– Нет, – ответил Чапос. – Мне не до ваших тут внутренних драк, свои заботы есть. А что повар-то совершил?
– Ну как же! Он хотел продукты украсть совместно с управляющим. Повар этот, что специалист по приготовлению дикой живности, жених Луксы был…
– А говоришь, что Лукса не виновата, – заметил хозяин, не знающий своего хозяйства. – И этот специалист по дичи хотел уволочь привезённую охотничью убоину?
– Нет. Обычная бакалея и сладости с вином прибыли. Но Лукса ничего о том не знала. Откуда же? Да ведь управляющий без Лирэны и пальцем не пошевелит! Они всегда заодно, а повара подставили. А уж он в свою очередь подставил Луксу, забоялся. Теперь её выгнали, да ведь и его выгнали, обманула его Лирэна. Говорит, таких-то кухарей повсюду навалом, и лучше есть. А вот они уже не жених и не невеста. Лукса знать его не хочет…
Девушка остро почуяла, как тает «милосердный», разглядывая её. Кто знает, не возник ли шанс неожиданного везения, что она уж точно теперь оттеснит злющую Лирэну? Займёт её место в той особой изукрашенной комнатке в башне, куда та и приглашала хозяина разделить им сообща ночной досуг. И уже не придётся Ненаре вытирать слюни клиентам-нелюдимам, целуя их вовек ей немилые рты. Как и елозить коленками по атласным, а всё же общим ложам в комнатах для таких же общих и столь же немилых утех… Раздевать девушек не смел никто, а уж забавлялся, кто как умел, как фантазия позволяла, но опять же не выходя за предписанные рамки. Нэя и понятия не имела, что это за блаженное укрытие для нелюдимов, но саму атмосферу как-то прочувствовала. И содрогнулась. Затащил, мразь, не побоялся.
– А ещё я видела, как Лирэна стояла на самой верхней, открытой смотровой площадке, примыкающей к вашей спальне! Когда я по парку гуляла перед самой сменой, а вы отсутствовали в тот день, так что впустить её к себе не могли. У неё ключи… Она ищет тайники пропавшей хозяйки! Я слышала, как управляющий со старшим поваром разговаривали, что Лирэна украла у хозяйки ключи от недоступных уровней башни и шныряет там, когда вас не бывает здесь!
Ненара не отрывала влюблённого и одновременно испуганного взгляда от «милосердного», изумляя Нэю столь заметно выраженным чувством, возникшим, похоже, не только что, а намного раньше. Выходит, в него влюбляются девушки?
Чапос ничуть не встревожился из-за выявленных фактов, что его помещения кто-то обыскивает. Скорее всего, там и нечего было искать. Он заметно грелся в обожании девушки, как кот в тёплых лучах, да и какому мужчине такое не понравилось бы. Он заметно расслабился, крупные губы уже не казались туго-резиновыми, а мягкими и чувственными. Но спохватился, войдя опять в роль хоть и сурового, а справедливого властелина.
– Хорошо, что рассказала о распущенном поведении Лирэны. Впредь сообщай мне обо всех творимых безобразиях. Ты старательная, наблюдательная и правдивая девочка. Лирэна за всё ответит. Тут ей не дом неволи, а дорогое и изысканное заведение для отдыха умных, состоятельных и значительных людей. Никого не бойся, Ненара, я сам с этой дрянью разберусь. Будет теперь за такое поведение полы отмывать, а то уборщиков не хватает. А уж управляющего я сам зуботычиной угощу, чтобы не подставлял девке свою шею ради её пышной задницы. И Лирэне не помешает раскормленное тело немного растрясти. А нет, так пусть вылетает отсюда пробкой! И передай, пусть даже не смеет ко мне соваться! Мне время терять на выяснения со всякими поборницами методов грязных хупов в моём уважаемом заведении недосуг. Всё поняла? – он ласково приобнял её за крепкую, но стройную талию, и Ненара, схватив его свободную, поросшую рыжей порослью, могучую руку, стала лобызать от запястья к локтю с откровенной уже готовностью выполнить любое его желание, любой каприз в любой удобный ему момент. Он не препятствовал, давая ей такую надежду. Но тут же вспомнил про Нэю, поскольку явно забылся, войдя в роль всемогущего, хотя и женолюбивого владыки, мягко оттолкнул хорошенькую Ненару, – Иди. Можешь уже не обслуживать сегодня никого. Принесёшь нам десерт, а там отдохни, домой ступай.
– Я вам так благодарна…
– Но к ночи придёшь сюда же, как и велел! – произнёс он уже строго. – Я пока что не простил тебя за твою нерасторопность, – но тут он держал позу перед Нэей, выставляя себя неподкупным и недоступным ни для кого из своих подчинённых.
Ненара стремительно выскочила прочь.
Затейливый рисунок изнанки чужой жизни
– И чем же она отплатит ночью? – язвительно спросила Нэя, догадавшись, что он уже пожалел о присутствии гостьи, когда накатил внезапный приступ похоти к новому объекту для доступного сексуального использования. – За твою же дикую выходку она будет расплачиваться? Ведь ты же вышиб поднос из её рук. Рабыня она разве?
– Вы все рабыни. Только господин у каждой из вас свой, – ответил он и вмиг посуровел, – Вот же дура, так и не подобрала то, что и уронила.
– Сам и прогнал, – сказала Нэя, ненавидя его настолько, что, если бы графин стоял на столе, она швырнула бы его в наглое лицо того, кто мнил себя рабовладельцем всякой зависимой в той или иной степени девушки, – Я бы на её месте за такое обращение ушла бы отсюда немедленно.
– Не уйдёт она никуда, пока её отсюда не вышвырнут. Где ещё она такие деньги сможет заработать? Да ещё и еды при случае уворовать? А то, что тискают её тут время от времени, так велик ли убыток. А вот прибыток-то ого-го! какой увесистый.
– Лирэна за утрату своего влияния уж точно её прибьёт. Если не здесь, то где-нибудь ещё, – Нэя уже с увлечением продолжала издеваться над ним.
Но Чапос в чём-то был и туповатым, он важно ответил, – Не посмеет. А для того, чтобы поняла, что мне нельзя перечить, я гонор этой Лирэны сегодня же укорочу.
– И как же? Научи, поскольку я тоже хозяйка своим непослушным и самовольным служащим. Меня не боится никто, а порой и не выполняют мои поручения, ленятся и халтурно работают.
– Распустила, а всё просто. Должно быть неминуемое наказание за любую оплошность, строгое, но каждой по её уму или дурости, как и врождённой впечатлительности. Есть же и грубые люди, как из древесины. Тупят, и ничему их не обучишь. Одни колотушки и вразумляют.
– Девушка с красивым именем Лирэна, она какая? Тупая или умненькая?
– Дерзкая и воровка неисправимая. Но темпераментная, и верховодить любит не только другими девчонками, но и мужиками.
– И как же ты её будешь вразумлять?
– Окуну её лицом в грязную лохань, когда она вымоет все полы в заведении, повожу немного по дну, слегка притопив её злобу, так сразу же и забудет о том, что она тут владычица над прочими. Спрошу, а владычицей над помоями не хочешь себя почувствовать? Я даже себе насилия ни над кем не позволяю! Воруй себе помаленьку, а к чему мне тут девочки побитые, которые должны сиять, как звёздочки светлоликие, гостям навстречу. Тут дом гармонии, тишины, наслаждения от вкушения отменной еды…
– И не только. И что же, прямо на диванах у столов с грязной посудой и располагаются, как иного уже вкушения захочется?
– Тебе не подобает такое говорить, – он поморщился. – Эта сторона жизни, конечно же, существует, но не для тебя, моя богиня. Тебе пристали лишь божественно-возвышенные радости. К твоему пришлому оборотню наши Боги отчего-то милостивы, раз подарили ему любовь богини, пусть и воплощённой в теле смертной женщины. Но душа твоя вовсе не подобна любой из женщин, кого я познал. Телом же и самым лакомым насыщаются быстро, а душевное-то единение, возникни оно с такой-то богиней, уже нерушимо…
– Чапос, – произнесла она его имя, пожалуй, и впервые, так что он вздрогнул, – что ты всё заладил, богиня, богиня. Я женщина, как и все прочие, к сожалению. И то, что полюбила другого, не тебя, прими как необратимость. Да и зачем тебе богиня? Стала бы богиня с тобой вообще разговаривать? Или думаешь, позволила бы тебе к себе прикоснуться, как ты меня хватал и потом тащил на себе? Потому и любопытство моё низкое, женское, жадное на все подробности того, чего я лично не изведала. Хотя любить своего «оборотня», как ты его называешь, не отходя от пиршественного стола, я бы не смогла, – тут она брезгливо потрогала дорогую обивку атласного дивана.
– Все любовные игры, коли у кого и возникнет желание, при условии, что девушки его разделяют добровольно, происходят в той башне, – пояснил он без всякого стыда, да и когда он стеснялся?
– Башенка забавная… – хотела добавить, что не верит в ответные и радостные чувства несчастных девушек ко всем сюда заходящим с целью всласть нажраться и заодно удовлетворить любую сексуальную блажь, но не стала. Да и насколько они несчастные, если сами избрали такую работу? И вот же Ненара, только что лобызавшая с упоением ручищу Чапоса, дала понять, что желание-то как раз имеется…
– Так старую хламину снесли, а эту красоту установили по моей воле. Азира же без вкуса особого была, но не возражала…
– Я уж думала, ты сам там живёшь.
– И там тоже. Места много. Я эту башню спроектировал для своей усадьбы, для собственного отдохновения. Стройматериалы закупил, а потом… – он горестно призадумался. – Продал я свою усадьбу. Тянет меня на откровенность с тобой. Добрая ты и чуткая. Не только обликом, но и душой ты наделена прекрасной. Вся в родителей… История тут вышла, хотел я жениться повторно, а девочку ту бандиты убили.… Для неё башню хотел построить. Чтобы она там как птичка беззаботная жила и на окрестности любовалась. Хорошая девочка была. Не тебе, конечно, ровня, но уж больно тебя напоминала. Сам не понимал, чем. Глаза у неё свет излучали, вроде как нездешний… Хотя и простоватая она была, а личико такой светлой гармонией пленяло. Я и за неё вину несу неизбывную.
– Сам же говоришь, что бандиты убили.
– Да. Но веди я себя по-иному, не оказалась бы она в их лапах. Они за всё ответили. Их всех пожгло дотла…
– Ты? – ужаснулась она.
– Нет. Это был удар свыше. А я лишь поквитался, с кем и положено, кто от опаляющего возмездия уклонился. От меня уже не спрятались, как ни тщились. Она могла бы стать твоей заменой…
После такого откровения разговор уже не клеился. Чапос погрузился в глубину собственных переживаний, так что Нэе стало ясно, ей на данный момент ничего не угрожает.
– С той поры я уже никогда не позволяю нанести обиду ни одной девушке, и другим в том препятствую.
– Как же тогда администратор заведения, твоя любимица Лирэна? Что услаждает тебя своим темпераментом в той башне? Унизительное наказание, что ты ей назначил, и будет насилием над ней.
– Она вовсе не моя любимица. У неё муж имеется. И уж как там они решают эту проблему, связанную с её работой, не моё дело. Родит ему ребёнка, так и уйдёт отсюда. И вообще, я избегаю приближать к себе особых дев, даже если они вольные. Мне достаточно и того, что родного ребёнка моего отдали в чужую семью. Ты думаешь, я отказался? Как же! Закон таков. Она рабыней была, я уж так бился, бюрократов подкупал, – не отдали гнусы! Точно прознали, что и сам я аристократический подкидыш, вот и продали как потомка аристократического рода каким-нибудь континентальным аристократам. Это меня мой родитель признавать не хотел, хотя документ-то имелся. Я же от своего потомства не отрекался. Закон не я придумал. Да и лучше ему будет в богатстве и пожизненном удобстве жить. Что мать? Она сбежала и волю себе купила как-то, я не опротестовывал. Она умоляла, давай спрячем сына в твоей усадьбе, и пусть твоя жена скажет, что она его родила! А мне потом отдаст его. Но посуди, где бы он был в таком случае? Таскался бы с бродячим театром по континенту в тряской вонючей машине… Эти акробаты с малолетства развратили бы его душу, а его тело приучали бы к своим чудовищным трюкам, зачастую смертельным. А пока что я тут вынужденный хозяин и здесь моя зона ответственности за порядок и необходимую клиентам красоту во всех её проявлениях. За то и платят немало. Не в лохани же в самом деле я собираюсь эту мерзавку Лирэну топить. Сказал так, чтобы тебя немного взволновать, коли уж ты такая сердобольная. Поработает чернорабочей какое-то время, а там посмотрю на её поведение. Это и не наказание, а так, лёгкая выволочка.
– Знакомые напевы, – пробормотала она. Голос Чапоса почти убаюкивал, томил своей красотой, так не сочетающейся со странным его обликом.
– Эля что ли жаловалась когда? А о том, как она обогатилась за мой счёт, она тебе не сообщила? Обворовала так, как и не всякая банда осмелилась бы. Всё детьми нагулянными прикрывается, не понимая, что только моё великодушие и причина того, что я не вытряхнул из неё уворованное вместе с её щуплой душонкой. Несмотря на то, что втиснута эта негодная душонка в очень аппетитное тело. А ты, небось, веришь, что она еле-еле концы с концами сводит, как жалобно клянчит у тебя прибавок к уже имеющейся оплате? Не давай ей ничего лишнего! Наоборот, плати меньше, чем прочим. Ибо негодная и лживая особа прилепилась к тебе. Ты вот у Инара поспрашивай, как она облегчила его закрома, войдя в его дом как универсальная служанка, и для уборки помещений, и для кухонных надобностей, а также и для постельного ублажения его хилых потребностей, чего уж тут таить. А поскольку он мало, да и бережно, как я думаю, её пользовал, то она и другим ни в чём не отказывала. У неё и сводница известная в столице была задействована. Её ты тоже к себе протащила в этот бело-безупречный и недоступный абы кому «Лучший город континента». Хорошо ещё, что вовремя прозрела, какая нечисть к тебе присосалась, душа ты доверчивая. Да и оборотень твой ни хрена не понимает в психологии людишек, воображая, что они очень уж все человечные, очень уж способные к тому, что он именует «развитием». Ага! Способны! К обману и набиванию своих нор и мешков чужим добром…
Странное прозрение под крышей «Нелюдима»
Нэю утомила его житейская премудрость – поганая лабуда для слуха, но пусть уж лучше болтает, чем начнёт распускать ручищи. Её даже порадовало, что он не томится отсутствием утешительниц, их у него и после отказа от позорного ремесла хватает. Чапос, наконец-то! достиг того уровня благосостояния, когда мог презрительно отвернуться от собственного прошлого. Он мечтал о проникновении куда-то выше, хотя бы приблизиться к тем зонам благополучия и реальной власти, где совсем недавно обитал и его отец Ал-Физ, так и не пригревший своего незаконного первенца. Отец, о котором он знал, и который знал о нём, не желая его признавать, остался страшной неисцелимой язвой души Чапоса. Он мнил себя законным аристократом, выброшенным, по сути, на свалку жизни, в простонародную семью, где его не любили, а породивший его отец, изливающий блага на всех прочих своих отпрысков, никогда не дал ему ничего. А мог бы открыть доступ к отменному образованию и к власти.
Она припомнила его откровения о гибели Ал-Физа, содрогнулась, но отбросила всё как бред, насланный Матерью Водой. Галлюцинация, необычный сон, да что угодно. Никогда бы Чапос не признался в таких вещах никому, будь они правдой. Но ведь Чапос мог быть и не совсем нормальным… Он обладал расщеплённой душой, и мог забыть о своих же откровениях, мог облачить свои адские мечты о мести высокородному отцу в одеяния фантомной реальности. Ифиса же говорила, что Ал-Физ умер от внезапной остановки сердца…
Перед ней сидел чудовищный фантаст, снедаемый честолюбием и глубоко-проросшими комплексами. Рудольф иногда верил ему, а Нэя нет. Это был лицедей высшей пробы, не отличающий реальную жизнь от порождаемых им же воспалённых образов, пребывающий в игровом лабиринте всегда. Так убил он её отца Виснэя Роэла? Или же… Кто-то заставил его в это поверить, как заставили и Рудольфа поверить в то, что он виновник гибели Нэиля. Нэиля ужалили в шейные позвонки, а отца в запястье, отчего он и умирал столь долго, в отличие от мгновенной смерти тех, кого Кристалл кусал в особые точки на теле человека. Опять же Ифиса проболталась; Ал-Физ ей поведал ещё в бытность их совместного проживания в имении, – у отца на запястье был укус неведомого зверя или оружия, но вовсе не рана, причиняемая ножом наёмных убийц. А Чапоса притащили в камеру к уже умирающему отцу, лишь бы куда деть после того, как подвергли пытке. То, что хромоногий тесть Ал-Физа по уговору впустил Хагора в узилище, отлично знал Тон-Ат. А Чапос на то убийство оказался просто не способен, или же хромоногому Главе Департамента Безопасности вовремя доложили; мальчишка – отпрыск аристократа Ал-Физа…
Она сжалась, словно ледяное дыхание и смрад страшного подземного узилища коснулись её сердца. Тёмные тайны не подлежали окончательной разгадке, поскольку само их понимание выходило за рамки сформированной ею картины окружающего мира. Интуитивное прозрение подлинной сущности того, кто сидел напротив, пришло внезапно, впервые, и вошло в неё как бы извне. Он и Рудольфу всё врал, окружая себя ореолом очень опасного преступника, будучи лишь расчётливым жадным работорговцем и банальным распутником, обладающим поверхностной начитанностью, развитым воображением наряду с повреждённой психикой. От того Рудольф и сетовал на постоянный обман и всю ту чушь, каковой и загружал его Чапос. Чапос же не имел сил оторваться от такого источника лёгких денег и запредельных тайн, кем был для него тот, кого он величал оборотнем, вкладывая в определение и восхищение, и страх, зависть и мистический ступор перед непознанным тоже. Знай он больше, был бы разочарован.
– Тон-Ат всегда был обманщиком, – сказала она вдруг. – Он настолько всех презирает, что ему всё равно, говорит ли он правду или лжёт, всё зависит от его личных целей. А может быть и такое, что он давно уж утратил дар предвидения будущего, как и смертоносная сила его Кристалла заметно ослабла… И всё дело в том, что его цели не сходятся с целями Хагора, а уж кто из них первым объявил войну друг другу, неважно. Ведь жертвами этой войны стали те, кто вовлечён в их битвы помимо своего желания.
Чапос подался вперёд, возложив ручищи на стол, как будто надеялся через стол придвинуться к её губам и уловить все произносимые слова, ничего не уронив.
– Ты стал рабом Тон-Ата, потому что он обманул тебя. И меня тоже…
– Я не был его рабом никогда, – ответил Чапос.
– Ты же служил ему без всякой награды, потому что думал, что виноват перед ним. Боялся быть убитым его Кристаллом. Но ему не за что было убивать тебя, потому он и не мог этого. Иначе, ты был бы мёртв, как произошло это с хромоногим Реги-Сэнтом, впустившим в подземную тюрьму Хагора…
– Хагора… Отца Гелии?
– Ты был почти без сознания, когда тебя бросили в ту же каморку, где уже находился мой отец, укушенный Кристаллом Хагора. Реги-Сэнт и внушил тебе, что это сделал ты. Да ведь будь у тебя нож на самом деле, как и ясное сознание при этом, ты бы всех там поубивал и сбежал бы! И первым Ал-Физа за избиение твоего приёмного отца-кормильца. Сознайся, что не принадлежишь ты ни к какой секте наёмных убийц? Ты всего лишь разбойник-одиночка. И нож у тебя самый обычный, вернее, бандитский.
– Откуда ты взяла всё это… – выдавил Чапос. Теперь-то она точно знала, он уже не посмеет её тронуть, в ту башенку не затащит. Она ничуть не верила, что он не насильник. Насильник и бандит, а при том и талантливый лицедей.
– А вот знаю. Насмотрелась я на многое в том Архипелаге. Ведь Тон-Ат воспринимал меня как цветок, у которого нет ни слуха, ни разумения человеческого. Только оборотень небесный на многое открыл мне глаза. И вот я соединила науку и Тон-Ата и оборотня, и твою тоже, в одно целое и кое-что поняла вдруг…
– Что же?
– Видишь ли, Хагор очень уж хочет заполучить меня себе, вырвать из рук и Тон-Ата, и оборотня. А уж о тебе-то и речи нет. Я никогда не буду твоей. Не мечтай.
– Хагор старец. Зачем ты ему?
– Это он здесь старец. А в своём-то мире он возраста не имеет. Он погубил моего отца из-за того, что одержимый ненавистью к Тон-Ату, наносил своему врагу рану за раной, поскольку моя семья стала частью рода Тон-Ата поневоле. Ведь Тон-Ат когда-то сделал маму собственной частью, поэтому все её дети стали тоже его частью. И мой отец также через порождённых им совместно с мамой общих детей стал частью рода Тон-Ата. Какая-то коллективная душа у них. Может, и у нас также, но мы того не понимаем. Но Хагор, не желая того, противясь тому, через выбор Гелии стал с Рудольфом частью одного рода, коллективной души. Ненавидя Рудольфа, Хагор бессилен его уничтожить. Однако же, ему удалось поломать все проекты будущего, начертанные Тон-Атом. У Тон-Ата осталась одна надежда, это я. Мой ребёнок необходим ему. А вот меня Хагор уничтожить не смог, потому что…
– Почему? – Чапос настолько расширил свои глаза, что она впервые увидела, что они у него, оказывается, имели фиолетовые вкрапления в насыщенно-чёрной радужке. Поэтому он так и поражал, когда его глаза начинали мерцать при эмоциональном накале лиловыми всполохами.
– Влюбился! – она засмеялась.
– Старый пёс с отдавленными временем яйцами и влюбился?
– А ему достаточно всего лишь подключиться к чужому биополевому ресурсу, чтобы… – и тут она замолчала. – Душно, открой окно.
Чапос с готовностью исполнил её пожелание, и тут же стало холодно.
– Закрой. Холодно.
И опять он выполнил всё с тою же готовностью.
– Как же он это проделывает? – спросил он.
– Ты же сам фантаст, чего ж ты столь доверчив-то? Вот не надо было тебе поить меня наркотическим напитком. Я тебе и не такое ещё наболтаю. Я вот вдруг подумала, что ты прав, осмеивая Рудольфа. Он действительно верит, что вокруг него только человеки обитают, пусть и разноликие, и разнохарактерные. А если подумать, то ведь поведение человека не может быть иным, как только человеческим. И когда говорят о бесчеловечном поведении, как-то не задумываются о том, что такое поведение присуще лишь нечеловеческим существам, как бы они ни вводили в заблуждение своим обликом. Ждать от нечеловеческого существа человеческих поступков, тем более с ним договариваться о чём-то, бессмысленно. Мы же не ждём человеческого поведения от зверей, понимая, что они устроены иначе, поскольку их облик другой, чем у человека. А оказывается, что бок о бок живут рядом абсолютно несхожие существа, имеющие примерно одинаковый облик! И вводят друг друга в заблуждение, а зачастую в продуманный обман, если изворотливый рассудок и коварство это позволяют. Только ведь человек на то и человек, что он добрый и доверчивый, хотя и разумный.
– Намёк понял. Я не человек.
– Сам решай, кто ты, – ответила она.
– Твой оборотень так и говорит, что я нелюдь. Я ж убивал. Но ведь и он убивал…
– Человек поступает так вынужденно. Сосуществование несовместимых существ в одной биологической нише неизбежно приводит к тому, что одни нападают, другие защищаются. Системная ошибка высших проектировщиков, как говорит Рудольф.
– А исправить было нельзя? Или Боги тоже косорукие?
– Они нам неподотчётны.
– Глубоко мыслишь ты, богиня моя.
– Будь иначе, мне не жилось бы столь трудно. Я вот иногда даже завидую Эле. Всё-то у неё легко. После каждой очередной передряги она будто в холодной воде искупалась, вылезла на бережок, отряхнулась, обсохла, и прежняя. Никакое переживание не оставляет в её душе выщербленных следов. Она всегда гладкая и обтекаемая как камушек-гладыш. Не убиваемая какая-то…
– Выгони её прочь. Она точно тебя обворует дотла, – отозвался Чапос.
– И куда ж ей тогда деваться?
– На свалку нечеловеческих отходов, – ответил он, и в глазах блеснули лютые фиолетовые искры.
– Да успокойся. Чего ты на Элю всё злобишься? У тебя ж тут цветник и вокруг этого «Нелюдима», и внутри помещения.
– Сорняки, скорее, – он почесал у себя под подбородком. – А иные к тому ж и колючие…
Наверное, опять вспомнил про Лирэну, посмевшую присвоить право распоряжаться его «светлоликими звёздочками».
– Кто же подбирал сюда столь пленительных девушек? – спросила она, чтобы не молчать, поскольку Чапос пожирал вовсе не еду, а её саму, хотя и глазами только.
– Кто пленительные? Эта шелуха? Тонконогие мошки, годные лишь на раз… Такому мужчине, как я, впору лишь богиня. Ты всегда смотришь на меня неотрывно, ты же чуешь, я не хуже твоего оборотня…
– Хо-хо, отлично! – произнесла она любимую присказку Азиры. – У тебя очень красивый голос и из тебя вышел бы отличный актёр. Признаю, звучит он порой завораживающе. По поводу внешности, в юности ты меня испугал, но теперь я вижу, ты всего лишь носитель внешних черт другого и практически исчезнувшего расового типа, а потому экзотичен…
– Так нравлюсь я тебе? – он еле шевелил губами, окаменев как змея перед броском, и определить его состояние как невинное созерцание её недоступных красот, было уже нельзя. Она решила развернуть его мысли в сторону его же девушек, нешуточно бьющихся за его благосклонность.
– Даже иные из моих девушек-моделей уступают здешним служительницам. А я отбирала танцовщиц из столичных школ. Только зачем Азира обрядила их в наряд жриц Матери Воды? Точно сумасшедшая…
– Мне что с того? Я, когда девушку раздеваю, мало вглядываюсь в её одеяние. Как и всякий мужчина, так думаю. Главное же, личико чтоб манило и формы самого тела ласкали зрение и руки…
– Глаз что ли на Ненару положил? Не повезло бедняжке…
– Глаза мои видят в данный момент лишь тебя, моя богиня. А ты ведешь речь о какой-то продажной прислужнице, пропахшей едой и чужой спермой…
Он оказался уже рядом с ней. Повалил на диван и навис над ней искажённым от прилива страсти лицом, как в том самом ужасающем видении в «Ночной Лиане», – Я вот платье тебе роскошное заказал для Храма Надмирного Света, в самом дорогом салоне столичном. Твоей-то мастерской до такой высоты и не подняться даже. Для жён и дочерей членов из Коллегии Управителей там лишь и стараются лучшие мастерицы континента. Шелка там, как паутинка. Кожа их не ощущает, а узор платья из драгоценных нитей. У матери твоей и бабки лишь и был подобный наряд, как предстали они пред очи самого Надмирного Отца, войдя в околдовывающий туман, спустившийся из Его надмирных долин в Его же Храм… Пару слитков золота за платье то заплатил. Столько дом иной стоит, да и тот не для бедноты выстроен. Тебя жду, моя богиня…
– Переплатил, обманули тебя, простолюдина по жизни, в аристократическом салоне, – она упёрлась руками в тело скорпиона на рубашке и ощутила его такое знакомое холодящее прикосновение, его неодолимую силу и дрожь… и внезапно отключилась…
Когда пришла в себя, то удивилась, не увидев над собой серебристого потолка того самого подземного отсека. Она водила пальчиками по скорпиону, улавливая их кончиками такое близкое и человечье биение его сердца.
– Милый, пленённый Кристаллом пришелец, ты видишь, Мать Вода явила свою милость и вернула нас на оставленные тропы, где мы всё можем исправить… Ты помнишь, как мы встретились впервые возле реки… ты стоял на мосту под лучами предзакатного светила… Если бы тогда я знала, что произойдёт со мною и с тобой, то… Но ведь и тогда я не отказалась бы от тебя…
– Я тоже всё время возвращаюсь в тот заброшенный парк, где впервые увидел столь близко твои нездешние глаза… – услышала она хрипловатый, прерывистый, чужой шёпот, не понимая, кому он принадлежит? – А прежде я видел тебя, чтобы близко-близко, лишь в твоём отрочестве… ты была так счастлива, когда держала новую куклу, а я и подошёл. И то счастье, которое ты дарила бездушной игрушке, было излито на меня… Ты помнишь? Проказливый кот Реги хотел утопить эту куклу в дворовом бассейне, а я увидел, вырвал её из его рук и протянул тебе. Он удрал, а я не стал его ловить за хулиганский проступок, поскольку на тот миг утратил всю злость и весь свой тяжкий вес, почти плыл в бирюзовой воде твоих глаз. Золотая пыльца предзакатного светила сыпалась на тебя. Вот когда я понял, эта девочка – дочь нездешней богини тоже будет богиней…
Подняв глаза, она увидела лицо вовсе не своего возлюбленного, но чьё? Она не сразу узнала Чапоса, выплывая из обморочного забытья. Похудевшим он выглядел едва ли не красавцем. Слегка усохшая и от того став тоньше, кожа лица, тем не менее, будто подтянула его скулы, резче очертив весьма правильной формы нос, а губы уже не лоснились от неутолимой похоти, будь то на еду, будь то на женщин, и приобрели чёткую скульптурную форму. Вроде как Чапос заказал скульптору выточить свой облик в камне, а тот приукрасил его и по возможности выбелил заодно, после чего вынул душу из прежнего разбойника и вложил в своё изделие, оживив его. Белоснежные пряди седины в его волосах, аккуратно сочетаясь с тёмной рыжиной, напоминали шкуру экзотического зверя и блестели, чисто вымытые. Бывают такие мужчины, хорошеющие лишь с возрастом. Вот Чапос из таковых оказался. При том, что ничем достойным он свою преступную жизнь не украсил. Видимо, наследственность того самого аристократа вдруг проявилась лишь с возрастом, чисто внешне сгладив все недочёты, вылезшие на свет при рождении. Мать ли родная так его не желала, приёмные родители гнобили, работа в подростковом возрасте изуродовала? Или брожение дурной, переполнявшей его энергии придавало экзотическому лицу отталкивающую дисгармоничность? А теперь переизбыток той мутной силы был растрачен. И будто сняли с его лица какую-то полупрозрачную и нечистую тряпку, и он явил себя таким, каким и был спроектирован. По взаимной и чистой, поскольку первой, юной страсти своего отца и неизвестной девочки из пустынь, попавшей в аристократические сады для ухода за ними. Уже при встрече в «Ночной Лиане» перемена его обличья поразила, но страх и отвращение не дали того понять. И Рудольф в силу непреодолимого презрения и инерции восприятия не видел такой перемены…
Нет! Она сама увязла в полуобморочном наваждении, и Нэя зажмурилась. К ней вернулся тошнотворный страх. Глаза его буквально сияли лаской, если не счастьем. Её бормотание он принял за правду!
Чапос взирал то ли вопрошающе, то ли удивлённо, – Ты чего сомлела-то? Разве можно любовь через насилие добыть? Или ты уже имела столь печальный опыт, как насильственное склонение к тому, что возможно лишь через ответное желание заполучить? Кто ж посмел-то богиню нездешнюю этаким зверством коснуться…
– Да с чего взял?! – она поспешно отодвинулась в самый угол дивана, уже зная причину своего обморока. Зародыш будущего ребёнка, он уже тянул из неё всю наличную силу. Она быстро уставала, впадала в раздражение из-за пустяков и даже… утратила своё прежнее и неодолимое влечение к близости с Рудольфом, остывая к нему телом, но душой преисполняясь какой-то невыразимой словами, особой нежностью, как к тому, кто единственно родной. Как отец, брат, муж, ребёнок в единственном лице. Как говорила бабушка: женщины делятся на два вида, – те, кто через своё материнство становятся всему миру матерью, и те, кого материнство обращает в мачеху для всех. Похоже, она принадлежит к первой разновидности, ибо даже Чапос вызывал отчего-то жалость.
Выход на новый уровень откровенности
– Да так…– ответил он на её негодующее вопрошание, – Учуял я, как надлом в душе твоей звякнул, тоненько и жалобно… для грубого и реального слуха затаённо, а для любящего сердца того не скроешь. Обмерла-то чего? Белая с лица стала как покойница, аж носик заострился. Не одну минуту так лежала. Я испугался, не больна ли ты сердцем, богиня моя… – он нежно и едва ощутимо прикоснулся к её волосам. – Не ради глумления или обиды я тебя сюда притащил. Учуял опять же, что голодна ты и остыла сильно. Вот согрелась тут, поела, оно и ладно. Я ж как раз сюда заняться проверкой, да ревизией и заскочил. Хозяйки-то нет, а я тут редкий гость, вот служители и рады попользоваться. Глянул в окно, а ты как раз мимо и прошла. Думаю, нищенка какая-то, а порхает как птица небесная. Высунулся, чуть не вывалился наружу, – дом-то на холме, высоковато. А ведь я всякую редкую женщину по едва мелькнувшей даже детали, по спинке, по линии талии, по взгляду мимолётному и тут же укрытому веером ресниц, различу мгновенно из толпы серо-тяжёлой, и на расстоянии. Потому как одарённые Свыше будто над дорогой парят, а не топочут и пыль с грязью по дороге не месят, ни одна пылинка к стопам их не пристаёт. А прочих-то планета вязкая будто в себя втягивает на каждом шагу. Вон и старшая мамушка твоя Ласкира до старости порхала как бабочка легкокрылая, никого при этом крылышком ласковым не задевая, если только беду от горемык отгоняла, как по силам ей было. Думаю, выйти бы, проследить, куда спешит зефирная дева? Заманить её, да хоть бы на хорошо оплачиваемую и не тяжкую совсем работу в этот «Нелюдим». Не для нелюдимов, будь они не ладны, а для себя. Видишь, как открыт я тебе? Не поленился, вылез в сторону парка, обогнул холм. Нет никого! Вот огорчился же! Вдруг углядел, по тропочке, по аллее бредёт моя отрада, пойманная взглядом моим, – поясню, для настоящего моего возможная лишь отрада. И как-то спотыкается она. Ну, точно, девонька в очевидном огорчении, потерявшаяся словно. Не сразу и узнал тебя в этой ветоши, что подружка тебе одолжила, а как ближе оказался, тут и пронзило меня узнаванием. Ещё лица не видя, узнал, учуял. Только ветошка, что на тебе висела, негодная, ну есть маскировка! Попутала вначале. Да и с кем же спутаешь твою походку божественную, твои ножки легчайшие. А тут и мелькнул профиль, будто световым резцом выточенный, тончайший.
– Холодно же, вот Ифиса и дала чем укрыться, – словно оправдывалась перед ним Нэя, задетая жадностью подруги, выставившей её чучелом за свой порог. – Загостилась, а ночью и накрыл холодный воздух все окрестности. Уж что одолжили, тем и пришлось воспользоваться. Не остыть бы, а там-то у меня целые залы и витрины моей собственной и великолепной одежды… Я лучше всех в целом ЦЭССЭИ одеваюсь!
– Кто бы и сомневался, – кивнул Чапос ласково-утешающе. – Щедра, щедра твоя подруженька, Ифисушка – хрустальное горлышко, – он ухмыльнулся, умиляясь, но и потешаясь выплеску задетого самолюбия Нэи. – Сама-то она аж искрится в своих одеяниях, как горная неуловимая птица под лучами Ихэ-Олы, да только мираж та птица и нет её в реальных ощущениях ни для кого. Да и в искушение сия много чем одарённая особа вводит одних лишь изголодавшихся, неопытных, да подслеповатых. Отгорела её заря, да и дневное светило её судьбы к закату клонится. Свет-то струится пока, тепло остаточное, может, кого и ласкает, да уж никакие наряды от надвигающейся тусклости её не спасут. Вон у крыльца целую охапку уличный рабочий завялых цветов накидал, все осклизлые и мятые, не разберёшь в этом хламе, какой из них над всеми красовался, а какой пригнутым едва высовывался из гущи прочих. Вот ваш бабий удел. Всякой из вас домик свой необходим и чтоб хозяин всякую из вас берег, как своё личное добро. А своё добро всякий при себе держит. Даже если и не пользует, какое оно ни есть, а вдруг и сгодится на что? Сначала жена – утеха, без всяких затрат времени и средств всегда мужчину усладит в меру его запросов, а потом и работница, без которой дом мужчины хлеву неприбранному подобен.
– Не дуди. Нудно тебя слушать, – перебила она. – Кого ты ни коснись, сразу же рассуждать принимаешься. Ты с Ифисой бы спелся, сговорился. Вот уж тоже балаболка…
– Я сам люблю говорить, а не слушать, тем более бабий пустопорожний трёп. Посещала Ифиса не раз этот домик утех. И с кем, как думаешь?
Она молчала, ничуть не интересуясь похождениями Ифисы.
– С Инаром Цульфом, – не стал томить её Чапос. – Тот ведь влюблён в неё был, вроде как я в тебя. Как в богиню какую. Но если ты богиня нездешняя и самая подлинная, то эта-то лишь в памяти Инара таковой и осталась. Хотел он склонить её на поход совместный в Храм Надмирного Света. Она же отказала. Так он тут плакал, хотя и незримо, да я учуял, как сердце его слезами горечи обливалось. Бери, говорю, любую здешнюю юницу, хоть на час, хоть к себе в дом. Чем тебе не хороши, все в красных корсетах как настоящие жрицы Матери Воды. Нет, не захотел. Не падкий он на продажную любовь, хотя такому плюгавому только покупной любовью и пристало тешиться, а не на ответную надеяться… Я тоже вот надеюсь… Оборотень твой, неведомыми владыками сюда выброшенный, сам мне говорил, что прощение ему прибыло. Уж откуда, не ведаю. Но сказал, что отбудет он отсюда совсем уж скоро. Он ведь хотя и оборотень, а ведёт себя порой как ребёнок. Искренний он, душа его, пусть и нездешняя, легко читается… Бросит он тебя! Зачем ты ему там, куда нет нам ходу? Так что подумай, с кем тут останешься? А я богат, очень богат. Имение отцовское, твоё наследственное, тебе выкуплю. Лишь намёк дай…
– Девушку эту, Ненару-подавальщицу, не штрафуй, не будешь? – попросила она, подумав о милашке Ненаре, уронившей поднос.
Он хмыкнул, – Я их никого и не штрафую. Сами лезут со своей благодарностью, поскольку я лишь на словах и суров, а так-то… Они ж знают, что я щедрый и щадящий для них хозяин. Не то, что эта Азира-Ароф… Стерва она, и из меня мало того, что вытащила средства на устроение этой распутной обители для обжор-нелюдимов, так и впоследствии всё тянула и тянула, постоянно проваливаясь в долги и неприятности. Поскольку не умна, не образованна, не воспитана, не уступчива даже там, где и следовало бы… а уж зла… была… а там, не знаю я, куда она запропастилась. Ты хоть помнишь её?
– Нужда была о ней помнить, – ответила она, не жалея и не желая знать, что там приключилось с Азирой.
– Да уж. Такие женщины даже доброй искорки памяти по себе не оставляют.
– Чего ж ты с ней так долго не разлучался?
Он промолчал.
– Я слышала, она с юности наложницей Ал-Физа была…
Чапос опять не отозвался. Полез под стол и, вытянув оттуда графин с бокалами, налил золотистого вина, ставшего изумрудным в зелёных, украшенных золотым тиснением, бокалах. Выглядело красиво.
– Пей. Согреешься. А то по такой погоде остыть легко, – и опрокинул залпом в себя всё содержимое бокала. Нэя и не подумала притронуться к вину.
– Меня твоя наливка волшебная согрела. А это для своих нелюдимов прибереги. Мне вино нельзя.
– Сердце? – спросил он.
– Сердце, – ответила она.
– Я учуял. Ты изменилась. Нет, не внешне. Ликом ты только лучше стала против прежнего. Опять же ум в глазах твоих проявлен, чего прежде тоже не наблюдалось, если уж честно. А чего же ты так сердце-то поизносила? Ведь молодая ты. Или работа столь изнуряет? На еде и отдыхе экономишь? Не поверю в такое. Оборотень щедр, сказочно богат, хотя и жестокосерден он. Вот не веришь, а убедишься сама в один из несчастных дней своих. Только я всегда появлюсь рядом, так и знай! Поскольку у меня есть особый дар, чуять тех, кто мне и надобен, найду их повсюду и в любую нужную минуту. Так и знай! Твой оборотень мне не подвластен лишь потому, что не отсюда он! А вот откуда? Вряд ли и тебе о том скажет.
– Заладил; оборотень, оборотень! Никакой он не оборотень. Он пришелец из другого мира, хотя и похожего на наш до невероятности. А разница вся в том, что там люди объединены справедливыми законами и добрым общежитием без насилия друг над другом. От этого там и существует си -нэр – гия, – она старательно воспроизвела чужое слово. – Это означает, что сплочённость ради всеобщего блага порождает силу, непредставимо превосходящую силу всех тех, кто и составляет такое вот объединение.
– Сильна! – похвалил Чапос. – Я слышал, в этом ЦЭССЭИ все дураки умными становятся. Не имею в виду тебя. Ты-то и там особая… Вот и Эля… Как там у неё дела насущные? Есть ли друг сердечный, он же и телесно близкий?
– Я за личной жизнью своих служащих не наблюдаю, – ушла она от ответа, чувствуя, что упоминание про Элю опять вызвало всплеск подавляемой ярости у Чапоса. Он повторно опустошил бокал, не прикасаясь к еде.
– Почему у тебя нет друзей? – спросила она.
– Как нет? А оборотень твой милый? Не друг мне разве? Когда-то по молодости друзей не счесть было. Так ведь друзья, они, когда ты вдруг вырываешься вперёд, того признавать не желают. По-прежнему тычут тебе в плечо, как прежнему рудокопу, шарят в твоих карманах, нет ли там денежки им для угощения? Я ж щедрый парень был. Пока мамушка моя злющая все карманы не опустошала, я друзей угощал. А они меня нет! У них жёны, дети, да невесты, а я кому сдался? К тому ж меняются люди быстро, а удивляются тому, что и другие давно уж не те, что были… Вот так с этой кофтой и произошло, подлетел кто-то из бывших друзей, как ты выразилась, обжимает, вопит, слюной брызгает. Я с него кофту стащил, холодно ведь! И пошёл прочь. Он за мной; «Да ты куда ж? А угощение-то где? У тебя тут, слышно, свой дом яств на холме где-то…».
«У тебя», – отвечаю ему, – «денег нет, чтобы в моём доме яств даже вчерашний огрызок лепешки с щепотью соли себе купить. А за аренду твоей кофты заплачу. Приходи завтра утром к высокому холму, что у заречного парка возвышается, я на садовую ограду кофту твою кину, а рядом котелок тебе оставлю с аристократическими объедками. Никто не тронет, ибо в той округе все давно уж насытились подачками моих охранников, приходят к моему дому яств редко. А охраннику я велю тебя не трогать»…
Чапос опрокидывал в себя один изящный бокал за другим с брезгливым выражением, – Разве ж это вино? Это ж бабий нектар какой-то. Для рафинированных уст аристократических кошаков. Пьют так, чтобы эрекцию сохранить на такой-сякой случай, а для них оно важнее, чем удовольствие гастрономическое. Да и едят они мало, обожравшись с малого возраста всем. У меня потому и порции такие маленькие, да дорогущие, а бокалы разве что на полглотка. Я по тому, как человек ест и пьёт, сразу его происхождение определяю…
– Поел бы, – заметила она, видя, как набухают кровью капилляры на его лице.
– Не стану я при тебе чавкать, – отозвался он. – Сама-то чего не ешь? Вроде бы хотела…
Нэя придвинула к себе тарелку и стала есть. Было тепло вокруг, вкусно, но по-прежнему горько и стыло в душе. Присутствие Чапоса рядом уже не напрягало нисколько. Она спокойно доела все маринованные овощи, без стеснения разбрызгивая сок по тарелке и скатерти. Чапос выглядел так, будто погружён в созерцание чудесной картины, а не наблюдает за поглощением еды женщиной, к тому же и неряшливым. По-другому не получалось. Этот деликатес обладал слишком тонкой шкуркой и чрезмерной сочностью своей мякоти. Сок стекал даже по подбородку, и она утёрлась услужливо поданной салфеткой. Не покидало странное для подобной ситуации ощущение домашней простоты, будто она рядом с Рудольфом, единственным мужчиной, которого она не стеснялась ни в чём. Она надула губки и произнесла, – Хо-хо! Отлично!
Но она недооценила коварный напиток, выпитый ещё на уличной скамье. Её накрыла вдруг потребность неподобающей откровенности, и она сказала, – А ведь ты прав. Он меня бросил. Выгнал прочь. «Иди, искусница! Свободна»! Так он сказал. «Уж точно без меня не пропадёшь. А денег этих паршивых столько тебе дам, что ты два дома себе купишь, а третий подари кому-нибудь на бедность».
Я ему; «Хо-хо! Отлично! Не пропаду уж точно». А он отчего-то не терпит этого выражения «хо-хо! Отлично»! Для него это всё равно, что железкой по зубам скребут. Лицо скривил… А я взяла камень, что на столе у него лежал… здоровый и тяжёлый. Он даже побелел, а ведь он загорелый, но с места не сдвинулся. Смотрит и ждёт удара… лишь чудом его и не огрела по лбу его подбритому и высокомерному уж чересчур. Хотя, как лоб может быть высокомерным? А ведь какой высокий у него лоб, какой безупречный…
Она опомнилась, как из воды вынырнула, задохнулась. Что же такое она плетёт?! – Ты меня чем опоил? Чего меня так развезло-то… Коварный работорговец, ты что же, решил меня на аукцион выставить и продать? Я по годам не подхожу… и защита у меня всё же есть. Я пребываю под законной охраной города ЦЭССЭИ. А там, друг мой гребнистый, нет хупов, но есть спец. структуры, с которыми считаются даже в Коллегии Управителей.
Чапос не дрогнул и мускулом, лишь вперившись в неё взглядом чёрных и мерцающих глаз, определить выражение которых она не умела. Нет, это не было торжеством, как и сочувствием тоже. Он попытался улыбнуться, но резиновые губы не поддались, – Не ожидал, хотя именно это я тебе и предсказывал. Но я не злорадствую. Мне больно…
Ей было всё равно, что он там скажет. Мог бы и молчать, что тоже было бы всё равно. Но он вдруг сообщил, – Очень жаль твою молодость, потраченную впустую, поскольку ни детей, ни семьи у тебя нет. И даже Боги, пожалей они тебя, ничего уже не изменят в этом смысле.
– Себя жалей!
– У меня есть сын. И была жена. Я не виноват, что она презрела наш союз.
– У неё два сына.
– Близнецы, рождённые Элей, не мои. У меня один сын. Но и его воспитывают чужие ему по крови родители. Он повторил мою судьбу. Его мне тоже жаль.
– Что же тогда на матери его не женился? – Нэя сузила глаза, ненавидя его за сам факт такого отношения к собственному порождению.
– Не хотел я его. Так уж вышло. Его мать шлюха с малолетства. Мне такая жена не нужна. Хотя она и очень добрая красивая женщина. Даже талантливая.
– Уничка? Да ты её ступни не стоишь! Она же шедевром была, хотя и биологическим, скорее…
Платье для Храма Надмирного Света
– Я хочу показать тебе одно платье… – вдруг произнёс он таким тоном, будто преодолевает сильную боль. – Приготовил для ритуала в Храме Надмирного Света…
– Да я сама себе любые платья создаю, да и окружающим, в несметном к тому же количестве.
Чапос вышел. Она раздумывала, не уйти ли ей прочь. Но тут было так тепло, так хорошо она пригрелась на удобном диване, а на улице неласковая погода, а пелерина Ифисы осталась на скамейке. Может, кофту Чапоса прихватить?
Он вернулся с круглой коробкой, усыпанной сверкающей пыльцой, что остаётся после обработки «слёз Матери Воды». В таких коробках упаковывались вещи лишь для очень богатых клиентов-заказчиков в столичных салонах. У неё в «Мечте» таких упаковочных излишеств не имелось в силу дороговизны. Раскрыв коробку, он вытянул платье, при виде которого она лишилась дара речи. Он бросил платье на диван. Своим объёмом оно напоминало душистое светло-зелёное облако, свалившееся сюда прямо с небес. Но не красота платья ошеломила её. Оно было точной копией платья мамы, раскуроченным ею в детстве…
– Откуда же… – прошептала она. Он понял её вопрос сразу же.
– Одна из твоих кукол была выкуплена Азирой. Ласкира отдала ваши ценные вещи на сохранение матери Эли, как вы покинули тогда столицу. Сказала, что вскоре заберёт, но почему-то не забрала. А мамаша Эли стала всё пропивать. Вот Азира раз и притащила эту куклу в ту квартиру, где Гелия когда-то жила. Азира сама пришла к пропойце в дом, где вы когда-то и соседствовали с этой дрянью – матерью такой же дряни и выманила всё, что и хотела. Я куклу эту берегу для тебя. А платье заказал точно такое же, но настоящее, по фасону, какое на кукле и было. А для уточнения размеров притащил одно из твоих платьев, что у дрянной воровки также вы оставили. Я знал, что ты будешь рано или поздно выброшена оборотнем.
– А если бы поздно…
– Я взял бы тебя и постаревшей. Но ты богиня, а богиня не может постареть. Ты ничуть не постарела за эти годы. Ты нездешняя. Ты не хочешь примерить?
– Уже и решил, что я так и побегу с тобой в Храм Надмирного Света! Да ты… как смеешь мне такое предлагать…
– Нет? – произнёс он угрожающе.
– Нет!
– Будешь одна без детей всю оставшуюся жизнь обычной швеёй угождать тем, кто и будет заказывать тебе такие вот платья?
– Не твоя печаль… Я найду себе мужа. И дети у меня будут!
– Я убью любого, кто бы ни стал твоим мужем. Выбор небогат. Или я, или любой из твоих последующих избранников отправится на поля погребений вскоре же, как посмеет приблизиться к тебе. Ты, разумеется, при таких талантах не будешь нищенкой, но ты обречена на женское одиночество.
Вошла Ненара, принеся на подносе пышный десерт в изумительных прозрачных вазочках, вызолоченных, как и бокалы. Со счастливой улыбкой, будто сама собиралась тут пиршествовать, она поставила вазочки на стол. Увидев скатерть, испачканную умышленным небрежением гостьи, она вопрошающе взглянула на Чапоса, – Не поменять ли скатерть, хозяин? Я мигом…
– Да постой ты! – он схватил Ненару за подол платья. – У тебя жених есть?
Ненара растерянно заулыбалась, не понимая, чего он хочет, боясь вызвать его гнев, – Да…
– Надеюсь, он не знает, какие игры играть заставляют вас здесь, – продолжал Чапос. – Ведь если ты сюда нанялась, знала же условия работы?
Ненара молчала, руки по швам, глаза в пол.
– Опять же девственниц сюда и хорошими деньгами не заманишь.
– Я девственница… – пролепетала Ненара и вся порозовела.
Чапос взглянул на неё искоса и с какой-то своей затаённой мыслью, – Ну так что же твой жених не торопится тебя тащить в Храм Надмирного Света, если ты ему пока что не открыла свои сокровенные владения? – Чапос нагло полез рукой под её подол, не церемонясь не только с обслугой, но и с гостьей, наблюдающей за всем этим безобразием. – Нетронутая, говоришь? – Он точно рассвирепел и весь спектакль устроил для Нэи, – Не врёшь? Будь ты непорочной невестой, стала бы ты разве крутить задом и сверкать своими сисями столь зазывно?
– Но ведь настоящие жрицы Матери Воды умели дарить радость без полового соития. Нас же Лирэна всему обучала, прежде чем… чтобы и детей не получилось… – эта дурочка не отличала фарс от искренности, не понимала, как он унижает её, ничуть не уступая некой Лирэне. Но чего ждать от той, кому уже успели сбить все здравые настройки сознания.
– Кто ж её саму-то всему обучил? – допытывался Чапос, впившись в девушку таким взглядом, будто сам был её женихом, и вот теперь подвергал её допросу, продолжая свою недостойную игру.
– Госпожа Азира-Ароф и обучала…
– Сама до такой мысли дошла?
– Нет. Ребята, что на кухне работают, так говорили…
– А если твой жених узнает, что ты, девственница, ублажаешь проходимцев за деньги и неважно каким образом?
– Кто ж ему расскажет? Он таких дорогих домов яств не может позволить себе. Он думает, что я зарабатываю на короб будущей жены в заведении для аристократов. Где ж ещё можно столько заработать? А богатые люди обогащают не только хозяев таких заведений, но и обслуге хорошо платят сами хозяева. Кто ж не знает?
– Только здесь не дом яств, а дом утех, и дурак твой жених, если верит тебе и не разузнал, куда ты на самом деле попала.
– Да откуда ж ему узнать?
– Вечером придешь сюда ко мне, а я тебе объясню, как надо заработать на будущую счастливую семейную жизнь, не вкалывая как тягловая скотина. У тебя будет всё и сразу. Уяснила?
Нэя обмерла, не двигаясь с места, словно истязали её, а не несчастную развращённую, а всё же наивную Ненару.
– Платье-то есть у тебя, чтобы в Храм Надмирного Света войти со своим женихом? – спросил Чапос у Ненары.
– Нет. Пока что нет. Он пока ещё не насобирал нужных средств. А у меня-то короб невесты почти собран.
– Так вот тебе платье! Бери, по размеру точно будет. Чего тянуть? А то или жених сбежит, или сама попадёшь в какую передрягу, как прежняя хозяйка сгинула же. Или думаешь, что аристократы и прочие толстосумы все добры и нежны? Сегодня добрый попадётся, а завтра может уже и не повезти. Истерзают, да и прикопают как раздавленную кошку у дороги в мусорной канаве! Или не наслышана о таких историях? Тут это запросто. Голова-то тебе на что дана? Чтобы цветочки в неё тыкать как в клумбу?
Ненара дрожала, не понимая, что от неё хотят.
– А что вы хотите взамен платья? – спросила вдруг она, жадно оглядывая роскошное платье. Уж такой красоты она точно не видела нигде.
– Догадливая, – растянул свои резиновые губы Чапос, но обращаясь к Нэе. – Знает, что за любование на красивые сиси один лишь жених и расщедрится на такой вот подарок. А чужой дядя никогда. И что же? – он обернулся к Ненаре. – Нравлюсь я тебе?
– Да… сильно… как увидела, подумала, мне бы такого мужа…
– Будешь меня любить, но с настоящей уже женской щедростью? Не всякому жениху настолько уж и дорога невинность девушки, уж поверь. Если же он вдруг уйдёт искать себе другую невинную невесту, то со мной жить будешь, как с мужем уже настоящим. Мне Лирэна – шлюха истрёпанная надоела. А захочешь, так будешь тут администратором. С деньгами ты другого жениха найдёшь быстро, я возражать не буду. А платье по любому будет твоим.
– Зря ты не выбрал себе профессию лицедея, – произнесла Нэя, ненавидя его так, что даже живот заныл. – Тварь гребнистая! – она вскочила и помчалась прочь под его возглас.
– Опомнись, пока не поздно!
Опомнившись уже в городской толчее, она и обнаружила, что забыла на диване в «Нелюдиме» уже и сумочку, поскольку Чапос во время её обморока расстегнул пояс у платья и отшвырнул его в сторону. А в сумочке пропуск в ЦЭССЭИ! Вместе с охватившим её холодом накатила паника. Вернуться в этот «Нелюдим», где остался Чапос? Но он мог направиться вместе с невольницей Ненарой в узорчатую башню, в свою персональную нору, запрятанную в глубинах заведения Азиры-Ароф для похотливых, а порой и злобных нелюдимов. И уж точно не ради примерки платья. А Ненара, как ни посмотри на неё, добровольно стала невольницей. Или он тоже ушёл из этого гнусно-роскошного «Нелюдима» по своим уже тёмным делам и запутанным тропам, как только сама Нэя убежала. Чего Чапосу, всем на свете обожравшемуся, там оставаться? Он же сказал Ненаре; придёшь ко мне к ночи. Заплатишь за платье…
Только не верила она, что способен он отдать столь безмерно дорогое изделие, украшенное драгоценными камнями, глупой и простой Ненаре, приходи она к нему хоть сто вечеров подряд. Всё ложь, и его обещания, и его показушная щедрость. Единственное чего он хотел, – задеть Нэю, вызвать хоть какой отклик с её стороны, невольный жест сожаления, если уж и не вскрик: «Нет! Пусть посторонние выйдут». Тварь гребнистая, пропивший всякую уже чувствительность и истребивший человеческое в себе. И подумала вдруг; а как бы Уничка, любившая эту мразь, радовалась бы в своё время такому-то подарку…
Нэя дрожала не от холода, – холод был как раз терпимый, – а от непонимания, как попасть за стену домой? Сообщить о своей безвыходной ситуации Рудольфу она не могла. У неё уже не было с ним связи.
Бегство из Лучшего города континента
Длинный рассказ о столь же длинном путешествии
Никогда уже её тело не станет тем прежним, лёгким, когда забываешь о нём, особенно в полёте, когда она превращалась в сплошные воздушные крылья… А не раздутым и ощутимым настолько, что оно напоминает о себе ежеминутно своей тяжестью, став бременем, став отталкивающим и для собственных глаз. Видеть себя в зеркала Икринке не хотелось даже по необходимости. Она сидела в парке на скамейке и пыталась поймать зверька, снующего в нижних ветвях, попрошайничающего подачку, лакомство, и неуловимого, как ни старалась она его ухватить. Антон уехал на объект в горы. Ей было одиноко. Привычно уже одиноко в дни его отсутствия.
Взглянув в перспективу аллеи, обрамлённую изумрудно-сиреневыми кронами высоких лаковых деревьев, в слизывающем их краски вечернем сумраке она увидела Нэю. Нэя, обычно устремлённая вверх, так что одежда казалась принадлежностью какого-то летающего существа, лишь случайно спустившегося на планетную твердь, скользящая и лёгкая, вдруг показалась мизерной и пригнутой. Она еле брела и будто пошатывалась. Увидев Икринку, она облегчённо плюхнулась на скамейку рядом. От неё пахло вином, как было от дедушки. Икринка в ужасе отшатнулась от Нэи. Чудесный шарфик в радужных разводах был завязан на шее каким-то косым узлом и так туго, что Икринке хотелось тут же развязать его, чтобы Нэя не задохнулась при неосторожной попытке повертеть шеей. Что Икринка и сделала довольно ловко и быстро, удивляясь, кто бы мог так его затянуть. Красивое платье, как и все её одеяния обладающее радостным воздействием на зрение, показалось скомканным и как-то косо на ней сидящим. Неясно, от чего происходило такое вот неряшливое впечатление, никакого заметного урона или пятен заметно не было. Видимо, это шло изнутри самой Нэи.
Нэя хмыкнула при попытке изобразить веселье, – Один весьма заботливый человек очень уж боялся, что во время пути я привлеку ненужное внимание, и кто-нибудь увяжется за мною с гнусными замыслами. «Столица кишит всяческим сбродом», – сказал он, – «а ты слишком уж забылась, живя за своими недоступными стенами». Но я никогда не выглядела серостью даже в самые неласковые дни. Никогда! Я всегда жила в центре всеобщего внимания. И никто не смел меня тронуть. Никогда! Я… мне просто так повезло, что я избежала участи тех, кто попадает в капканы ловцов живых душ. Ты знаешь, что пришлось испытать Эле в её юности? Лучше тебе и не знать того.
