот во время весны при разливе рек, когда заполняется всё водой, остается сухим. Так что от воды на нём безопасно. Есть предание, что на этом месте жил казак Ермак Тимофеевич с товарищами.
Вблизи поселения самой станицы Гундоровской, с правой стороны реки Донца по-над лесом находится гора. Тянется она около трёх верст и носит название Яик. Под ней, на площади около трёхсот саженей, растёт лес. Гора попересечена буераками. На вершине горы расположены три насыпных кургана. Сложены они в одну линию, один от другого на расстоянии двести саженей. Насыпи курганов имеют до четырёх саженей. Почему называется гора Яик, никто из старожилов не знает и вообще никто установить не может.
Вдоль дороги, идущей на станицу Гундоровская из Новочеркасского округа, с левой стороны имеется три кургана. Называют их с давних времён Шевырёвскими. Первый имеет расстояние вокруг семьдесят пять саженей, высота – три сажени, а с левой стороны имеется яма, тоже продолговатой формы. На вершине – тоже яма с западной стороны, и с запада на юг имеется ложбина, по всей видимости, это засыпанная когда-то яма. Второй курган имеет вокруг величину пятьдесят две сажени и высоту 2,1–2 сажени. Наверху его имеется яма, вырытая недавно неизвестными лицами.
Третий курган имеет в окружности пятьдесят восемь саженей, высота его две с половиной сажени находится в целом виде. Из рассказов жителей видно, что на первых двух курганах производились в 1880 годах раскопки археологом Марковым, ныне умершим. По этой же дороге с правой стороны имеются два кургана. Один из них – Остогурский курган, с правой стороны имеет в окружности сорок две сажени, высота – полторы сажени, а курган с левой стороны имеет вокруг пятьдесят две сажени, в высоту – две сажени. Оба эти кургана в целости и никаких признаков их раскопок не имеется».
Желающие раскрывать тайны старинных курганов находились всегда и во все времена. Так, старший ветеринар Провальского войскового конного завода некто Бабенко В. Д. 13 марта 1901 года просил войсковое начальство разрешить ему производить раскопки курганов, расположенных на земле Провальского войскового конного завода, расположенного в юрте станицы Гундоровской, о чём он и дал расписку следующего содержания: «Все предметы, если бы таковые были найдены мною при раскопках, будут представлены мною по начальству».
К сожалению, в архивных делах нет сведений о том, нашёл что-либо ветеринарный врач Бабенко на курганах или нет. Но мы знаем точно, что его работы, впрочем как и других археологов того времени, местным населением не одобрялись. А если после подобных раскопок случался мор скота и начинались болезни или эпидемии среди казачьего населения, то объяснение у казаков, да что говорить, у всех народов мира, всегда было одно – согрешили, нарушили покой и потревожили прах далёких предков. За что и последовало мучительное и жестокое наказание…
Сейчас уже хорошо известно, что курганные насыпи оставлены нам предками как памятники далекой минувшей жизни от киммериян, скифов, сарматов, рассоланов, россов, аланов и других позднейших кочевников. Курганы, с которых открывался сказочный вид во все стороны на много вёрст, заменяли им и монументы, и обелиски, и мавзолеи для каких-либо выдающихся народных правителей, вождей и героев.
Многие курганы первоначально имели довольно красивый вид и были увенчаны каменными мужскими или женскими изваяниями. На некоторых красовались изображения коней, в народе называемые конь-курганы.
Различной была и конструкция могильных насыпей. Одни имели остроконечную форму, в народе их часто называли «острыми могилами». Другие были плоскими и широкими, с расплывчатыми формами и грунтовыми погребениями и назывались они «долгими». Если же на могилах стояли каменные, с равнодушными, стертыми временем и дождями лицами, идолы или бабы, их называли «бабичевыми». Можно также выделить из курганов-могильников и сторожевые, насыпанные на самых высоких и живописных точках водоразделов рек, петляющих речек и степных балок; на каменных зубастых гребнях, или, по донскому выражению, спорах – «споровые» курганы. С них открывается незабываемый вид на большое пространство во все стороны вёрст на тридцать и даже больше.
Были курганы, обложенные камнем по кругу, или «панцирные». Они пережили тысячелетия, сохранив свою форму, а некоторые и внутреннее содержание, но жадность людская разрушила их в несколько тёмных ночей. Только немногие из них избежали вторжения и разорения со стороны святотатцев.
В один из погожих и ясных солнечных дней поднимемся на довольно высокий курган, расположенный по правому берегу реки Северский Донец, между посёлками Гундоровка и Ореховка в черте города Донецка Ростовской области. И лучше это сделать в самый яркий для степи и прибрежных лесов период – от начала до середины мая.
Перед нами откроется потрясающая красота! Как говорится, пока глаз достаёт. На 20–30 километров впереди и по сторонам слева и справа простирается лес. Он ровной зелёной скатертью покрывает проступающие песчаные проплешины. С многочисленными извивами проходит по этому лесу Северский Донец. Слева у меловых гор он петляет, словно сам назад оглядывается. В его зелени можно рассмотреть небольшие озерца, идущие пунктиром вдоль нынешнего русла реки. Это старицы. Обречённые умирать летом, они становятся совсем другими весной, особенно при большом разливе Донца, который случается раз в пять–семь лет.
Но не только здесь радуется глаз. Зелёное дыхание чабера, так в этих местах называют чабрец, перебивает все другие окружающие запахи. Духмяный курган с травой, не утратившей своей весенней свежести, словно стартовая площадка для самой смелой мечты. А смелая мечта на этом приволье одна – полететь бы! Воспарить над лесом, спланировать над степными просторами. Увидеть бы ещё больше, чем с этого самого кургана.
А ещё лучше перенестись сквозь годы назад. Увидеть и запомнить всё в деталях, чтобы подробно потом пересказать любителям-краеведам нынешних и будущих времён.
1.2. Племена и народы сменяли друг друга
Особенно любимым и удачным местом для проведения занятий по «Родиноведению» была уже упоминаемая гора Яик, словно нависшая над Северским Донцом. Восточная её часть достаточно спокойно и полого спускается к берегу реки. В начале XX века по ней, над кручей, петляла небольшая протоптанная пыльная дорожка, которая, в самом конце всё-таки упиралась в не очень глубокий брод. По этому броду, а он с давних времен был частью скотопрогонного шляха, местные жители перегоняли скот через реку на другой берег Донца. Путь для скота предусмотрительно заранее обозначали вешками и зорко следили, чтобы скотина не дай бог не оступилась и не оказалась на стремнине реки. А то потом хлопот не оберешься! Вызволить испуганное животное из воды можно было только гораздо ниже по течению. Местные жители справедливо предполагали, что существовавший до шлюзования Северского Донца брод на скотопрогонном шляхе служил людям долгие тысячелетия. Но что это были за люди, как они выглядели и чем занимались, о чём были их думы и мечты? Давайте поищем ответы на эти вопросы в книгах древних историков и найдём в них сведения о том, что прямо или косвенно относится к замечательной реке Северский Донец и землям, расположенным по её течению.
Разумеется, не все племена, народности и народы сохранили для нас то, по чему можно было бы судить об их образе жизни. Наверняка есть и такие, которые не оставили в истории, как говорится, ни следа, ни «прозванья своего».
В древних письменных памятниках первое указание на население прибрежной части Азовского и Чёрного морей мы находим в сочинениях историков: Геродота, Страбона, Плиния и Птоломея. По их свидетельству все земли от Урала до Дуная населяли скифы – варвары, пришедшие с востока задолго до нашей эры и вытеснившие киммерийцев, переселившихся сюда с незапамятных времен из Азии.
Логографы, или по-гречески «летописцы», оставили нам многочисленные письменные свидетельства об истории, образе жизни, обычаях и даже верованиях скифского народа. Скорее всего, под этим собирательным этническим определением «скифы», у древних историков и писателей подразумевался не один народ, а целая группа племён. Народы, обитавшие в районе Дона и Северского Донца, принадлежали к урало-алтайской группе. Расселившись на огромной территории, скифы создали самобытную культуру, которая оказала значительное влияние на соседние племена. Скифы отличались жестокостью и воинственностью, вели кочевой образ жизни. По словам Геродота, «всё опустошали своим буйством и излишествами». Они взимали с каждого народа наложенную ими дань, но кроме дани совершали набеги и грабили, отбирая то, что было у каждого народа. Вооружённые луками и короткими мечами-акинаками, копьями и дротиками, они сражались как в конном, так и в пешем бою. Основным письменным источником при восстановлении истории жизни и быта скифов являются труды известного греческого историка Геродота, который в четвёртой книге своей «Истории» описал юг нынешней России задолго до нашей эры. Кроме того, сведения о других народах, населявших эти места, сохранились в сочинениях знаменитого врача Гиппократа, жившего во второй половине V века до нашей эры. В рассказах знаменитых греков об окружающем их мире сообщалось о том, что союзом скифских племён была создана громадная по территории держава – Скифия.
Геродот писал: «…страна Скифия представляет собой богатую травой и хорошо орошаемую равнину. По этой равнине протекает много рек». Сопоставляя данные разных учёных и писателей древности, современные историки пришли к выводу, что Северский Донец во времена скифской державы именовался Сиргисом.
Храбры и воинственны были скифские племена. Поэт Овидий в I веке нашей эры писал: «…слава скифов – в стреле, в полном колчане и быстром, не знающем устали, коне». Сражались скифы пешими и конными. Их отличали выработанные постоянными тренировками сноровка, сила и ловкость. Чтобы победить врага, скифы использовали любые средства и ловушки, часто шли на хитрость.
Главным, тщательно оберегаемым богатством кочующих скифов, были табуны лошадей, стада рогатого скота и овец, так как основу хозяйства составляло кочевое скотоводство. Разводились главным образом лошади и овцы, скот, наиболее приспособленный к длительным переходам. Занимались кочевники также и охотой.
Жильём для скифов служили четырёх и шестиколесные повозки – кибитки, которые закрывались войлоком и кожами и внутри были устроены как дома. Они были непроницаемы для дождя, снега и довольно хорошо защищали от холода и ветра. В повозки запрягали две-три пары скифских безрогих комолых волов. В кибитках передвигались женщины и дети, а мужчины ехали верхом. За ними пастухи гнали стада и табуны. Кибитки также использовались для сооружения круговых укреплений в случае нападения врагов.
Передвигаясь с места на место, кочевники находили обильную пастбищами и водопоями, удобную для жилья территорию и оставались на ней до тех пор, пока хватало корма для скота. Питались они незамысловато: жареным, запечённым на костре мясом; из поколения в поколение пили изумительное по своим питательным и витаминным свойствам лошадиное молоко – кумыс, из которого хозяйки умели готовить иппаку (сыр из кобыльего молока).
Повседневная жизнь свободного скифа сравнительно обеспеченная. Края заселения тогда изобиловали рыбой и дичью и обычно племена не испытывали недостатка в продовольствии. Часто они готовили мясное рагу в огромных котлах особой формы. Как и большинство людей, скифы любили получать от жизни удовольствия. Гиппократ писал, что они были толстыми, ленивыми и весёлыми, любили наилучшим образом провести время. К тому же скифы были хорошо знакомы с вином, но невоздержанны в его употреблении, так как в отличие от греков пили его, не разбавляя водой. А пить вино неразбавленным, в те времена, считалось признаком отчаянного варварства.
Конь для скифа был и добрым спутником, и работником, и бойцом, и даже товарищем. Вероятно, поэтому в дошедших до нас, первоначально нетронутых охотниками за сокровищами, скифских захоронениях, так много предметов и утвари с изображениями лошадей. В Скифии большинство воинов имели в собственности значительное количество лошадей, а вожди племён, как правило, обладали большими стадами жеребцов и племенных кобыл.
Немногочисленные скифы-земледельцы обрабатывали почву в удобных местах с помощью тех же волов, используя их в качестве тягловой силы. Сеяли хлеб, как для собственного употребления, так и для продажи. Подсобными занятиями служили рыболовство, бортничество (пчеловодство) и охота в лесах и степях на зверя. У них даже появились прирученные охотничьи собаки.
Далее в многовековом калейдоскопе истории одни племена и народы сменяли другие. Ушли скифы. На смену им пришли сарматы, и они владели берегами Дона и Северского Донца более трёх столетий.
После ряда военных столкновений сарматы и такой же воинственный кочевой народ – готы, заключили военный союз. Но он быстро превратился в господство готов над сарматами. Поиски сарматами убежищ на просторах Дона, Северского Донца и в других краях продолжались не более одного-двух веков, пока новая волна кочевников монгольского происхождения, имевшая в авангарде гуннов, не смела до основания готскую империю, а вместе с ней и остатки сарматских владений.
С уходом гуннов господство над Доном перешло к славянам, которых с юго-востока теснили хазары и аланы. В середине VII века по берегам Дона и Северского Донца возникло множество хазарских крепостей с воинскими гарнизонами. Так появилась обширная Хазарская империя.
После разгрома в 965 году Хазарского каганата киевским князем Святославом, в придонских степях жило славянское население. Несколько позже появились печенеги и половцы. По берегам Дона и Северского Донца кочевали «бродники», занимавшиеся охотой и рыбной ловлей. Некоторые историки называют их «прототипами казачества».
Весной 1185 года на притоке Северского Донца – речке Каяле – произошло сражение дружины с половцами, воспетое в «Слове о полку Игореве». Судя по этому произведению, Северский Донец полюбился князю Игорю, он не раз беседовал с величавой рекой. Давайте откроем одну из страниц памятника древнеславянской письменности.
Донец говорит:
«О, князь Игорь! Немало тебе величия…»
Игорь говорит:
«О, Донец! Немало тебе величия, что лелеял князя на волнах, постилал ему зеленую траву на своих серебряных берегах, одевал его теплыми туманами под сенью зелёного дерева, ты стерёг его гоголем на воде, чайками на его струях, чернядями на ветрах».
Кроме печенегов и половцев, начиная с XIII века, на Дон и Северский Донец хлынули татары. Русские летописи полны сообщений о том, как бились славяне попеременно, то с печенегами, то с половцами, то с татарами. Затем наступили мрачные времена монголо-татарского ига. Или как его сейчас принято называть – длительный период политической и даннической зависимости русских княжеств от монголо-татарских ханов.
В русских летописях места по Дону и Северскому Донцу получили название – «поле», а в польских летописных источниках можно найти другое название – «Дикое поле». При таком словосочетании перед каждым встают только образы диких людей. Насколько они были дикими, будет рассказано далее.
И всё это время, невозмутимо наблюдая за радостями и страданиями, битвами и войнами, текла река Северский Донец. Кто только в ней не поил своих коней! Кому только не приходилось преодолевать её в бесчисленных войнах и набегах! Текла река, принимая самое активное участие в истории человеческих взаимоотношений, а вместе с ней, год за годом шла история замечательного донецкого края.
1.3. От казачьей вольницы – к войску Донскому
В самом начале XVII века появилось на свет первое подробное описание русских земель, получившее странноватое название, – «Книга Большому Чертежу». Это было подробное описание карты всей территории страны, ставшей впоследствии Россией, а также соседних с нею государств, на основе так называемого «Большого Чертежа всему Московскому государству». По своему замыслу книга служила в XVII веке практическим руководством для «государевой службы посылок».
В «росписи реке Донцу и кладезям» указывалось, что по левой стороне Донца расположено урочище Митякин колодезь. От него, как предполагают некоторые донские историки и пошло название Митякинской станицы. В этой же древней книге был указан и Вишневецкий колодезь. Находился он, надо полагать, на месте хутора Вишневецкого Каменского района Ростовской области.
Это место нынешние жители окрестных сёл и городов знают по расположенной напротив, на правом берегу Донца, турбазе некогда крупнейшего в Европе Донецкого экскаваторного завода.
Если от этого современного ориентира пойти строго на юг, а затем стать спиной к Северскому Донцу и бросить взгляд перед собой, то перед нами откроется такая картина…
Вместо гладкой, как стол, зелёной равнины, покрытой лесом, вы увидите высокие холмы, почти что горы-отроги Донецкого кряжа.
Эти молчаливые свидетели суетливой человеческой жизни уходят вдаль на юг, туда, где в полдень зависает в зените солнце. Данные возвышенности в древности называли гребенными горами. В поле вашего зрения окажется как минимум три гребня. На них, словно щербатые зубы драконов, торчат под большим наклоном старые, в прозелени мха, серые камни. Это либо камень песчаник, либо известняк, в зависимости от геологического строения этих гребней. На закате солнца вершины этих каменных зубьев становились для казаков солнечными часами. Жизнь сверялась по ним изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год.
На вершинах этих же гребенных гор раскладывали в средневековье костры. С их помощью оповещали по цепочке, идущей на север, о том, что на Русь надвигаются полчища врагов и пора опять готовиться к очередной кровавой битве.
Где-то на территории нынешнего Каменского района Ростовской области в XVI веке находился татарский перевоз.
Он шёл узкой полоской мимо Лихого колодца (где протекает река Лихая), пересекал в наиболее удобном месте Северский Донец и далее, по-волчьи, крадучись продвигался на север. Это был наиболее короткий путь с юга на север, в центр Московской Руси.
Этот, досаждающий лихими набегами неугомонных соседей татарский перевоз, постоянно сторожили казаки, залегая в скрытых от глаза терновых балках и заросших донником да боярышником расщелинах. Тогда, этих поросших мелким кустарником и густой травой мест, было гораздо больше, чем сейчас.
Сторожить перевоз подряжались казаки из близлежащих городков, расположенных как по правому, так и по левому берегу Донца.
Воюющим сторонам в те времена было не до таких понятий, как патриотизм и идеология. Войны без названий и хронологических рамок, не утихая, шли одна за другой. Это была кровавая длительная и жестокая борьба за жизнь между христианским казачеством и незваными пришельцами с юга. Беспрестанно воюющие стороны подстерегали путников на перевозах, переправах, степных дорогах и балках, внезапно нападали и беспощадно истребляли друг друга.
Увы, такое было время, такие были нравы, и не только на Дону или Северском Донце, но и по всей Древней Руси. От последствий военных действий во все века страдали простые люди. Они срывались с насиженных мест, превращались в беженцев и уходили, куда глаза глядят и ноги несут. Глаза же, в основном, смотрели на юг. Туда, где теплее и светлее, где много незаселённых мест, следовательно, и больше возможностей прокормиться и сохранить себе и своему потомству жизнь.
Ряды поселенцев по Северскому Донцу пополнялись не только беженцами от междоусобной борьбы, но и, прежде всего, беглецами из крепостных вотчин. Беглые крепостные крестьяне доходили до Северского Донца и оседали здесь в городках, основанных их предшественниками, такими же, как и они, беглецами. И эти беглецы были представителями самых разных народов.
Посол Василий Коробов, в мае 1515 года, оказавшись на Северском Донце, оставил запись о том, что «на Донце, за пять дней до Азова, рязанские казаки, сопровождавшие посольство, действительно встретили двух татар, а с ними «жонку татарку, да детинку татарин же и полонили их».
Тогда донской край был очень богат. Масса зверья, птиц, рыбы, мёда, ягод и всего прочего съестного, что давала почти дикая природа, привлекала десятки, сотни и тысячи переселенцев из разных мест и в первую очередь из России.
Но дикой была не только окружающая первых переселенцев природа. В те давние времена здесь не было никакого оседлого населения, только мужчины – отважные кормильцы из разных племён рыскали в поисках лёгкой наживы. Отрядами или в одиночку они бродили вблизи границ тогдашней Руси, устраивали засады возле пролегающих на юг торговых путей, по которым шли караваны в Азов, Крым и дальше, в Константинополь к туркам.
Коварно подстерегая караваны и обозы, грабители разоряли их и пограничные селения, уводили жителей в плен, чтобы потом продать их в рабство заморским купцам. Вот почему переселенцы из России не решались на первых порах далеко углубляться в степи и леса, спускаться вниз по течению Дона и Северского Донца. Они предпочитали селиться на окраинах бывшей Руси, отсюда время от времени выходили на промысел в вольные степи. Только шли они уже не поодиночке, не на страх и риск каждого отдельного человека, а объединившись в сообщества, в товарищества, которые ставили себе одну цель – промышлять дарами, тогда ещё почти нетронутой природы. В то же время всё, что этим первым артельщикам удавалось добыть, являлось отличной приманкой для кочевников. Тогда эти «гулебные» товарищества (или промысловые артели) стали вооружаться и защищать себя и плоды своего нелёгкого труда. Так из военно-промысловых артелей, спустя многие века, сложилась донская войсковая община, ставшая впоследствии Всевеликим войском Донским.
Развитие военно-промысловых артелей привело к установлению строгой иерархии в организации жизни и отражении нападений кочевников. У каждой такой артели появился, как и требовала этого боевая жизнь, один военачальник. Он распоряжался устройством товарищества в военном отношении и руководил всеми членами артели во время стычек с непрошеными гостями.
На такую роль выдвигались люди смелые, умные и отважные, с твёрдой волей, редкими физическими и моральными достоинствами. Это и были первые донские чудо-богатыри – атаманы. Обращаясь к своему атаману, в дань уважения, казаки говорили: «Куда ты глазом кинешь, туда и мы кинем головы свои».
Развесёлое казачье племя жило общежительными братствами, артелями, общими сумами. С тех давних времён распространилось среди них известное выражение «односум», указывающее на дружеские связи и земляческие отношения.
Шло время, и не только защита от кочевников стала главным делом «гулебных ватаг» – первых казаков. Они стали отправляться за дальние леса, реки и моря в военные походы, которые всё больше и больше напоминали лихие набеги. Возвращаясь с добычей, казаки с атаманом «дуванили дуван», то есть делили награбленное добро. «Без атамана и дуван не дуванят», – говорили они, производя делёж добытого, когда поровну, а когда и по справедливости, в зависимости от военных заслуг в походе. На гневные упрёки в таком разгульном поведении, звучавшие из далёкой Московии, они отвечали просто: «Грозен государь, прикажи нам на Дону, чем кормиться?»
Исстари повелось, что на Дон стекались люди бесстрашные, свободолюбивые и в то же время неуживчивые, не терпящие диктата и чужой воли над собой. Именно такие, бросали в народ призыв: «Уйду на Дон, богатство наживу».
Богатство нажить удавалось далеко не каждому, а вот столь желанную свободу, в условиях почти полностью закрепощённого русского крестьянства, получить удавалось почти всем. «Гульба», то есть набеги на соседние владения, охота и рыболовство, уже становились символом столь желанной для вчерашних крепостных свободы.
Первые жилища казаков, гулевых людей, делались так, чтобы при отсутствии промысла или появлении какой-либо опасности, их было не жалко бросить, а в случае вражеского нападения, можно в них укрыться и дать отпор врагу. В книге Александра Ивановича Ригельмана «История, или повествование о донских казаках», описано, что представляли собой первые казачьи городки. Это были небольшие укрепления, обнесённые двойными плетнями, пространство между которыми было набито землёй, а наружный плетень, кроме того, был обвешан сухим дерном. Внутри такого городка-крепости помещались незатейливые избы, курени, а то и просто землянки.
Казаки отвечали недругам: «Пускай пламя набегов сожжёт городки наши, через неделю заплетём новые плетни, набьём их землёю, покроем избы, и городок будет готов. Скорее враг устанет сжигать жилища наши, нежели мы возобновлять их».
Северский Донец – серьёзное препятствие для кочевников, которые стремились напасть на Русь. Преодолевая его, они использовали разведанные броды и перелазы, которых по Донцу насчитывалось немалое количество. Казаки непременно выясняли намерения пришельцев с юга и с востока и по цепочке уведомляли русских воевод. В сентябре 1565 года крымский хан Давлет Гирей с многочисленным войском начал переправу через Северский Донец. Казаки вовремя известили пограничные русские города и хан был разбит.
Но и кочевники не прощали подобного и мстили казакам. В 1569 году крымцы (татары) напали и безжалостно разорили на Северском Донце обжитые городки Ивана Мотяки (есть сведения и о прозвище Митяка), находившиеся там, где ныне расположена Митякинская станица.
Бежавшие в панике жители укрывались сами и прятали свой немногочисленный скарб и скот в левобережных лесах по течению Донца. И, как знать, может быть, именно тогда появились зачатки селений на удобных для жизни возвышенных местах левобережья Донца.
С того далёкого времени XVI века и появилось в языках разных стран непереводимое, но живучее и певучее слово «казак». Оно стало не только определять принадлежность к этнической группе на юге Руси, но и состояние вольной и свободной души наших далёких, трудолюбивых и бесстрашных предков. По строго научному определению, оно в тюркских языках и означало «вольный, свободный».
И это подтверждалось донесениями русских дипломатов в начале царствования русского самодержца Ивана Грозного. В них можно прочитать, что «донские казаки, наши холопы, в нашей земле, многое лихо учинили, а потом убежали на поле». Полем, уже привычно в документах того времени, именовали земли по Дону и Северскому Донцу.
Для казачества самой первой, почитаемой исторической датой, является 1570 год. И вот почему. Иван Грозный, отправляя в Константинополь, по-прежнему именуемый русскими Царь-Градом, своего посла Ивана Петровича Новосильцова, через Рыльск и Азов, повелел донскому атаману Михаилу Черкашенину проводить его до донских зимовищ. Атаманам и казакам, всем и без отмены, была послана 3 января 1570 года царская грамота о том, чтобы Ивана Петровича Новосильцова слушали во всех государевых делах, «тем вы нам послужили, – писал царь, – а мы вас за вашу службу жаловать хотим». В апреле месяце (1570 года) Новосильцов прибыл на Северский Донец. Здесь для него были построены суда и уже отсюда атаман Черкашенин с казаками провожал его до крайнего казачьего пункта, Аксайского устья. На обратном пути в Московию, посла также сопровождали казаки. Именно январь 1570 года считается официальной датой признания донских казаков, как служивого люда, способного выполнить волю русского царя и послужить ему.
Через сто лет, в 1670 году, современник царя Алексея Михайловича о службе донских казаков говорил так: «и тех донских казаков на Дону емлют для промысла воинского, посылают в подъезды, подсматривать и неприятельские сторожи скрадывать, и даётся им жалованье, что и другим казакам. А буде их, казаков, на Дону с двадцать тысяч человек, учинены для оберегания понизовых городов от приходу турских, татарских и ногайских людей и калмыков. И дана им на Дону жить воля, начальных людей меж себя, атаманов и иных, избирают и судятся во всяких делах по своей воле, а не по царскому указу».
В 1682 году войсковой атаман Фрол Минаевич Минаев, тот самый, что стоял у истоков основания Гундоровской станицы, писал крымскому хану Мурат-Гирею: «Мы люди небогатые, стад конских и животных у нас мало, городки наши не корыстны, оплетены плетнями, обвешаны тёрном и добывать их нужно твёрдыми головами, на посечение которых, у нас есть сильные руки, острые сабли и меткие пищали…»
Своеобразная боевая жизнь выработала у казаков особый кодекс нравственности. Храбрость и взаимовыручка в бою, стремление поделиться со своими односумами последним, презрение к житейским трудностям были их первейшими добродетелями. Несмотря на всеобщую бедность, воровство и обман между своими, считались гнуснейшими преступлениями и в случае их открытия, виновных жестоко наказывали.
Казак того времени был, как сказали бы сейчас, существом глубоко общественным. Историки утверждали, что ему, как и древнему греку, нужна была общественная площадь, называвшаяся в казачьих городках майданом, или станичная изба, к которой пристало название курень, где он, сидя в кругу друзей, мог бы выпить чарку хлебного вина, перекинуться словом с окружающими, вспомнить дальние походы и заиграть, как казаки говорили и тогда, и сейчас, старинную песню:
«Как в поле шлях, дороженька пролегала,
Она неширокая, в длину же конца-краю не было.
Как по этой дороженьке шёл млад донской казак,
Он шёл, огляделся, приглядел в поле себе товарища.
С дорожки добрый молодец сворачивал:
«Бог в помощь тебе, кусточек-полыночек!
Прикажи мне, кусточек, ночку ночевать!»
– Ночуй, ночуй, молодец, ночуй, разудаленькой:
Вот тебе постелюшка – ковыль – травушка,
А высокие изголовьица – полыночек,
Как и теплое одеялице – темная ночушка,
Шитый, браный положочек – чистые звезды,
Крепкий караульщичек тебе – светел месяц!
Свети, свети, батюшка, светел месяц,
Во всю тёмную ночушку!»
Глава 2. Старейшая станица на Дону
2.1. В гундоровском юрту поселиться…
Правовые основы заселения станиц, раскинувшихся по Северскому Донцу, хоть станицы Гундоровской, хоть соседних – Луганской, Митякинской или Каменской, были примерно одинаковы. Прослышав про вольные и свободные просторные земли, заселялись беженцы и новые пришельцы на Дон и Северский Донец безо всякого разрешения со стороны кого бы то ни было. Пустующие или незанятые земли назывались «в пусть лежащими», и на них пришельцы с севера строили свои городки «по реке Дону и по другим, впадающим в оную большим и малым рекам».
Во второй половине XVII века началось разделение поземельных довольствий (или юртов) между городками и впервые появилось ограничение «права» самовольно захватывать новые земли.
Желающие основать городок в необжитом месте были обязаны явиться в главное войско со словесною о том просьбою и за разрешением «обысканный юрт занять». Войсковой круг по рассмотрению таковой просьбы «дозволял охотникам занять просимые места и собрать столько людей, сколько могут от того юрта прокормиться».
Было и так, что проводилось тщательное расследование: не возникнет ли от этого решения «утеснение» другим станицам. И только после этого просителям разрешалось «юрт занять и, собрав станицу, городок устроить и жить, как и иные наши городки». Одновременно первопоселенцам выдавалась «заимочная грамота», позволявшая новым хозяевам самостоятельно владеть юртом и вести хозяйство по своему мудрому разумению.
Занимая в конце XVII века землю, казаки начинали относиться к ней как к «государевой», и в своем челобитном прошении заявляли, чтобы им Великий государь пожаловал и велел занять юрт. Хотя ещё ненамного раньше, при обилии пустующей земли и при её необработанности, казаки занимали её столько, сколько было угодно широкой казачьей душе, и «покуда доставал выстрел из пищали».
Так как зачастую между казаками разгорались нешуточные «земельные» страсти, войсковое начальство вплоть до конца XVII века неустанно заботилось об учёте и справедливом занятии «пустопорожних земель». Тому способствовали и стихийно установившиеся правила землепользования. Было, например, такое «установление»: кто вспашет пустующую землю, тому она и будет принадлежать четыре года. На пятый же год, если хозяин её не вспашет, то имеет право пахать её всякий, как общественную. Если кто-нибудь проявлял старание и, занимая поле, загораживал гумно и ставил шалаш, к тому уже никто не смел припахивать землю ближе пятидесяти саженей. Но так продолжалось недолго. Московские правители были явно недовольны. Ведь подобное землепользование, вкупе с казачьей вольницей, неудержимо манило вчерашних крепостных, бежавших из барских вотчин, крестьян, спасавшихся от лютого произвола и холопской неволи. И вот уже одна за другой на Дон доставляются царские грамоты с требованиями не увеличивать число поселенцев за счет беглецов. Во времена, когда только начинала заселяться станица Гундоровская, в 1683 году атаман Фрол Минаев отвечал на царские грамоты: «Теперь у нас вольных много, унимать нам их нельзя потому, что всем нам, старшинам, от голытьбы теперь стало тесно». А на просьбы о выдаче с Дона воров и раскольников Фрол Минаев в своих ответах жаловался: «Мне и другим старшинам и добрым казакам говорить (о выдаче) нельзя потому, что нас голытьба изобьет». А если эту переписку не цитировать, то достаточно вспомнить другое хорошо известное, крылатое, гревшее души беглецов, выражение: «С Дону выдачи нет!»
Станица Гундоровская была признана как селение, согласно войсковой грамоте от 3 января 1681 года (7189 года по допетровскому летоисчислению). Атаманом войска донского тогда был выбран уже упомянутый Фрол Минаев (вершил он дела на Дону с 1680 по 1700 год).
В грамоте от 3 января 1681 года было написано следующее:
«От донских атаманов-молодцов, от Фрола Минаевича и от всего Великого Войска Донского вверх по запольной нашей реке, по Северскому Донцу, городок от городка, покамест наш казачий присуд.
Ведомо вам, атаманы-молодцы, будет в нынешнем в 7189 г., генваря в 3 день, били челом великому государю и великому князю Фёдору Алексеевичу всея великия, и малыя, и белыя России самодержцу, в кругу словесно из Кагальницкого городка Михайло Иванов, да Ведерникова городка Иван Медведь, Аника… а в словесном своём челобитьи сказали, чтобы им великий государь пожаловал и велел им занять юрт Гундоровской. И по указу великого государя, и по нашему войсковому приговору мы, Всевеликое Войско Донское, велели ему, Михаилу Иванову, со товарищами в Гундоровском юрту поселиться и станицу собрать, сколько им угодно, чтоб прокормиться».
Надо пояснить, что неоднократно упомянутое в этой главе слово «юрт» первоначально в старину у татар означало кочевое владение одного улуса, участок земли или целая область, вместе с прилежащими к ним водами, состоявшие в наследственном и безраздельном владении улусного общества.
Казаки, у которых взаимопроникновение культур, языков и обычаев с народами тюркской группы было очень велико, взяли это выражение к себе в обиход. Итак, юрт стал означать земельное владение станичного общества.
При основании новой станицы производился «развод рубежей», точно определялись границы с соседними казачьими поселениями. Станица Гундоровская, так же, как и другие казачьи станицы, получила «разводную грамоту», которая долго служила документом, определявшим право станицы на её земли.
От правильного развода рубежей зависело очень многое. Это и мирные, добрые отношения между станицами, спокойная и размеренная, а может быть, и сытная по возможностям того времени жизнь, целого казачьего селения. Это и плодородные поля, и вековые леса, и удобные, полные разнотравья для скота, пастбища, и всегда обильные водопои, и скромные степные речушки, и всё то, что определяло уклад жизни и благосостояние целых поколений. Вот почему, определение границ или граней по краям юрта для каждого казачьего поселения производилось по поручению жителей людьми, которых казаки называли «правдами». Воистину, правда была не обезличенная. Трудами этих людей составлялась «разводная грамота», которая служила вечным актом земельного владения и охраняла границы юрта от захватов со стороны соседей и влиятельных старшин. А когда со временем возникали земельные конфликты, то главным войском производились проверочные разводы рубежей. Часто случались споры между станицами о размерах юртового довольствия. Войсковая канцелярия назначала комиссию, в неё включались от спорящих сторон самые авторитетные старики, которые, в присутствии всех целовали Крест и Евангелие и клялись, что будут говорить сущую правду. Затем комиссия внимательно выслушивала их показания по поводу нарушенных границ. Они проверялись сыскным старшиной «на месте» и только тогда постановлялось решение.
Из поколения в поколение, из уст в уста, казаки, многозначительно поглядывая друг на друга, пересказывали такую байку. Для того чтобы уточнённые границы лучше и на века помнились в народе, как из своей, так и из соседних станиц, собирали всех мальчиков одного возраста, долго водили их по меже и секли розгами в тех местах, где стояли знаки, определяющие грани станичного юрта. Как кого высекут, так и пустят, побитого, бежать домой. Старшие станичники надеялись, что каждый мальчик до старости будет помнить то место, где был принародно сечён. Жестокое, но развлечение.
В 1683 году, в далёком-далёком от вновь образованной станицы Гундоровской, в городе Амстердаме, была издана учёным Иоганном Ван Ваксбергом карта Таврии. К Таврии европейский географ относил и донские просторы.
Думается, карта не была, даже по меркам того времени, точной. Но уже тогда на ней были обозначены довольно-таки густые леса не только на левом, но и на правом берегу Северского Донца, а на месте станицы Гундоровской имеются точки, скорее всего, определяющие места казачьих поселений.
В 1690 году, через девять лет после образования станицы, в лесах левобережья Донца развернулись кровавые события, связанные с набегом крымского хана Мункотемира. В казачьем гундоровском городке спасались от этого набега и пострадавшие казаки и калмыки, и даже брат этого Мункотемира – Богатырь-Черкес.
В начале XVIII века, особенно после крестьянского восстания 1707–1709 годов, на Северский Донец и в юрт станицы Гундоровской, хлынули беглые крестьяне. Среди них было немало старообрядцев. Ревнителями православной веры выступали, разумеется, местные священники. В 1714 году священник станицы Гундоровской отец Василий доносил епархиальному начальству о появлении в лесах станицы беглого монаха раскольника Макария, «который пущает в мир прелестные слова, не велит к церкви ходить, ни под крест, ни под Евангелие, благословения не принимать».
В 1786 году, в Санкт-Петербурге, во времена правления Екатерины II была издана пограничная карта земель Войска Донского. Эта карта обозначала все станицы по течению Северского Донца, в том числе и станицу Гундоровскую. Станица в то время, разумеется, обозначалась на левом берегу Донца. Примечательность этой карты состоит также в том, что река Большая Каменка показана на ней большой полноводной рекой.
Краеведы давно ведут продолжительные споры, от какого же понятия или слова берет начало название станицы. Версий здесь немало, и очень стоит над ними поразмышлять…
Есть такая версия, что название станицы Гундоровская идёт от древнего казачьего городка Гундары. А оно, скорее всего, возникло от слова гундосый, говорящий в нос. И вот почему…
В те, стародавние времена, на Северский Донец, как на один из первых по-настоящему многоводных и лесных рубежей по пути на юг, стекались беглые, воровские, а значит, «ослушные» и прочие лихие люди. По жестокой традиции тех лет, лихоимцам и ворам вырывали ноздри и, конечно, делали это не столь хирургически изящно. Жертвы такой жуткой операции говорили в нос. Вот первое, но, разумеется, не самое достоверное объяснение названия станицы. Есть и другая, не менее интересная версия…
Среди первых поселенцев на Дону и Северском Донце оказался лихой казак Сазонко Гундин. Он со своими соратниками обосновался на Северском Донце, и его потомки, но уже с несколько измененной фамилией, могли дать название станице.
Имеет право на существование и такая версия. Князь Федор Давыдович Палецкий (шестнадцатое колено от Рюрика) имел троих сыновей, которые носили прозвище Гундоры. Среди предводителей Киевской Руси были прозвища Лавор, Тудор, Кундувдей. Где-то рядом по звучанию и Гундор. Князь Давыд Васильевич Гундор был воеводой при Иване Грозном. Князь Андрей Иванович с таким же прозвищем в 1611 году был сокольничим при дворе царя. Так что крестьяне, бежавшие из имений князей с прозвищами Гундоры, вполне могли образовать селение с таким названием. Но, повторяю, это всего лишь одна из версий и, может быть, не самая достоверная.
А было ещё в XIX веке распространено поверье, что будто на левом берегу Донца поселился когда-то нелюдимый и страшный унтер-офицер, унтер в кратком звучании. И что этот унтер дал начало казачьему селению. Со временем «унтеревская» станица трансформировалась в «гундеревскую», «гундаревскую», так сказать, со всеми вытекающими отсюда фонетическими последствиями. Здесь налицо одно лишь несоответствие. Унтер-офицеры в казачьих войсках назывались урядниками, и тогда станица должна носить название «урядницкой». Кроме того, следует напомнить, что унтер-офицерские чины в русской армии были введены по Уставу воинскому только в петровские времена, в 1716 году.
Многие из станиц на Дону носили прозвища: станица Каменская – «Сучка в башлыке», Константиновская – «Лягушка», Усть-Быстрянская – «Сова», Вёшенская – «Куцые», Ольгинская – «Гур-гур-гур», Зотовская – «Бугаи». А вот гундоровских казаков испокон веков так и называли – «Гундоры» или «Гундары». Остальные прозвища вместе с пояснениями их появления, думается, приводить нет смысла. Они непривлекательны и малоправдоподобны, к тому же связаны с человеческими пороками и эту книгу они никак не украсят.
2.2. История станицы. Шёл век за веком
Мятежный нрав жителям станицы, наверное, на каком-то генетическом уровне передали её основатели-казаки того же кагальницкого городка, в котором жил когда-то Степан Разин. Михаил Иванов, который, судя по тому, что его имя стоит первым среди подавших челобитную, был застрельщиком заселения станицы. Он, скорее всего и выбрал самое первое место под поселение на берегу Северского Донца. Красивейшая местность до сегодняшнего дня носит название Станичный луг и находится напротив верхней части хутора Поповка. Заселение сначала было незначительное, всего полтора-два десятка домов, которые полагается правильно называть казачьими куренями. Из-за частых разливов Северского Донца возводились они на высотках, да на дубовых сваях. Между куренями были проложены мостки, по ним в половодье передвигались казаки. Также на сваи были подняты амбары, сараи и сенники. А основным средством передвижения во время разлива реки служили лодки. Вот такая была казачья «Венеция».
Неизвестно в каком году станица переселилась выше по левой стороне реки в урочище Телятники, близ давно использовавшегося казаками колодезя. Место было выбрано почище и посуше, возвышенное и песчаное, но все равно, как оказалось впоследствии, не совсем удачное. Поэтому в 1765 году станица из-за частых весенних разливов и наводнений и засыпавших её песков, переселилась на третье место, тоже на левом берегу Северского Донца, в район нынешнего хутора Старая Станица.
Но прошло не так много времени, и в 1784 году – новое переселение. Произошло оно из-за того, что коварный Донец переменил своё гуляющее русло ближе к Белым горам. Замаявшимся от разливов реки жителям станицы снова пришлось подняться с насиженного и обжитого места, чтобы перейти на более удобное и спокойное для жизни в четвёртый раз. Там теперь и находится хутор Михайловский. Полвека после последнего – четвёртого – переселения терпеливо и любовно отстроенная казаками станица делилась на три неравных части: Власовская, Серединовка и Михайловка.
Ещё в середине XIX века напротив хутора Старая Станица сохранялись остатки сооружений для выработки каменных пушечных ядер.
Наверное, исторические названия местностей в юрте станицы Гундоровской связаны с какими-то преданиями. Иначе как объяснить такие народные, совсем не топографические названия балок: Ужасная, Аказная, Хармуна, Батырская, Суходол и Дуванная. Курганы носили тоже весьма своеобразные названия: Острый, Самсонов, Баба, Свиногеевы, Дубовый, Посеков, Архипов, Попасной и, наконец, курганы Шевырёвы.
Очень интересно то, что преданий, и устных, и записанных в каких-то разрозненных источниках, можно встретить достаточно много. А вот архивных источников о жизни казачьей станицы с момента её основания, с 1681 года, и до середины XIX века удивительно мало. Их приходилось собирать по мелким крупицам.
Для начала я обратился к энциклопедическим источникам. В энциклопедическом словаре Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона, изданном в Санкт-Петербурге в 1898 году, в заметке о станице Гундоровской можно прочитать: «Здесь Пётр Великий после завоевания Азова в 1696 году учредил «почтовую гоньбу», сдав с подряда гундоровским казакам доставку писем из Азова до Валуек».
Следует пояснить, что городок Валуйки находится в нынешней Белгородской области. А во времена Петра I через него пролегал почтовый тракт и от станицы Гундоровской приходилось езды на лошадях никак не меньше четырёх-пяти дней пути.
Через соседнюю Каменскую станицу проходил более оживлённый Казанский тракт. Так он назывался не потому, что вёл в Казань, а потому, что по нему можно было добраться до северной окраины Земли войска Донского, в станицу Казанскую.
В 1737 году было принято положение, по которому велено войску и, соответственно, каждой станице иметь определённое число казаков с упряжными повозками и лошадьми. Содержание почтовой гоньбы было одной из основных обязанностей гундоровского станичного атамана. Ежегодно по станицам Донецкого округа проводились парады и смотры казаков с упряжными повозками и лошадьми, отряжаемыми на почтовую гоньбу. Ведала такой казачьей службой военно-походная канцелярия. Срок службы на почтовом тракте для казака был определен в один год, за службу он получал жалованье, провиант для себя и фураж для лошади.
Проявился со временем и такой недостаток, как снаряжение на почтовую службу старых, бедных и больных казаков. Чтобы подобных недостатков было меньше, следил за казачьей службой на почте смотритель почтового тракта, а в его аппарате был помощник, именуемый комиссаром. В их докладах можно найти жалобы на то, что лошади «наряжаемые на почтовую гоньбу по природе малоспособны к упряжи и перенесению тяжестей… Лошади часто впрягались нековаными. По гололёдке они скользили, а порой и падали». Оттого и скорость передвижения на проезжих трактах снижалась до пяти верст в час и даже менее.
Но и при такой скорости Казанский тракт (потом его стали называть Московским) оставался основной дорогой на Москву. Для его обслуживания основывались даже новые хутора. В распоряжении войскового начальства об этом говорилось так: «Для доставления проезжающим и проходящим необходимого приюта и продовольствия на Московском почтовом тракте от Новочеркасска до Каменской станицы Войска Донского основать два хутора, один из них – при речке Лихой на месте бывшего посёлка Фомина.
… вызвать охотников из г. Новочеркасска и двух станиц – Каменской и Гундоровской, а в случае надобности переселить из этих мест по жребию. Поземельное довольствие казакам назначить по усмотрению Войскового правления и сношению с межевой комиссией».
В 1766–1786 годы по указу императрицы Екатерины II было проведено генеральное межевание России, и по нему одной из граней земли Войска Донского стал едва приметный исток реки Большая Каменка. Всё это делалось в знак признательности ревностной службы казаков, в том числе и станицы Гундоровской.
Войску была прислана жалованная грамота с утверждённой навечно картой земель, которыми владели казаки и издревле пользовались. Хотя пользоваться землёй спокойно у казаков получалось не всегда. Одни войны и походы сменялись другими, не менее кровопролитными и жестокими. И отправлял казаков в екатерининские времена в походы и войны атаман войска Донского Алексей Иванович Иловайский. Ему довелось вершить дела на Дону с 1776 по 1797 годы. При А. И. Иловайском большинство селений, расположенных по Северскому Донцу, получили своё новое экономическое, культурное и архитектурное развитие. В станицы атаман посылал грамоты, в которых исполнительной власти было строго-настрого предписано «располагать улицы по прямым линиям и селиться по плану порядочно».
Вот почему в хуторе Михайловском главная улица тянется вдоль левого берега Северского Донца, а её строго перпендикулярно пересекают переулки, или как говорят на Дону – проулки. И даже если случались пожары в станице, а они были достаточно частыми, то перпендикулярность улиц и переулков снова и снова неукоснительно восстанавливалась.
Частые пожары заставили учредить в станицах должности «огневщиков», то есть караульных казаков, обязанных наблюдать за осторожностью в обращении с огнём, предупреждать и тушить пожары. В летние дни на церковной колокольне постоянно находился караульный, который, в случае пожара, бил в набат. В жаркое время, а это со времени празднования Светлого Христова Воскресения – Пасхи и почти до дня Покрова Пресвятой Богородицы, печи в куренях топить запрещалось. Печи топились исключительно в летних кухнях – летницах, только для варки пищи и для того, чтобы «выкурить» четверть-другую «дымки», то есть самогонки. В случае поджога, застигнутого за этим делом злоумышленника, заплечных дел мастер нещадно и принародно бил прямо на майдане. Там же, на майдане, расправлялись и с теми, кто допустил пожар по неосторожности.
Если случался пожар, одна из самых больших и трудно поправимых бед в семье казака, такому погорельцу давалась льгота – отсрочка от действительной службы до трёх лет. И если казак был не повинен в случившемся бедствии, то его семье ещё и всем миром помогали отстроиться и собраться на службу.
При атамане Алексее Ивановиче Иловайском отбывший наказание казак, даже если это была каторга, а преступление, совершённое им, считалось тяжким, всё равно мог, с согласия станичного общества, вернуться в войсковое сословие.
В распоряжении А. И. Иловайского, посланном в станицы в 1785 году, сказано: «держать при каждой станице порядочного и способного учителя». Появилось что-то вроде именных стипендий, когда войсковая канцелярия брала на учет и оказывала материальную помощь особо одаренным казачьим детям, которые «познали ранее других самостоятельно изящество и прелести наук».
В последней четверти XVIII века земля по берегам Северского Донца была ещё достаточно богата лесом. По своему предназначению он делился на лес для общехозяйственных нужд и для строительства кораблей. Тогда было широко распространено такое понятие, как «корабельный» (или «клейменный») лес.
Для недопущения излишних, самовольных и опустошительных порубок учреждались особые вооружённые команды под начальством походных есаулов или сотников. Такие команды имели постоянные сторожевые пункты. Кроме того, охраняя от вырубки леса, эти команды заодно искореняли воров и разбойников, которые, как правило, в этих же лесах и прятались. Для рубки леса войсковой канцелярией выдавались особые порубочные билеты.
Благодаря неустанным трудам атамана Иловайского постепенно наводился порядок и в рыночной торговле. По его распоряжению установили ярмарочные дни и недели. В те времена гундоровский казак мог уже попасть на черкасский рынок, привезти туда пару возов зерна и, продав их, пройтись по торговым рядам. Их было предписано выстроить строгим порядком, который почти везде сохранился и до сегодняшних дней.
Уже к концу XVIII века не оставалось ни одной станицы на Дону, которая не занималась бы торговлей и не выставляла бы свою продукцию на ярмарках в крупных населённых пунктах: станицах Черкасской, Михайловской, Луганской, Митякинской, Усть-Аксайской. Почти на все эти перечисленные ярмарки отправлялись для торговли гундоровские казаки. Для жившего крестьянским трудом казака мало было вырастить урожай, нужно было ещё умудриться его выгодно продать.
Базары в станицах были устроен так. Сначала шли «быкадорные» (торгующие мясом) и хлебные лавки, продававшие мясо и хлеб по установленной от войска цене. Для них существовал строжайший запрет от войсковой канцелярии торговать с приезжими татарами. И за этим особо следили специально назначенные люди.
Радовали глаз изобилием, весьма богатые по своему выбору, рыбные ряды. На них запретов и ограничений по торговле не было. Ведь рыба всегда была, есть и будет особым, самым доступным казачьим продуктом с самого детства. Далее располагались многочисленные и более всего посещаемые ряды для торговли овощами, фруктами и вином. За ними шли ременные ряды, ряды с конской сбруей и упряжью, с разнообразной обувью. Называлось тогда это ремесло вычурно – «чеботарное художество». И уже на выходе с базарной площади находились «красные» ряды, где торговали «красным» товаром: мануфактурой всех видов, платками и шалями, бусами и бисером, женскими украшениями и головными уборами.
И вот если казаку-гундоровцу удавалось выгодно продать привезённое зерно или что-то иное, то он мог пройтись по рядам и прицениться к разному товару. Легенда о том, что при Екатерине II можно было купить корову за пятак, пусть так и останется легендой. В действительности хорошая корова меньше 10–15 рублей не стоила. Лошадь всегда оценивалась в два раза дороже. Другие цены на черкасском базаре были тогда такими: говядину предлагали по 80 копеек за пуд, баранину – по 60 копеек за пуд. А вот курица, ценившаяся тогда в связи с малым разведением, стоила целых 20 копеек. По той же причине десяток яиц оценивали тоже недешево – 10 копеек. Мера пшеничной муки стоила 1 рубль 20 копеек. Фунт коровьего масла обходился покупателю в 8 копеек.
В силу неразвитости садоводства фунт слив тоже стоил целых 8 копеек. Если же казак-гундоровец интересовался ценами на рыбу, то ему охотно отвечали, что красная рыба – белуга, осётр, севрюга – стоили по 2 копейки за фунт. Белая рыба – чебак, сула (судак), сом – и прочие дары рек и озёр продавались пудами[2] и дёшево. Зато черная икра и тогда ценилась очень высоко и продавалась по 8 копеек за фунт, но всё же, не дороже фунта сливочного масла или фунта слив.
На базарной площади большой популярностью пользовались построенные войсковые кабаки и мелкие шинки, продававшие различные вина. Ведро виноградного вина среднего достоинства (12,29 литра) продавалось за 1 рубль 60 копеек. Чуть поодаль в «амшанниках», так тогда называли сухие утепленные помещения, частные торговцы бойко предлагали цареградские (церковные), сантуринские (греческие) и местные донские вина. Вовсю шла торговля бузой (слабоалкогольным напитком), мёдом и ячменным квасом. Тут станичник ненароком мог оставить своих трудовых копеек гораздо больше, чем планировал. Но если рядом была жена, такого, конечно, не случалось. Нужно было ещё деньги на обратный проезд оставить, ведь с каждого проезжавшего тяжёлого воза брали пять копеек, а с лёгкого – по две копейки. Не так уж и мало, если сопоставить с ценами на черкасском базаре.
Историю станицы лучше всего изучать по отчётам станичных атаманов, которые они отправляли, как тогда говорили, «по начальству».
В одном из старейших документов в Государственном архиве Ростовской области – отчёте станичного атамана станицы Гундоровской за 1775 год – сообщается, что «мальчиков за 1775 год родилось 130, а девочек 91, а всего в юрте станицы жило 1023 казака».
Получается, что на такой огромной территории проживало в том далёком 1775 году всего-то 1023 казака, а с учётом казачек и детей казачьих, то приблизительно около пяти-семи тысяч человек. Вот такая малая плотность населения. Но даже это немногочисленное население постоянно прореживалось то эпидемиями, то войнами, которых было не счесть.
Казаки очень боялись различных болезней, поражавших как людей, так и домашних животных. Кроме истовых молитв, возносившихся к богу, проводились в станицах и хуторах и противоэпидемические мероприятия.
Например, в августе 1838 года на станичном сходе в станице Гундоровской был обнародован манифест Николая I «О сохранении спокойствия и помощи при появлении признаков заболевании холерой и борьбе с возможной эпидемией».
По приговору станичного схода казаки обязывались принять все меры по недопущению заболевания, если оно проявится в казачьих семьях. В качестве временной, но необходимой меры, ограничивались передвижения казаков на ярмарки, переезды и переселения с место на место.
В том же архивном фонде есть документ, в котором станичный атаман в отчёте за 1832 год, перечисляет все остатки станичного общественного имущества, хранившегося в местной канцелярии.
К нему относились Уставы общевоинские, которых было три и Библии – их на остатке числилось шесть. А вот кратких извлечений из Библии и Священного Писания оставалось целых пятьдесят экземпляров. Наставлений о лечении болезней ещё больше – шестьдесят. Кроме того, в этом отчёте скрупулезно, с большой заботой об общественном имуществе перечисляется, сколько осталось деревянных ушат, ножниц железных, медной и железной посуды, хомутов и тому подобное.
В 1832 году, в распоряжении станичного правления находились административные здания, в количестве восьми домов. А за предыдущий 1831 год, отмечалось в отчёте, пять казачьих домов в станице пришли в негодность. Скорее всего, их затопило весенним половодьем.
В 1832 году гундоровские казаки принимали участие в ремонте Казанского тракта. История тщательно сохраняет подобные, на первый взгляд, неинтересные документы. Согласно предписанию войскового начальства употреблялся на приведение в порядок Казанского тракта материал. По окончании работ был составлен подробный отчёт с перечислением всего, что было затрачено на ремонт. Так вот, было использовано 30 пудов железа и 109 пудов гвоздей. Кроме того, в том же 1832 году, по решению общества станицы происходило исправление разрушенных половодьем или просто обветшалых мостов на малых степных реках и пристаней на реке Северский Донец.
Атаман отчитывался, что «на кормление работников потрачено муки 24 четверти, пшена 18 четвертей, сала 11 пудов, соли 2 пуда». Вызывает удивление несоразмерно большое количество употреблённой работниками соли. А ведь она всегда была большим богатством. Добывалась соль на территории Донского войска на своих соляных приисках на Маныче и называлась «маноцкой» солью. Для того, чтобы войсковая казна регулярно пополнялась за счёт верных соляных доходов, ввоз соли из-за пределов войска, например, с озер Эльтон и Баскунчак или «чумацкой соли» с крымского перешейка, была запрещена. Нарушителей этого запрета ждал большой штраф и даже тюремное заключение. Недаром на бытовом уровне стремление беречь соль выразилось в поверье, что рассыпанная соль – к грядущей ссоре. Важно знать, что на обеденном столе казака самой почётной посудой с древних времён была солоница. Соль ценилась дорого, её берегли, необходимость её в хозяйстве могла сравниться только с хлебом, что нашло отражение в ряде пословиц: «соль ешь, а правду режь», «без соли, без хлеба худая беседа».
Вместе с караваем хлеба, соль с солоницей, была всегда главной участницей торжественных ритуалов. Хлебом-солью, являющимися знаком радушного приема, встречали самых почётных гостей. Поэтому солоницу старались нарядно расписать или украсить замысловатой резьбой. В дальние походы казаки брали с собой солоницы, сплетённые из берёзового лыка или корня, в них соль всегда оставалась сухой и чистой.
Не зря во все лихие времена люди перво-наперво запасаются солью и спичками. О спичках в казачьем быту тоже следует поговорить отдельно. На этот ходовой товар до середины XIX века существовал акцизный сбор. Было указание войскового начальства спички «розно», что означало «в розницу», не продавать. Ими торговали только в коробках, по одной тысяче штук и в обандероленном виде. А бандероли покупались у местных градоначальников и окружных начальников по одному рублю серебром за штуку.
Но читаем отчёты станичного атамана дальше. В станичном правлении имелось три железных печати и тавро железное, которым метили скот. Из станичников была сформирована пожарная команда, у которой имелись «тушительные» повозки и другой приспособительный инструмент».
Есть и такой интересный факт в этом отчёте. Пунктуально перечислено, сколько потрачено лекарств на лечение заболевшего плодового жеребца из станичного конно-плодового табуна. Породистый жеребец – это же не сивый мерин какой-то, заботиться о породе нужно было обязательно!
Рост управленческих расходов в те времена выражался и в увеличении затрат на канцелярские принадлежности. Атаман докладывает, что на эти цели израсходовано «15 стопок бумаги, чернильных орешков 2 фунта, купоросу 20 золотников, карандашей 20, сургуча 2 фунта».
Уже в 1831 году «в самой станице было 240 домов; из них домов собственно в станице 200, на отшибе насчитывалось 40 домов, а в хуторах – 255 строений».
Бросается в глаза тот факт, что уже в те времена проявлялась своеобразная однобокость в расселении казаков в станице. Основная часть населения жила по хуторам, а станица выполняла роль административного и культурного центра.
Писал станичный атаман почему-то очень неразборчиво, невозможно определить, сколько в общественной казне осталось денег, сколько и куда потрачено. Причём, что удивительно, количество денег на приходе видно гораздо лучше и чётче, чем, сколько денежных средств, прошло по расходным статьям. Наверное, в атаманской канцелярии были такие особенные «неразборчивые» чернила.
Про отчёты станичных атаманов с незапамятных времен существовала такая байка… Пока проверяющий отчёты старший комиссии сидел в станичном правлении, а атаман отчитывался перед ним, другие члены комиссии в первую очередь отправлялись к атаманскому двору и смотрели, какой у него дом. Комиссия и без особой проверки могла сразу определить, сколько было потрачено общественных денег на общие нужды, а сколько перекочевало в подворье атамана.
Большинство документов по истории станицы Гундоровская, дошедших до нас, – это документы из делопроизводства войсковой канцелярии. Всё своё делопроизводство канцелярия вела по «генеральному регламенту» от 28 февраля 1820 года. Этот регламент определял порядок работы и производство дел в «присутствии». Поступающие в канцелярию документы принимались и заносились в журнал (книгу) с присвоением номера (или, как тогда говорили писари, «нумера») входящего документа.
Зарегистрированные документы распределяли по соответствующим столам и заносили в настольный реестр, который служил для контроля соблюдения очерёдности рассмотрения дел.
Столы войсковых чиновников имели строго определённый функционал. Каждый, кто работал в чиновничьем мире, знает привычную отговорку: «Это вопрос не по моему столу». Она имеет истоки как раз из тех давних времен – двадцатых годов позапрошлого века.
Все дела в войсковой канцелярии делились на «вершённые» – законченные производством и «невершённые».
На «вершённые» дела составлялась опись, которая сдавалась в архив канцелярии. А вот с «невершёнными» поступали деликатнее. Их опись переписывали из года в год и, как бы невзначай, теряли одно за другим. Все дела тогда рассматривались неспешно. Порой казак станицы Гундоровской, прежде чем получить разрешение на разработку недр в юрте своей станицы, тратил два, а то и три года.
До Новочеркасска от станицы Гундоровской было более ста двадцати верст, и поездка туда занимала не так, как сейчас – всего полтора-два часа на современной машине, а несколько дней с «ночевой» (как тогда говорили) в «приемном доме» при войсковой канцелярии. «Приемный дом» служил гостиницей для приезжавших из станиц «вершить дела» казаков.
Везли с собой в Новочеркасск казаки письма на имя Войскового Наказного атамана войска Донского. Везли туда же и на то же имя станичные чиновные люди свои прошения. А заканчивались они, как правило, такой витиеватой фразой: «…и при приложении этого всеподданнейшего отчёта имею честь покорнейше просить ваше сиятельство сделать зависящее распоряжение».
До начала XIX века весьма значительная часть Гундоровской станицы была населена крестьянами – малороссами. В основном это относится к прибрежным хуторам станицы Орехов, Попов и Алесюткин. Особенно большой наплыв малороссов на Дон приходится на 60 годы XVIII века. Была даже малорусская перепись в 1763–1764 годы. Дело в том, что в 1763 году оставшиеся на родине малорусские крестьяне были окончательно прикреплены к земле «…в отвращение всяких побегов, к отягощению помещиков и остающихся в селениях обитателей».
Но всё равно шло переманивание малороссиян из так называемых слободских полков, расположенных по течению Северского Донца, в донские станицы, для заселения вновь образованных хуторов, особенно степных, к тому времени ещё малоустроенных, необжитых и требующих большого количества рабочих рук.
Одиноких и малосемейных малороссов, желающих поселиться в казачьих станицах, на Донце прозвали «прочанами». Такое прозвище они принесли с собой, поскольку в Малороссии так называли странников. Командированные офицеры из созданной в Войске особой комиссии объезжали хутора и в своих донесениях писали: «…по чьему-либо разрешению выстроился хутор или без чьего-либо дозволения, сам собой». Можно привести ещё одну любопытную деталь. В донесении дополнительно указывалось, имел ли малоросс собственное хозяйство и достиг ли «озимейности», то есть, прожил ли он больше трёх зим на одном месте.
От опрошенных комиссией малороссов брались «сказки» – устные подтверждения их происхождения и обзаведения хозяйством. Наверное, в эти «сказки» не верили, ни те командированные офицеры, которые их собирали, ни те, кто их «наговаривал», писарю особой комиссии. И всё же большая часть малороссов была наёмными работниками, и о своём хозяйстве, даже в самом затерянном хуторе в степи, они могли только мечтать.
Отношения малороссийских крестьян с казаками не могли быть особенно теплыми. Малороссы обрабатывали выделенную для них землю станичного юрта и за это обязывались засыпать станичные хлебные «гамазеи» для своих полугоспод-казаков. Но с годами такие противоречия сгладились, а впоследствии крестьяне и вовсе были причислены к казачьему сословию, оставив за собой прежние и фамилии и, конечно, малороссийский говор.
На характер казаков не могло не оказать влияние то важнейшее историческое обстоятельство, что люди донского края никогда не были крепостными. Их прародители, в большинстве своём составившие такую историческую этнографическую общность, как казачество, бежали от этого самого крепостного гнёта. А потому невозможно представить себе вольного казака, подставляющего свою спину под плети, или казачку, которую таскает за косы какая-либо барыня.
А ведь в самой станице были помещичьи усадьбы, а совсем рядом – и крестьянские волости, в которых до 1861 года царило самоуправство барина, а людей продавали, как тягловый и домашний скот. На рынках, среди возов сена и повозок с хлебом, можно было встретить крестьян, выставленных на продажу. С торгов шли не только взрослые, но и малолетние дети. Случалось, что при продаже мужа отделяли от жены, а ребенка продавали отдельно от матери. За породистую собаку помещик отдавал десятки крестьян, и, надо полагать, совесть его не мучила.
В «Донских войсковых ведомостях» можно было прочитать такое объявление: «В Донецком окружном судном начальстве 26 января 1851 года совершена купчая крепость, по которой есаул Иван Александрович Туроверов продал жене есаула Марии Федоровне Крюковой крестьянина своего Прохора Яковлева Резвого, состоящего по ревизии за его именем… вместе с женою его и землёю, имеющею на него нарезаться, ценою за 120 рублей серебром».
Крепостные крестьяне бежали от своих хозяев и скрывались в лесах. Для их поимки отряжались команды донецкого окружного сыскного начальства. И так же, как о приблудном скоте, с перечислением примет, публиковались объявления в «Донских войсковых ведомостях» о поимке беглых крестьян:
«Евдокия, без прозвания, приметами росту 2 аршина и 2 вершка[3]. Волосы на голове светло-русые, лицо чистое, глаза серые, нос, рот и подбородок умеренные. Штемпельных знаков на ней нет. Лет примерно 35 и не менее 20».
