– Ты что, хочешь пойти с нами?
– Вот именно, – сказал Миша, и мы пошли к девушкам в коттедж.
Пришли, стали сервировать стол, мы наперебой шутили, причём девушки, с которыми я уже подружился, на моих шутках хохотали, а Мишины пропускали мимо ушей.
Я сказал Мише:
– Мы поставим чайник, а ты пойди на кухню, принеси чашки.
Миша ушёл. Девушки спрашивают меня:
– А это кто?
Девушки были интеллектуалки и телевизор не смотрели.
– Как кто? – удивился я. – Это же Жванецкий.
Жванецкого они знали по магнитофонным записям, то есть слышать слышали, но никогда не видели.
– Это Жванецкий? – удивились они.
В это время Миша вернулся с кухни, и дальше, как бы он ни пошутил, девушки умирали со смеху, а мои шутки уже не проходили.
На шум к нам пришёл сосед, замечательный актёр, Пётр Вельяминов. Он был дворянского рода, но играл секретарей райкомов.
Постучался, вошёл в комнату. Миша представился:
– Михал Михалыч.
Вельяминов сказал:
– Пётр.
Миша продолжил:
– Я так понимаю, Иванович?
Тут я хохотал до слёз. Жутко был смешно. Он, конечно, уникального юмора был, этот Жванецкий.
Помню, на съёмках «Вокруг смеха» мы с ним сидели в артистической. Туда вошёл ведущий передачи, пародист Александр Иванов, в красном пиджаке. Жванецкий тут же сказал:
– Саня, ты будто с флагштока упал.
Много позже в какой-то статье Березовского я прочитал, как Жванецкий рассказывал:
– Пришёл поздно ночью домой, не стал включать свет, чтобы не будить жену. Разделся, лёг к ней в постель.
Жена проснулась и спросила:
– Миша, это ты?
Ну кто бы другой заметил эту репризу?
Году в 1985-м, когда началась перестройка, я печатался в журнале «Огонёк». Популярнейший был журнал. Во главе – «прораб перестройки» Коротич.
Один из редакторов заказал мне статью о Жванецком. К тому времени нигде о нём ничего не печатали. Я постарался, написал статью о нём и о ребятах. Мало кто знал их творчество так, как я. Я не пропускал ни одной их программы. Ещё в студенческие времена мы в МАИ перекладывали его миниатюру «Это я, Кольцов» на студенческий лад и играли её в самодеятельности.
Миша звонил мне несколько раз из Одессы с одним вопросом:
– Ну, когда напечатают?
Статью так и не напечатали. Представляете, уже шла перестройка, а про Жванецкого всё ещё было нельзя. Наверное, Коротич сослался на то, что я плохо написал. Но тогда бы можно было заказать ещё кому-нибудь, но не появилось ничего, ни моя статья, ни чужая.
С одной стороны, Мишу показывали по ТВ, с другой стороны, его не печатали и о нём в печати – ни слова.
В 90-х годах Жванецкий получил свой театр. Ему дали помещение на улице Горького, в самом центре Москвы. Там были кабинеты и небольшой зал. Миша был художественным руководителем, а кроме него целый штат оплачиваемых работников. Артисты – Карцев, Ильченко и Клара Новикова, все они вносили свои доли за аренду, но, кроме них, были у всех творческих лиц директора, оплачиваемые шофёры, костюмеры и т. д. И даже кухня у них была своя.
В то время Миша сказал мне:
– Я счастлив. Я сейчас хорошо зарабатываю, поверь мне, Леонидик, хорошо.
Ну и правильно, он хорошо собирал публику, всегда аншлаги. Его любили по всей стране, благодаря телевидению он стал очень популярным.
Миша продолжал оставаться ревнивым к чужому успеху. Помню, праздновали мы день рождения Ромы Карцева у них в театре. Сначала Рома выступал перед небольшим количеством зрителей. Потом был фуршет. К концу вечера нас оставалось человек десять. Мы с конферансье Шимеловым расхулиганились, смешили публику. Гости смеялись, Миша мрачнел. Он не переносил чужого юмора.
Рома сказал нам с Шимеловым:
– Ребята, что-то вы разгулялись. Здесь шутит один человек. Смотрите, больше вас сюда не позовут.
Это он сказал прямо перед Жванецким.
Миша кивал. Все смеялись. Но смех смехом, а нас больше туда никогда не звали.
Уже в XXI веке Максим Галкин рассказывал, как они вместе со Жванецким и Гафтом были в гостях у кого-то на Рублёвке.
Миша за столом почитал свои бессмертные произведения. Народ смеялся, хвалил. После этого и Гафт стал читать свои стихи и эпиграммы. Народ опять живо реагировал. Миша мрачнел, опустил голову и собирал крошки с колен.
Гафт говорит:
– Миша, Миша, послушай, вот ещё эпиграмма.
Миша сказал сердито:
– Ты что, не видишь, что я занят.
Галкин очень смешно показывал и Гафта, и Жванецкого.
В Москве Жванецкий обязательно выступал как минимум раз в год, в зале Чайковского. Особенно хорош был его юбилейный вечер в честь 75-летия.
Его монологи читали знаменитости: Спиваков, Ярмольник, Инна Чурикова, Хазанов, Познер. Пели песни Алейников и Стоянов.
Миша со сцены говорил:
– Такие люди лишь бы к кому не придут.
Сам Жванецкий был в хорошей форме, читал всё новое. Особенно хорош был монолог про женщин в возрасте. Как в лучшие годы.
Жванецкий перед выступлениями жутко волновался. Где-то в году 2003-м мы с ним были в Одессе, на «Юморине». Миша перед выступлением за сценой метался по закулисью, жутко нервный. И даже его директор, Олег, сказал мне:
– Ты к нему сейчас не подходи, он ни с кем разговаривать не сможет, так нервничает.
Я уже выступил и пошёл в зал послушать Мишу.
На сцене его волнения не было видно, выступил он замечательно. Особенно хорош был монолог про Бабу Ягу.
В Одессе у Миши не было шанса провалиться, его там обожали, но он всё равно волновался. Настоящий артист. Даже Райкин перед выходом на сцену волновался.
80-летний его юбилей был довольно печальным. Начиная второе отделение, он вышел на сцену, потом снова пошёл за кулисы. По пути с кем-то поговорил в зале, ушёл со сцены, потом вернулся. Несколько раз принимался ругать телевизионщиков, которые поставили свой свет так, что Миша плохо различал тексты.
Тексты были уже слабее, чем на 75 лет. Я, глядя на него, расстроился. Такая глыба, и она тает. Знаю, потом он ещё ездил и хорошо выступал, но на этом юбилее уже не всё было в порядке.
В двухтысячных мы встречались только на «Юморине». Мы никогда с ним не были друзьями. Я к нему относился как к уникальному эстрадному писателю, а он, думаю, никак ко мне не относился. Нет, в 70—80-х у него ещё был ко мне интерес, но потом он так высоко поднялся, что меня там, внизу, еле различал.
Однажды, в середине 80-х, он был у меня дома в гостях. Совершенно случайно. Мне позвонил мой друг, композитор Владимир Мигуля, и спросил:
– Можно к тебе приехать с девушкой, чайку попить?
Я говорю:
– Конечно, приезжай.
Через часа два Мигуля приехал, но не один с девушкой, а ещё и со Жванецким.
Мы с женой растерялись. Я хорошо знал аппетит Миши. Он ел так, как никто. Я каждый раз поражался, как в него всё это помещается.
Они приехали, и он сразу заявил:
– Хозяйка, что есть в печи, всё на стол мечи. Есть хочется страшно.
Хозяйка выставила на стол то, что полагалось к чаю: бутерброды, печенье.
Миша возмутился, он рассчитывал поесть как следует.
Моя жена возмутилась тоже и сказала, что мы не готовы поставить ужин. Честно говоря, не ждали. Надо было заранее предупреждать. Возникла напряжёнка, но попили чаю с бутербродами, а ничего другого действительно не было, Мигуля же на чай договаривался.
Недели через три мы с женой Леной ужинали в ресторане Дома литераторов. К нашему столу подошёл Михал Михалыч и попросил у моей жены прощения, а жена моя попросила прощения у него. С его стороны это был джентльменский поступок.
Нечто подобное произошло у него и с Геннадием Хазановым. Из какого-то ресторана компанией они поехали к Хазанову домой. Был уже двенадцатый час вечера. Компания была хорошая: Евстигнеев с дамой, Миша тоже, ещё кто-то, уже не помню.
Сели на кухне, стали выпивать. Миша разошёлся, что-то кричал. Хазанов попросил Мишу говорить потише, потому что в соседней комнате спит его дочь, Алиса, а ей завтра рано вставать. Миша не угомонился, а стал кричать ещё громче.
В кухню вошла Алиса и попросила говорить потише: она не может уснуть.
Миша что-то сказал об уважении к большому писателю, после чего Хазанов просто послал его по известному адресу.
Миша по адресу не пошёл, вся компания стала их мирить. Кое-как уладили, ещё выпили, но уже без криков, и разошлись. Но осадочек, конечно же, остался.
Через много лет на юбилее Жванецкого Хазанов в гриме Некрасова поздравлял Жванецкого. Имел хороший успех. Миша даже не поблагодарил его, хотя Хазанов за свой счёт заказал текст, часа два гримировался, специально гримёра вызывал, серьёзно отнёсся к выступлению и, конечно же, расстроился от такого отношения.
Вообще у них отношения были напряжённые. Хазанов никогда не исполнял текстов Жванецкого, хотя как автора ставил его высоко, но стилистика Жванецкого была ему чужда. А Жванецкий, человек ревнивый, не очень-то любил Геннадия Викторовича.
Обычное дело. Звёзды!
Когда-то очень давно, году в 1976-м, Феликс Камов сказал:
– Такому человеку, как Жванецкий, нужно раз в месяц выступать в своей передаче по ТВ.
Это предсказание сбылось только в начале XXI века. Для этого нужно было социализму перейти в капитализм.
Жванецкий – явление уникальное. Практически все юмористы в нашей стране, я имею в виду авторов, являются интерпретаторами, а Миша, наверное, единственный, который генерировал оригинальные мысли. Одна фраза – «Наши беды непереводимы» – чего стоит.
Кроме того, все мы, российские юмористы, говорим средним общегородским языком, слегка разнимся стилистически, отличаемся друг от друга крепостью реприз и их количеством. Убеждён, мало кто отличит одного юмориста от другого в лучших произведениях.
У Жванецкого свой язык, не похожий ни на кого другого. Ему многие подражали. Арканов называл этих подражателей Жваноидами.
* * *
Аркадий Михайлович Арканов родился в 1933 году в Киеве. Отца его в 30-х годах посадили. Когда он вышел, работал по снабжению города Норильска.
Году в 2007-м я пригласил Арканова поехать повыступать в город Норильск. Поехали, повыступали, больше ничего о Норильске сказать не могу, хотя, ещё работая в МАИ, ездил туда с агитбригадой и выступали там дней двадцать. Игарка, Норильск, окраины, Дудинка. Об этой поездке можно было бы много рассказывать, но я об Арканове.
Начнём с мединститута. Там в советское время была замечательная самодеятельность. Арканов в ней участвовал, играл на трубе.
Там же начал писать юморные тексты. Там же познакомился со своим будущим соавтором, Григорием Гориным, и с будущими артистами: Александром Лившицем и Александром Левенбуком.
С Левенбуком у Арканова связано очень многое. Однажды они шли к кому-то на день рождения. У Арканова была с собой брошюра «Профилактика ревматизма у ребёнка». Положив брошюру на подоконник, они в избранных местах поменяли ребёнка на бухгалтера.
Прочли на дне рождения, имели успех. Потом этот номер под бурный хохот исполняли в самодеятельности Первого меда. Впоследствии этот номер исполнял Александр Ширвиндт, и сам Арканов тоже исполнял его лет тридцать.
А получилось это так.
Году в 1975-м мы с Аркановым и Юрой Воловичем поехали выступать со «старухами» – Тонковым и Владимировым – в город Гомель. Публика на популярных «старушек» шла вполне определённая, глубоко пенсионного возраста. Мы, писатели, там проходили с трудом. Среди старушечных миниатюр Владимиров исполнял и «Бухгалтеров». Имел бурный успех.
Я сказал Арканову:
– Ты чего же его не читаешь, этот номер?
Арканов сказал:
– Да как-то неудобно.
В следующей поездке я уговорил Арканова исполнить «Бухгалтеров». Он исполнил, и с тех пор всюду, где была сложная публика, он этот номер исполнял всегда, и всегда с большим успехом.
Автором этого номера считался Арканов, но на самом деле и Левенбук, который почему-то постеснялся дать этому шедевру свою фамилию.
А ещё они с Левенбуком дружили. Очень близко. Левенбук после института стал артистом, а Арканов – писателем, так что было им о чём поговорить.
Однажды Арканов разыграл Левенбука. Он дал ему на время ключи от своей квартиры, где Левенбук встретился с девушкой. Арканов зарядил три или четыре будильника, и каждые 15 минут где-то поблизости от дивана раздавался звон.
А ещё Левенбук на свою шею познакомил Арканова со своей девушкой, Женей Морозовой. Арканову девушка понравилась, он отбил её у Левенбука и женился на ней, но про это дальше.
И вот закончили они медицинский институт, и даже Арканов поработал недолгое время врачом. Но так как его миниатюры уже исполняли артисты, то он и перешёл полностью на эстраду.
Гриша Горин тоже немного поработал в скорой помощи и вскоре присоединился к Арканову. Вместе они написали множество эстрадных номеров. Издали в 1966 году, вместе с Камовым и Успенским, книжку «Четверо под одной обложкой». Это был качественно новый юмор.
До этого основными юмористами были Ленч, Ласкин, Поляков, Ардов. Конечно, все они были люди талантливые, но в 60-х годах была оттепель и разрешалось больше, чем раньше. Да к тому же пришли молодые, современные люди, образованные и более свободные.
Тогда же, в 60-х, Арканов и Горин написали знаменитую пьесу «Свадьба на всю Европу». Её, эту пьесу, поставил в Ленинграде в Театре комедии талантливый режиссёр Николай Акимов. Постановка имела шумный успех. После Акимова эту пьесу поставили более восьмидесяти театров.
Ребята стали богатыми людьми. Но Арканов был игрок, много проигрывал на бегах, поэтому иногда брал взаймы у Гриши.
Однажды взял у него 400 рублей. Через некоторое время они получили в Москонцерте за программу 1200 рублей, получили каждый по 600.
Горин говорит:
– Аркан, отдавай долг.
– Какой долг?
– Такой, ты мне должен 400 рублей.
– Ну и что?
– Что значит «что»? Отдавай 400 рублей, которые ты мне должен.
Аркан, проклиная всё на свете, отдаёт 400 рублей. Потом говорит:
– Что же, я эту фигню писал за 200 рублей?
Дальше они идут мимо универмага. Арканов уговорил Гришу зайти в магазин и убедил его купить за 400 рублей телевизор.
Гриша купил, потом чертыхался:
– Зачем мне этот телевизор, у меня дома уже есть один.
Зато Аркан доволен, заставил друга раскошелиться. Вот так они и жили.
В то время, когда у них ещё не было ни одной книги, они поехали в Одессу писать программу для филармонии. Жили в гостинице «Красная».
Однажды вечером выпили. Арканов вышел на балкон. Внизу стояли несколько одесситов.
Аркан крикнул вниз:
– Эй, вы!
Все подняли головы.
Аркан скомандовал:
– Пойдите и возьмите почту, телеграф и телефон.
И ушёл в комнату.
Через некоторое время снова вышел на балкон, спросил:
– Взяли почту, телеграф и телефон?
Снизу кто-то сказал:
– Взяли.
Арканов скомандовал:
– Пойдите и отдайте назад.
Снизу раздался дружный мат.
Вот так они и развлекались.
В ту же поездку они, ещё нигде не печатавшиеся, подошли к киоску и спросили:
– У вас есть книга Арканова и Горина?
Одессит посмотрел и сказал:
– Эк, хватились.
Настоящий одессит, не мог признаться, что слыхом не слыхивал о таких писателях.
Кстати, Аркановым и Гориным они стали совсем недавно, до этого были Штейнбоком и Офштейном. Но на «Добром утре», на радио, им сказали, что с такими фамилиями им трудно будет пробиваться в СМИ.
Арканов взял себе такой псевдоним, потому что в детстве его все звали Аркан. А Горин расшифровывается как «Григорий Офштейн решил сменить национальность».
В начале 60-х Арканов заведовал отделом юмора в журнале «Юность». Популярнейший был журнал.
Случилось это так. Завотделом был Марк Розовский, а Арканов и Горин там печатались. Кстати, Арканов напечатал знаменитый тогда рассказ «Жёлтый песок».
Розовский собрался в отпуск и попросил Арканова месяц поработать вместо него.
Когда через месяц Розовский вернулся в журнал, обаятельный Аркан уже настолько всем полюбился, что про Розовского никто и не вспоминал.
Несколько позже с Аркановым произошла такая история. Коллектив журнала поехал на Камчатку. Арканов остался на работе. Когда коллектив вернулся, в кабинет к Арканову зашёл фотограф, которого тоже звали Аркадий, и рассказал:
– Был там, в Петропавловске, приём, сидели за столом, напротив меня сидел какой-то парень с фиксой. Он спросил меня:
«А как вас зовут?»
Я говорю:
«Аркадий».
Он говорит:
«Уж не Арканов ли?»
А я возьми и ляпни:
«Да, Арканов».
И тут же он мне заехал кулаком в глаз. Видишь синяк?
– Вижу, – сказал Арканов.
– Спасибо тебе, – сказал фотограф.
Что за человек, почему ударил, осталось загадкой.
В 1966 году состоялся первый фестиваль студенческих театров. Съехались со всей страны коллективы из Одессы, из Новосибирска, Томска, Казани, а также участвовал коллектив «Телевизор» из нашего МАИ. Фестиваль проходил в ДК МГУ на Моховой.
Потрясающий был фестиваль. Председателем жюри был Аркадий Райкин, Арканов и Горин были членами жюри. Попасть туда, в зал, было трудно. Зал небольшой, а желающих тысячи.
Театр МГУ «Наш дом», во главе которого стояли Розовский, Аксельрод и Рутберг, показал несколько спектаклей. Все остальные – по одному.
Спектакль МАИ «Снежный ком, или Выеденное яйцо» имел такой феерический успех, что, когда его показывали, у входа дежурила конная милиция.
Спектакль был очень острым. Это в нём была реприза: «Когда артисты читают „Муха-муха-Цокотуха“, а редактор говорит: „ЦК что?“»
Ясно было, что премию надо отдавать этому спектаклю, но представитель ЦК ВЛКСМ был категорически против, поэтому дали пять равноценных премий, в том числе, конечно же, лучшему театру – Театру МГУ.
Так что мы, молодые авторы из МАИ, смотрели на Арканова и Горина как на признанных мэтров.
Я помню, году в 1967-м встретил Арканова на Каляевской. Он зашёл в оконную мастерскую и оттуда понёс стекло к себе домой, на Чехова. Я шёл за ним, мне было просто интересно посмотреть на него. Он высокого роста, с хорошей фигурой и красивым лицом. Одно загляденье.
Мог ли я тогда подумать, что всего через четыре года мы с ним поедем в Ленинград на гастроли и даже подружимся?
Тут, наверное, будет уместно сказать, что это были за гастроли.
В 1967 году образовалась новая 16-страничная «Литературная газета». Главным редактором был назначен писатель Александр Чаковский. Ему удалось убедить главное начальство дать этой газете большую, чем другим, свободу. Надо было иногда выпускать пар из котла. Уменьшать давление. Замом Чаковский взял талантливого журналиста, Виталия Сырокомского. Тот пригласил на отдел юмора журналиста Виктора Веселовского. Веселовский взял себе в замы Илью Суслова из журнала «Юность».
Собрали лучших авторов: Арканова, Горина, Камова, Успенского, Хайта, Курляндского, Славкина и Розовского. Эти авторы придумали рубрики и название – «Клуб 12 стульев».
Использовали рубрику «Сатирикона» – «Бумеранг» – ответы на вопросы читателей. Придумали стенгазету «Рога и копыта».
Поскольку люди собрались талантливые, очень быстро 16-я полоса стала очень популярной. Авторы со всей страны старались там напечататься. Там печатались самые разные люди, от таксистов до академиков. В лучшие времена тираж был пять миллионов экземпляров. Большинство читателей начинали читать газету с последней страницы.
Представьте себе время. Юмор по ТВ – только редкие номера в «Огоньках». Печатный юмор – только журнал «Крокодил» с ретроматериалами. По ТВ одна или две юмористические передачи – «Кабачок 13 стульев» и «Терем-теремок».
И вдруг каждую неделю целая полоса рассказов, миниатюр, пародий. Из номера в номер печатался пародийный роман «Классика» Евгения Сазонова, придуманный Марком Розовским. Даже отдел юмора в «Юности» не мог сравниться с «Клубом», в первую очередь по объёму хороших материалов.
Буквально через пару лет популярность «Клуба» настолько выросла, что администрация «Клуба» с авторами стали выступать на больших площадках.
Три администратора и основной костяк: Арканов, Горин, Хайт, Розовский, Владлен Бахнов и «самодеятельность» «Клуба», артисты Семён Фарада и Геннадий Хазанов.
Я их концерт увидел в 1969 году в Театре эстрады. Зал битком, успех грандиозный. Здесь можно было услышать то, чего не было на ТВ и в эстрадных концертах. Под прикрытием газеты сатирики позволяли себе вольности. Их тексты, в отличие от эстрадных, никто не литовал, то есть не проверял.
Впервые меня напечатали в «Клубе» 1 января 1970 года. Это был маленький рассказик под названием «Новое о Мата Хари». В нём я доказывал, что Мата Хари – это Мотя Харитонова из-под Рязани.
Рассказик понравился сначала редакторам, а потом и читающей аудитории.
После напечатания ребята клубные сказали, что надо поставить начальству, то есть Веселовскому. Такая была традиция.
Я по неопытности купил две бутылки водки и закуску, пришёл в кабинет к Веселовскому и предложил выпивку. Веселовский сказал, что он водку не пьёт, и посоветовал это отнести редакторам в кабинет напротив, что я и сделал. Редактор Резников, консультанты Брайнин и Владин водкой не брезговали, и всё это было тут же распито.
Вообще, там, в «Клубе» жизнь была весёлая. Всё время напропалую острил художник Вагрин Бахчанян, который впоследствии эмигрировал в Америку, где и сотрудничал в «Новом Американце» с Довлатовым.
В «Клубе» всё время гостили девушки.
Особо надо рассказать о Виталии Борисовиче Резникове. Он работал официантом в ресторане «Метрополь», обслуживал банкеты.
Однажды к нему за столик сели журналисты из «Комсомольской правды». Он им сказал, что может писать не хуже, чем они. Поспорили. Виталий написал фельетон, его напечатали в «Комсомолке», и Виталий ушёл туда работать журналистом.
Жена его возглавляла общепит в Кремле. Так что с продуктами у него было всё в порядке.
Я как-то спросил его:
– А помнишь, когда-то колбаса была замечательная – «Чайная»?
Он сказал:
– А что мне помнить, я её и сейчас ем каждый день.
Нам тогда «Чайная» могла достаться только во сне.
Через некоторое время Виталий из «Комсомолки» перешёл в «Литгазету». И один остряк, намекая на его острый сексуальный интерес, сказал:
– Наконец-то в «Литературку» пришёл человек сразу и из половых, и из органов.
Был тут и третий смысл. В «Метрополе» все официанты были хорошо проверенные органами.
