Не бойся, малышка

Отчим выругался.

Таня со страхом повернула голову. В его глазах она увидела презрение. Инстинкт молодой самки, хранящей целомудрие, подсказал ей, что она должна выглядеть сейчас как можно отвратительней. Она опять наклонилась и на этот раз сымитировала приступ рвоты.

– Грязная скотина, мразь, с… – прошипел Генка и, подхватив с пола одежду, выскочил из комнаты.

Вскоре Таня услышала звук захлопывающейся входной двери.

Его не было весь день, не пришел он и вечером, когда мать вернулась с работы. Все это время Таня думала, как строить свою жизнь дальше. Под одной крышей с Генкой оставаться она не могла. Но и рассказывать матери, что он пытался ее изнасиловать, не имело смысла. Таня знала, что мать во всем обвинит ее. «Сучка не захочет – кобель не вскочит», – говорила она, одной фразой определяя все отношения между полами.

Генка вернулся около одиннадцати. Таня с матерью сидели на кухне и ужинали.

– Есть будешь? – спокойно спросила мать, как будто не заметила его позднего возвращения.

– Давай.

Он шумно отодвинул табурет и тяжело сел, положив перед собой руки. Ладони были обветренными, под ногтями – черная кайма.

– Хоть бы руки вымыл, – буркнула Таня, торопливо допивая чай.

Генка поднял голову. Его глаза были похожи на маленькие зеркальца, холодные и потускневшие от времени. Таня целый день готовила себя к встрече с отчимом, репетировала надменный, полный презрения взгляд. Но ее приготовления оказались напрасными. Генка, казалось, ничего вокруг себя не замечал. Отчим выглядел каким-то помятым, его обычно прямая спина сейчас была сутулой, как у старика, под подбородком образовалась складка.

– Ты это че как пришибленный? – Мать даже остановилась, не донеся до стола тарелку, наполненную макаронами. – И не пьяный. У тебя ж вроде выходной. Че случилось, колись.

– В Чечню посылают, – как-то слишком спокойно сказал отчим.

Мать от неожиданности чуть не выронила тарелку из рук.

– На сколько?

Она осторожно опустилась на шаткий стул с треснувшей ножкой и поставила тарелку перед собой.

– Три месяца. – Отчим пододвинул тарелку к себе и сосредоточенно стал нанизывать макаронины на вилку.

– Вытерплю, – сказала мать и, нашарив в фартуке пачку, вынула сигарету.

– Погодь, не дыми, дай поесть, – остановил ее Генка.

Мать с сожалением сунула сигарету за ухо.

– Эй, Танька, нарежь колбасы мужику, – сказала она в спину уходящей дочери.

Таня вернулась, открыла холодильник, достала круг «чайной» колбасы. Она старалась хранить на лице бесстрастное выражение, но глаза ее выдали.

– Че лыбишься, стерва, – закричала мать. – Мне без мужика три месяца куковать, а ей – радость на чужое горе.

Таня выскользнула из кухни. Душа ее пела. Баба Софа часто повторяла: утро вечера мудренее. А тут целых три месяца на раздумье!

Но раздумывать ей не пришлось.

…Как-то, ужиная перед телевизором, в сводке новостей она услышала, что отряд милиции из их города попал под обстрел, и около десяти человек погибли. Кусок застрял в горле. Она почему-то была уверена, что Генка был среди них. Матери она тогда ничего не сказала, но буквально через неделю, вернувшись вечером с курсов, застала мать в сильном подпитии. Таня попыталась было юркнуть в свою комнату, но мать ее заметила.

– Вернулась, б… Подь сюда!

Таня нехотя повесила сумку на спинку стула и села напротив матери. На столе стояла на треть опустошенная бутылка водки. Перед матерью – пустая стопка, а чуть поодаль – полная, накрытая сверху куском черного хлеба.

– Генка погиб, да? – спросила Таня, хотя уже знала ответ.

Мать подняла искривленное злобой лицо.

– Радуешься, стерва.

– Зачем ты так?.. – остановила ее Таня.

– А что, не правда?! Ты все мне поперек делаешь. Вон… вон… – Мать на некоторое время застыла, словно пытаясь что-то вспомнить. – Вон замок дурацкий на дверь повесила, запираешься!

– Если б не запиралась, Генка давно бы меня достал. Он после выпускного ко мне полез…

– Врешь! – Мать стукнула ладонью по столу так, что стопка с водкой опрокинулась, и кусок хлеба упал на пол. – На фиг ты ему, пигалица, сдалась. Генка меня любил, и трахались мы чуть ли не каждый день.

В памяти Тани всплыло рыхлое тело отчима с набрякшим от эрекции членом. Она невольно передернула плечами.

– Хватит, мама. Я в Генкиной смерти не виновата, – с трудом сдерживая раздражение, сказала Таня.

– Зря бабка меня от аборта удержала, – процедила мать сквозь зубы. – Все с тебя и пошло. Если б бабка тогда тебя к там не притащила, мать не разозлилась бы, и Ленька был бы цел! Но ты базлала, как резаная, вот мать и порезала Леньку. А теперь вот Генку ты сглазила. Я помню, как ты лыбилась, как узнала, что его в Чечню посылали.

– Что ты такое говоришь?.. – От возмущения у Тани перехватило дыхание. – Я твоего Леньку не знала даже, а Генка твой, прости уж, подонок был. Беззащитных до крови избивал, меня хотел изнасиловать. Я с выпускного пришла, а он… он…

– Не бреши! – завизжала мать. – Такого, как Генка, мне теперь ни в жисть не найти! Ты вот холодная, как лягушка, не понять тебе мово женского нутра. И опять же… – Мать грубо выругалась. – Пенсию евонную теперь жена получит, хоть и жил он со мной. Теперича ни копейки тебе не дам.

– Мне и не надо.

Таня вскочила и бросилась к себе в комнату. Противоречивые чувства раздирали ее. С одной стороны, мать правильно догадалась: Таня действительно была рада, что больше никогда не увидит лоснящееся лицо отчима, его гадкую усмешку, оценивающий холодный взгляд, не услышит мерзкой возни на скрипучей супружеской кровати. Но смерти Генке она не желала.

– Ведьма ты…

Таня подняла голову. В дверях стояла мать, держа в руке зажженную сигарету.

– Ты – ведьма, – повторила она. – Только несчастья чрез тебя.

– Неправда, – тихо сказала Таня, но мать, развернувшись, уже удалилась, бормоча проклятья себе под нос. – Неправда, – крикнула Таня ей вслед и заплакала. Ей внезапно стало холодно. Вся дрожа, она закуталась в старый, но по-прежнему мягкий шерстяной плед, которым укрывалась еще баба Софа.

…Она плакала, уткнувшись в подушку, пока не заснула. А под утро ей приснился странный сон…

Шершавая рука легла на ее плечо. Таня вся сжалась от страха, хотя знала, что это всего лишь сон. Она попыталась скинуть руку, но тут почувствовала, как пальцы гладят ее по волосам и тихий, спокойный голос шепчет: «Не бойся, это я». Даже не оборачиваясь, она поняла, что это баба Софа пришла ее утешить.

Развернувшись, Таня уткнулась в мягкое плечо. «Бабушка, что мне делать? – спросила она, вдыхая уютный запах ванили и ландыша – именно так пахли любимые бабушкины духи. – Меня никто не любит». – «Сама люби», – ответила ей баба Софа. Таня хотела спросить ее о чем-то еще, но резкий свет ослепил ее.

Таня села на постели. Солнечные лучи безжалостно били в окно, освещая убогую обстановку комнаты: заваленный бумагами обшарпанный письменный стол, двустворчатый шифоньер с почерневшим от времени зеркалом, продавленный диван. Вдруг прозвенел будильник. Таня вздрогнула и тут же нажала кнопку. Снова наступила тишина, вязкая и какая-то особенно отчетливая после резкой трели звонка.

Таня опять легла, натянув плед до подбородка. «Сама люби», – сказала во сне бабушка. Кого, хотела бы она знать. Но знала только одно: ей не получить от бабы Софы ответа, как не вернуться в ушедшую ночь.

Новый год Таня отмечала с коллегами по парикмахерской, где она работала с июля. То, что мать пригрозила лишить содержания, нисколько не испугало ее. «Надо же, – думала она. – Неужели не заметила, что я каждый день хожу на работу, а с первой зарплаты даже подарила ей блок хороших сигарет».

Вечером первого января, когда Таня вернулась домой, она застала в квартире нового сожителя матери. На этот раз это был солидный дядька, который работал в ГАИ. Этот уже не косился на Таню недобрым взглядом и не ухмылялся. Он, казалось, вообще не умеет улыбаться, зато, вероятно, давал матери больше денег: по крайней мере, та с «Примы» перешла на «Яву».

На Восьмое марта Олег Никанорович (так звали кавалера матери) подарил Тане водительские права, предварительно обучив азам вождения на своей видавшей виды «Волге».

– На, – сказал он, протягивая ей пластиковую карточку с фотографией. – Пригодятся, когда разбогатеешь.

– А должна? – не удержалась Таня.

Олег Никанорович скривил губы.

– Куда денешься?.. – хмыкнул он. – Время нынче такое. Не все на шее у матери сидеть.

– Я и не сижу, – обиделась Таня. – Знаете же, что работаю.

– Велики ли твои заработки! – махнул он волосатой рукой прямо перед ее лицом. Таня даже вздрогнула. – Я на заправку тебя устроил, – сообщил он, присаживаясь рядом с ней. – С десятого можешь выходить. И денег побольше, и мужика богатого присмотришь. Товар лицом – жопка тунцом, – пошутил он и, наверное, впервые за много лет улыбнулся. И его улыбка Тане не понравилась.

– Продаваться не собираюсь, – огрызнулась Таня и попыталась встать.

– Врешь. – Олег Никанорович опустил свою руку-окорок ей на плечо. – Слушай сюда. – Он понизил голос и сделал паузу, как старый мафиози, собирающийся сообщить нечто важное. – Все мы продаемся, но не всем хорошо платют.

– Платят, – машинально поправила его Таня и повела плечами. Олег Никанорович убрал руку и, откинувшись на спинку стула, сощурил свои и без того узкие, спрятанные под набрякшими веками глаза.

– Сколько ты за все эти стрижки-укладки имеешь? – пренебрежительно спросил он.

– Перед праздниками почти пять заработала, – с вызовом ответила Таня.

– А сапоги да перчатки за сколько купила? Вон и сумка новая. Все небось спустила.

– А что вы мои деньги считаете? Вы мне не отец родной!

– Не родной. Поэтому такая дура и выросла, – осклабился он, и потная ладонь опустилась на Танино колено.

– Вы… вы… меня не обижайте. – Брезгливо сбросив его руку, Таня соскочила со стула. – Хуже будет, – зачем-то добавила она, усилием воли сдерживая подступающие к глазам слезы.

– Ух ты, соплюшка… – В удивлении мохнатые брови на лоснящемся лице скользнули вверх. – Ты меня, что ли, пужаешь?

– Бабушка говорила: «Кто сироту обидит…» – шмыгнула она носом и заморгала глазами.

– А кто тут сирота? Мать вон жива-здорова. А отца, как я знаю, у тебя сроду не было. Вот и набаловали…

Таня понурила голову, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы. Почему-то ей вспомнилась сейчас баба Софа: ее мягкие руки, шершавые пальцы. Как она гладила Таню по голове и приговаривала: «Не давай себя обижать».

– Все равно не обижайте, – сказала Таня и с шумом вдохнула воздух.

– А я что? Ничего… – Олег Никанорович вынул пачку из кармана, вытряхнул сигарету. – Наоборот вот, на работу устроил. – Чиркнув спичкой о коробок, прикурил. Потянуло серой. Таня невольно поморщилась.

– Я вам зажигалку дарила, – напомнила она.

– А… Я к спичкам привыкший, – отмахнулся он и, сделав глубокую затяжку, сказал: – Будешь работать с послезавтра на автозаправке. Я с Вадимом потолковал. По двенадцать часов через двое суток. Твое время – ночное. Так что парикмахерскую и не думай бросать.

Глава 2

Дни понеслись вскачь. Не успела Таня оглянуться – неделя прошла. Парикмахерская, покраски, стрижки – Таня была доброжелательна и улыбчива пять дней в неделю. Заправка, бензин, чеки – деловита и полусонна – двенадцать ночных часов через двое суток. Денег она теперь зарабатывала в два раза больше, зато жизненные силы, казалось, тонкими ручейками покидают тело.

Поэтому когда Нинка попросилась отработать вместо нее несколько смен (Таня устроила подругу на заправку еще в апреле, как только освободилось место), чтобы заработать на сотовый телефон, Таня с радостью согласилась – теперь она хоть отоспится. Наконец-то после почти двухмесячной гонки она смогла спокойно уснуть на своем диване, заранее предвкушая блаженство долгого просыпания, когда один сон, плавно переходя в другой, дарит муаровые видения ускользающего нереального мира. Она любила свои сны: легкие, яркие и такие же неуловимые, как порхающие над лугом мотыльки.

Но один сон Таня запомнила четко, до мельчайших деталей, может, потому, что осознавала, что спит. Она очутилась в каком-то темном месте, настолько темном, что ничто не проникало сквозь эту черноту. Не успела она испугаться, как к ней пришла мысль, что черный – это смешение всех цветов, и тут же всем своим телом она ощутила шелковистость ткани, окутавшей ее с ног до головы. Вдруг откуда-то потянуло сквозняком, забрезжил свет, стали еле различимы очертания окружающих предметов. Страх тяжестью навалился на нее. Таня попыталась плотнее завернуться в покрывало, но ткань вдруг начала рваться и превратилась в змею, которая, обдав влажным холодом, соскользнула вниз. Раздался треск, и Таня почувствовала, как внутри нее что-то взорвалось. Она обхватила себя за плечи и с ужасом поняла, что ее тело разорвало напополам, увидела, как пульсирующее сердце вырвалось наружу и со страшным звуком разлетелось на мелкие кусочки. И тогда она закричала что есть силы, пронзительно, до визга…

Таня проснулась в холодном поту и прижала руки к груди, чтобы почувствовать лихорадочное биение своего живого сердца. Она взглянула на циферблат электронных часов – 02.22. Подождала, пока сердце найдет свой обычный ритм, встала и вышла на кухню. Мучительное беспокойство не отпускало. «И что это я всполошилась? – стала успокаивать Таня саму себя. – Мало ли что может присниться?..» Она открыла кран, набрала воды в стакан, сделала несколько глотков. У воды был привкус старых труб.

Таня вернулась к себе в комнату и забралась в еще хранившую тепло постель. За полупрозрачными шторами мелькнул отсвет фар проезжающей машины. «Завтра надо позвонить Нинке, – подумала она. – Наверное, уже вымоталась, бедняга, да так, что никакого мобильника не надо». С этой мыслью она закрыла глаза и погрузилась в сон.

Трубка сотового телефона завибрировала, и Таня нехотя нажала кнопку, мельком взглянув часы. Было без четверти восемь.

– Что случилось? – зевнула она.

– Можете приехать на заправку? – спросил строгий голос.

– Приеду. А что? Нина заболела?

– Приезжайте.

Без аппетита дожевав бутерброд, Таня вышла на улицу. Пахнуло свежестью остывшей за ночь земли. Из-за угла показался автобус. Она прибавила шаг и успела втиснуть себя в его переполненное людьми чрево. Полчаса в тряской тесноте – и наконец поворот к автозаправке. С трудом протиснувшись сквозь плотный строй пассажиров, Таня соскочила с подножки и быстрым шагом направилась к покрытой новым асфальтом площадке, на краю которой стоял небольшой кирпичный офис. Неприятное предчувствие шелохнулось в груди, как только она увидела у входа милицейскую машину.

– Здравствуйте, – входя, неуверенно сказала она.

Вадим, их начальник, сидел на диване для посетителей и машинально перелистывал толстый иллюстрированный журнал. Около окна, наклонившись над чахлой молодой пальмой в глиняном горшке, стоял мужчина с солидным брюшком, нависающим над бляхой армейского ремня.

– Здравствуй, – напряженно ответил Вадим, продолжая листать страницы.

– Вы Татьяна Алексеевна Меркушева? – обернувшись, спросил любитель комнатных растений.

– Да… А что? – испуганно воскликнула Таня.

– Хорошо спалось? – спросил дородный мужчина, оглядывая ее с ног до головы цепким взглядом.

Таню словно ошпарили кипятком.

– Да… Нет… Спасибо… – ответила она, чувствуя, как на ее щеках вспыхивают алые пятна.

– Может, в кабинет пройдем? – предложил Вадим и кивнул на черную дверь.

– Пройдемте, – согласился мужчина, взял с подоконника увесистую кожаную папку и первым направился к черной двери.

Таня вошла в кабинет последней. Незнакомец уже по-хозяйски занял место у письменного стола. Таня присела рядом, Вадим остановился у окна, внимательно глядя на улицу.

– Итак… – Дородный мужчина достал из папки чистый лист бумаги, положил рядом дешевую шариковую ручку. – По графику числится ваша смена. Почему подменились?

Таня растерянно оглянулась на Вадима, который упорно рассматривал пейзаж за окном.

– Все согласовано, – сказала она неуверенно. – Вы из налоговой инспекции?

– Нет, – ответил мужчина, снимая колпачок с шариковой ручки. – Я – следователь. Помнишь, еще фильм такой был?

Он выпрямился и, слегка прищурившись, посмотрел на Таню.

– Впрочем, тебя тогда, наверное, даже в проекте не было, – улыбнулся он.

На мгновение Тане показалось, что это всего лишь шутка. Сейчас Вадим наконец-то перестанет пялиться на улицу, рассмеется и скажет какую-нибудь свою банальную пошлость. Но Вадим молчал, а лицо следователя опять стало серьезным.

– Итак, расскажите, как вы тут работаете. Почему с Ниной Валерьевной Фофановой поменялись сменами? – спросил следователь.

– Мы работаем по двенадцать часов, – начала Таня, не отводя застывшего взгляда от листа бумаги. – Мои смены – ночные… я еще в одном месте работаю, в салоне. У Нинки другой работы нет, она в дневную… Ей сотовый хотелось купить. К тому же устала я. – Таня вздохнула и добавила: – По взаимной договоренности этот месяц она работает за меня.

Вдруг Таня резко подняла голову и посмотрела прямо следователю в глаза.

– А где Нинка?

Следователь отвел взгляд и что-то черкнул на листе.

– Документы есть? Заявления там или что? – спросил он.

– Какие документы? Не поняла…

Таня, в поисках поддержки, посмотрела на Вадима. Тот продолжал пристально смотреть в окно.

– Заявление без содержания есть? – повторил следователь.

– Я же вам сказала – по взаимной договоренности, – снова стала объяснять Таня, стараясь унять внезапно появившуюся в голосе дрожь. – Нинка вместо меня работала. Так мы все договорились. По ведомости я бы деньги получила, а ей отдала, – неуверенно сказала Таня, зная, что это было каким-то нарушением.

– И сколько смен Фофанова за вас отработала?

– Три. Еще три осталось… По договоренности, – зачем-то добавила Таня.

– Не осталось. Нету ее. – Вадим отошел от окна. – Я вам, гражданин майор, все объяснил. Девчонки подружками были, а подмены – дело житейское.

– Ладно, пусть с тобой профсоюз разбирается. Мне одно важно – нет ли тут какой-то мести или еще чего личного?

– Вряд ли. А ты как считаешь? – спросил Вадим, глядя на Таню.

– Я ничего не считаю… Не понимаю… Где Нина?

– В морге, где же еще? – резко выкрикнул Вадим, но взгляд у него был как у зверя, попавшего в засаду.

– Что?! – Таня вскочила, но тут же села обратно. Внезапно ставшие ватными ноги не держали. Она уткнулась лицом в ладони, вслушиваясь в гулкую тишину, воцарившуюся у нее в душе.

– Выпей, – услышала она и щекой почувствовала холод стекла.

Таня заставила себя поднять голову.

– Выпей и иди домой, – сказал Вадим, прижимая твердый край стакана к ее губам.

Она вдохнула резкий запах валерианы и с усилием сделала глоток.

– Что с Ниной? – спросила она, растерянно глядя на следователя.

– Убили Нину, – вздохнул он и плотно сжал сухие губы. – А ты иди. Если что вспомнишь – скажи. Как парня-то подружкиного найти?

– Парня?.. – растерялась Таня.

– Нету у нее никого, не обзавелась еще, – сказал Вадим и отошел к окну.

– Да… – Майор почесал за ухом. – А мальчонка успел обжениться. И жена, говорят, в положении.

– А что с Гошкой? – испугалась Таня, сообразив, о ком идет речь. Парень был единственным женатым охранником.

– Ножом по шее, – ответил Вадим сухо. – Нинку – из пистолета. И взяли-то немного. Вечером ведь всегда кассу снимаем, ты знаешь. По чекам – пятнадцать с копейками… И две жизни.

– Судьба – индейка, а жизнь – копейка, – вздохнул майор. – Жалко ребят.

Вадим одним махом допил все, что осталось в стакане.

– Ты иди, – сказал он, обернувшись к Тане. – За расчетом – на следующей неделе зайди.

– Нет, – ответила Таня. – У меня в этом месяце смен не было.

– В рубашке родилась, – услышала Таня, когда закрывала за собой дверь.

Баба Софа тоже называла ее счастливой. Правда, Таня никогда не понимала, в чем, собственно, состояло ее счастье. Многие одноклассники жили куда лучше, чем она. Родители их баловали, покупали красивые вещи, возили на море, кормили иностранными сладостями, а баба Софа никогда даже на кексы из кулинарии не тратилась, не говоря уже о новомодных американских батончиках, которые постоянно рекламировали по телевизору. Бабушка кормила Таню ватрушками с творогом и булочками с повидлом. Ее стряпня была девочке по вкусу, но «Сникерса» с «Марсом» ей тоже хотелось. Сейчас Таня могла покупать эти приторные до изжоги батончики хоть каждый день, только доступность быстро свела на нет всю привлекательность заграничного лакомства, и теперь она с грустью вспоминала бабушкины пирожки с ватрушками, уютную кухонную суету, дразняще-сладкий запах ванили, сдобное тепло газовой духовки…

Таня шла, не разбирая дороги, сознательно перебирая в памяти воспоминания раннего детства, чтобы ненароком не задеть вдруг образовавшийся где-то в душе кратер боли. Горе давило всей своей тяжестью, но слез не было. Таня прошла мимо автобусной остановки. Ей сейчас казалось невозможным втиснуться в его душное нутро, оказаться среди равнодушных лиц. Она могла только идти, шагами заглушая эту саднящую боль.

Отрезок тротуара закончился, и Таня пошла по краю шоссе. Машины, сигналя, объезжали ее. Одна, взвизгнув резиной шин, остановилась.

– Тебя подвезти?

Таня непонимающе посмотрела на забрызганную грязью «Волгу».

– Подвезти? – снова предложил водитель и распахнул перед ней дверцу.

Его лицо было усталым, но серо-зеленые глаза с угольно-черной сердцевинкой зрачка смотрели участливо. Внезапно Таня почувствовала, что больше не может оставаться в одиночестве.

Кивнув, она села рядом с водителем и потянула на себя тяжелую дверцу.

– Сильнее, – сказал водитель.

Таня с усилием хлопнула дверью.

– Ну так-то зачем? – проворчал мужчина, и машина тронулась с места. – Тебе куда?

– Вперед, – ответила Таня и, не мигая, уставилась на серое полотно дороги.

– С парнем, что ли, разругалась? – усмехнулся водитель.

Таня отвела взгляд от асфальтовой ленты и взглянула на водителя. «Какой большой лоб, – подумалось ей. – И брови густые. Некрасиво».

– Чего не отвечаешь? Или начальник послал? – не унимался мужчина.

– Что? – спросила Таня, почувствовав, как в уголках глаз собираются слезы.

– Что стряслось, спрашиваю?

Мужчина с участием посмотрел на девушку и опять сосредоточился на дороге.

– Подругу убили… Не понимаю… Ничего не понимаю… – Теплая слеза поползла по щеке вниз.

– А… – Водитель вздохнул. – Слышал по радио. И парня… Опять никого не найдут…

– И найдут, а Нинку не вернуть… Она такая была, такая… – Слезы уже градом катились из ее глаз.

Мужчина вздохнул и протянул ей сложенный вчетверо носовой платок. Таня замотала головой, открыла сумку и, вытащив свой легкий батистовый платочек с кружевом по краю, вытерла слезы. Мужчина все же положил ей на колени свой платок.

– Бери, пригодится.

Слезы неудержимым потоком лились из ее покрасневших глаз. Она схватила платок с колен и приложила его к лицу. Незнакомый запах был экзотическим и приятным. Таня попыталась разложить этот аромат на составляющие, и это ее несколько отвлекло. Из знакомых запахов она узнала только манго, это был ее любимый сок.

– Вы любите манго? – спросила она, хлюпнув носом.

– Ты это о чем?

– Да платок пахнет манго… Приятно, – сказала Таня и всхлипнула. – Нинка даже манго никогда не ела. Мечтала о красивой жизни, но даже на сотовый не заработала. – Таня усилием воли сдерживала слезы.

– Да… – вздохнул водитель. – А я когда-то мечтал моряком быть, океаны покорять… А вот… езжу посуху… Кстати, где тебя высадить?

– Выкиньте за углом, – сказала Таня, увидев знакомые места. – Там недалеко парикмахерская, «Леди» называется.

– Ладно, леди. Выкидывать не буду, вдруг пригодишься, – улыбнулся мужчина.

Через пару минут машина остановилась возле панельной девятиэтажки, в торце которой была расположена парикмахерская.

– Спасибо, – поблагодарила Таня и принялась ощупывать дверцу в поисках ручки.

– Крепись, – сказал водитель, и в его глазах Таня прочла сочувствие.

– Если нужна стрижка – заходите, – сказала она, наконец-то обнаружив искомое. Я, хоть по дамским, вас постригу. Хотя… – Если бы у Тани были силы, она бы улыбнулась: макушка у мужчины катастрофически лысела. – Выбор причесок у вас небольшой.

– Есть такое, – виновато ответил мужчина, проведя ладонью по голове, как будто извинялся за лысеющую голову.

– Кстати, как вас зовут? Я даже не спросила…

– Максим. А тебя?

– Таней. А по отчеству?

Выражение неудовольствия скользнуло по его лицу.

– Давай, как во всем цивилизованном мире, без отчества. Просто Максим. – Мужчина протянул ей руку.

– Таня.

Она пожала сухую, твердую ладонь.

– Ты до какого часа работаешь? – спросил Максим, не отпуская ее руки.

– Я поздно заканчиваю…

Таня осторожно освободила свою ладошку и снова потянулась к дверце.

– Может, заехать за тобой? Посидели бы где-нибудь…

– Не знаю…. – Таня с осуждением взглянула на мужчину. На его губах застыла улыбка, в глазах была игривость.

«Ай да дядька, – подумала она, – сороковник ведь уже или около, а все туда же… «Посидели бы…», а глаза вон как заблестели».

– Ничего плохого не подумай, – сказал Максим, словно прочитав ее мысли. – Я ведь в командировке здесь, так что вечером надо будет куда-то себя деть.

– Не знаю, – повторила Таня и опустила голову.

– Ладно… – деловито согласился Максим, что-то черкнув в записной книжке. Оторвав листок, он протянул Тане. – Мой сотовый. Захочешь – звони. И, знаешь… того… не расстраивайся. Жизнь не такая гадкая, как кажется… – Он усмехнулся. – Она еще гаже.