Нам обеим было так неловко от всего этого. Надо было заканчивать наши отношения, но никто не начинал этот разговор. Мы стали похожи на супругов, которые уже ничем не связаны, но ничего не предпринимают. Мы были как муж и жена, которые не идут разводиться и не разъезжаются, а зависли где-то посередине, в мутном болоте своих умирающих отношений.
В последнее время Настя стала проводить много времени с этими людьми. Большую часть своих вечеров и выходных. Все началось в конце лета. Сначала изредка, потом постоянно. Постепенно они заняли все ее свободное время. Несколько раз она брала для встреч с ними и каких-то совместных выездов отгулы и короткие отпуска.
Сначала она скрывала, что ходит к ним. Ее можно понять. Потом стала упоминать о них в шутку – вот, мол, начала ходить в секту.
Потом мы уже не говорили об этом. Секта стала частью ее жизни. Ей казалось, что там она нашла общность, понимание, принятие. Наверное, всем так кажется.
После встреч с ними Настя была на подъеме, практически в эйфории. Но ее радость пугала. Это состояние было какое-то грязное, подгнившее, с душком. От этой радости хотелось отвернуться, как от чего-то мерзкого.
Настя сказала мне, что нашла смысл жизни. Что теперь она счастлива.
Она сказала, что эти люди открыли ей глаза на то, что скрывается за пеленой повседневности.
Что она увидела реальный мир.
Звучало жутковато.
Однажды я сходила с Настей к этим людям. Мне просто было интересно. Хотелось увидеть, что там происходит.
Мы пошли втроем – взяли с собой Луизу. Она, конечно, надела оранжевое платье и ярко накрасилась. Настя была в джинсах и мешковатой кофте. Я – в джинсах и свитере. В незнакомом месте не хотелось быть слишком заметной.
Было тревожно. Всем всегда кажется, что они-то в секту не попадут. Но как-то ведь попадают. С другой стороны, я надеялась увидеть, что не такая уж там и секта. Что не такая уж Настя и ненормальная. Что ничего плохого не происходит.
Секта располагалась в построенном несколько лет назад деловом микрорайоне. Жилые дома отсутствовали – только башни с офисами. На табличке у двери было что-то написано про НИИ. НИИ чего именно, я не успела разглядеть.
Нас встретил охранник. Настю он, очевидно, уже знал в лицо, а нас пропустил за компанию, не задавая вопросов.
Внутри оказался типичный офис. Серые стены, коридор со множеством дверей. Пройдя по нему, мы зашли в большое помещение со стеклянными стенами. Скорее всего, изначально оно предназначалось для планерок и других мероприятий. Там уже собралось человек тридцать.
Люди там были самые обычные. Те, кого можно встретить в метро или на работе. Домохозяйка лет сорока – из тех, что «всю жизнь на детей положила» и вечно пытается похудеть. Пара мужчин в деловых костюмах – им явно было особенно неловко за то, что они тут. Один, помоложе, все время поглядывал в телефон. Тот, что постарше, выглядел серьезно, словно пришел на занятие MBA. Молоденькая девушка с короткой стрижкой и далекой от женственности одеждой – непонятая обществом, прячущая под маской агрессивности свою уязвимую натуру. Многие почему-то были одеты по-домашнему или в спортивном стиле.
Сектанты обменивались понятными только завсегдатаям намеками и снисходительно смотрели на новичков. Все были без масок, как и всегда в неформальной обстановке, и мы тоже стянули свои.
Странным было то, что у многих из них были шрамы на веках. Две тонкие линии – одна на левом, другая на правом.
Встретив первого такого человека, я подумала, что с ним что-то случилось. Где-то на четвертом сектанте со шрамами мне стало жутко.
Сначала мы толклись возле двух поставленных рядом столов. На них стояли пластиковые стаканы, упаковка чайных пакетиков и банка «Нескафе». Воду можно было налить из кулера. Меня не отпускало ощущение, что одноразовые стаканчики уже кем-то использовались. Пить я не стала – где-то читала, что в сектах в кулеры подмешивают наркотики для внушаемости и галлюцинаций. Но никто и не настаивал. Хотелось есть, и я взяла из вазочки дешевое безвкусное печенье. Вряд ли в него засунут наркоту, подумала я. Когда съела, вспомнила про голландские кексы. Ну ладно, деваться уже некуда.
Но, кажется, наркотиков в печенье действительно не было.
Настя сразу бросила нас с Луизой и присоединилась к компании знакомых. Меня это раздражало. Очевидно же, что мне тут не по себе, могла бы и не бросать меня. Луиза, конечно, осталась со мной, но и она постоянно пропадала – то в туалет, то покурить. Ей тут вроде тоже не очень понравилось. Настя же была в восторге. Самая крутая группа – видимо, как раз местные завсегдатаи – ее приняла. Она выглядела так, словно рядом с ней были министры или кинозвезды, не меньше. Группа состояла из трех человек: худощавая блондинка лет под 40 в красном свитере, полный парень с самодовольно-рассеянным видом, невысокая девушка с нервным тиком. Все они были со шрамами.
Настя сияла. Горела, словно маленькое солнышко. Старалась им понравиться.
Я не слышала, о чем они говорили.
Мы с Луизой неловко стояли у столов с кофе и едой.
– Я где-то слышала, что в сектах подмешивают наркотики в воду и еду, – сказала я ей.
– Да ну, бред, – ответила Луиза.
Но есть не стала.
Поев, некоторые расселись на стульях перед «сценой» – пустым пространством с микрофоном. Некоторые остались стоять у столов и болтать. Ждали мы долго – часа полтора, – но, казалось, никого кроме нас с Луизой это не возмущало. От Насти я знала, что мы ждем некоего Игоря, который прочтет нам лекцию.
Наконец, к микрофону вышел мужчина – суховатый, высокий, худой. Судя по всему, это и был Игорь. На вид лет 30. Все сразу замолкли. Мужчина не стал извиняться за опоздание и здороваться. Он приглушил свет и, когда помещение погрузилось во тьму, начал свою лекцию.
Надо сказать, говорить он умел. Его тихий ровный голос гипнотизировал, как маятник.
– Посмотрите вокруг. Что вы видите? Фикция. Иллюзия. Матрица, – он откашлялся. – Кто сказал вам, что эта комната существует? Кто сказал, что существуете вы? Вы так думаете? Вы просто знаете это? Так вам сказали другие – общество, мама и папа, блогер из соцсетей… А теперь скажу я. Все, что вы видите, – ложь.
Его тихий голос погружал в транс. Слушая его, я словно задремала. Иногда сознание выныривало и выхватывало еще несколько кусков его речи.
– Все, что происходит с нами по мере взросления, – построение и утолщение завесы между нами и миром. Возможно, только младенцы видят мир таким, какой он есть, но ничего не понимают. Потом, к счастью, эти воспоминания стираются из их памяти. К счастью – потому что жить с этим невозможно. Единственный путь с таким ясным зрением – сойти с ума. Клиенты психиатрических клиник, как и младенцы, видят все – и не выдерживают. Истина для жизни не нужна. Нам требуется больше сказок, иллюзий и лжи. И плотный кокон, чтобы не замечать ничего вокруг и спокойно жить в грезах. Чтобы оставаться нормальным, здоровым, иногда даже радоваться жизни. И все равно мы страдаем. Все равно живем во лжи и занимаемся бесполезными вещами. У нас не получается жить даже в наших сказках. От этого тоже можно сойти с ума. Люди живут так мало и глупеют к концу жизни именно для того, чтобы не начать понимать чуть больше.
Обратная связь ему не требовалась. Он рассказывал просто в пространство, пересекая сцену то в одном, то в другом направлении.
– Некоторые ученые считают, что человек постоянно испытывает боль. Телу приходится непрерывно забрасывать в себя эндорфины и другие вещества, чтобы мы не замечали страданий. Если это так, то наркоман в ломке таков, кем был бы каждый человек, лиши его внутренних наркотиков. То же и с сумасшедшими. Душевнобольной – всего лишь человек, лишенный кокона, стены вокруг, психических защит, здоровой человеческой слепоты, называйте как угодно. Только душевнобольные и грудные младенцы видят все так, как есть.
Я даже забыла проверять телефон. Обычно я делаю это на автомате, практически постоянно – вдруг что по работе. Я тихонько вытащила телефон из кармана. Конечно, яркость была выставлена максимальная, экран засиял на полкомнаты – в темноте было очень заметно. Послышались раздраженно-возмущенные вздохи. Никаких уведомлений не было. Я спрятала телефон обратно.
– Мне стыдно за наш мир. То, во что мы верим, то, что нам важно… Мы придаем этому огромное значение, но это все – чистые случайности. Про Гитлера говорят, что у него имелись проблемы с психикой, он ненавидел все подряд, был очень агрессивным. Ему требовался объект для ненависти, которым стали евреи и другие не-арийцы. Вот и все. Это и определило жизни огромного количества человек.
Игорь перестал ходить и остановился на месте, словно задумавшись.
– История всего человечества свернула не туда, потому что один из людей свихнулся и громче прочих орал какую-то бредятину, а другие за ним пошли. Вот так люди строят свои жизни. Гормоны, особенности мозга и психики, разные болезни, душевные и телесные травмы, неспособность и неумение думать – все это валится в кучу и выдает случайный результат. И этот рандом – якобы наш выбор, наши убеждения, наши чувства. Есть ли смысл тогда их отстаивать? Люди готовы умирать за бред психически больных. Это же абсурд. Как будто мы все в психиатрической клинике, наполеоны и параноики, и наши врачи тоже уже сошли с ума, – он повысил голос. – Вокруг есть реальный мир. Он за стенами психбольницы, и потому недоступен нам. Но тот, другой мир, есть. Познать его доступно очень немногим. Большая часть людей проживает жизнь, так ничего и не увидев по-настоящему. Я могу показать вам все, о чем говорю. Но это зрелище только для избранных людей. Достойных. Может, именно для вас.
Видимо, это было традиционное окончание его речи, потому что после этой фразы почти все встали. Мужчина на сцене сделал странный жест: поднял руки к лицу, поставил большой палец на нижнее веко, средний – на бровь, и развел их, будто раскрыл глаза шире. На каждом веке у него было по шраму – тонкому и аккуратному. Большинство присутствующих тоже стали растягивать веки. Я поднялась с места, но ничего не стала делать. Луиза осталась сидеть.
Мне сделалось не по себе.
Тем временем Настя старательно растягивала веки (у нее шрамов не было). На лице ее читались раболепие и щенячий восторг. Я не верила своим глазам. Она, видимо, почувствовала мой взгляд, посмотрела на меня и поняла мои мысли. В ее взгляде мелькнула злость.
Когда мы вернулись домой, я сказала Насте:
– Знаешь, по-моему, на этих собраниях происходит что-то не то.
Помню, как она посмотрела на меня тогда.
– Ты просто ничего не поняла, – сказала она. И ушла в свою комнату.
После этих слов между нами все было кончено. Даже, наверное, еще в середине предложения. Или тогда, когда Настя поймала мой взгляд, нелепо растягивая веки перед мужиком на сцене. Больше мы не сказали друг другу ни одного слова – до самого ее исчезновения.
Я сразу поняла, что она меня не простит.
Потом уже я узнала, что это стандартная уловка секты. Они вбивают в головы участникам: кто не с нами, тот против нас. Нейтралитет тоже не подходит. Не высказав восторга, я для нее умерла.
Как, интересно, это работает? Она знала их всего несколько месяцев. А меня – несколько лет. Иногда я начинала винить себя. Что-то не додала ей. Не сказала то, что было ей нужно.
Правда, я и не знаю, что нужно было сказать.
До этого момента мы, бывало, ссорились, ругались, не разговаривали по нескольку дней. А потом мирились.
Теперь же мы просто перестали общаться.
Мы. Настя и Лера. Две девочки, сплетничающие про мужиков, сидя в «Шоколаднице». Гуляющие ночью по Покровке и Патрикам. Смотрящие сериал под суши и шоколадки. Сидящие в самолете, который летит в Таиланд. С жаром обсуждающие Очень Важные Вопросы: зачем нужна обычная тушь, если есть термостойкая, которую можно смывать теплой водой, а не специальным средством для снятия макияжа? Куда именно нужно накладывать румяна и в каком количестве? Что конкретно имел в виду очередной бойфренд?
Что сказала та коллега?
Почему развелась знакомая пара?
Как отреагировала начальница на то-то?
Куда мы бы хотели поехать в следующий отпуск?
Идут ли кому-то, кроме японок, красные тени для глаз?
Есть ли смысл делать наращивание ресниц, и не вредно ли это?
Как же мне не хватает теперь этих разговоров.
Говоря одно, люди нередко имеют в виду совсем другое.
Мы подруги. Мы близки. У тебя есть я, а у меня – ты. Я тебя слышу, вижу и понимаю. Мне важно, что ты говоришь. Я тебя поддерживаю, и так будет всегда. Ты не одна. Я тебя не оставлю. Ты мне нужна. Мы всегда будем вместе.
Хотя, возможно, я все это выдумала, и мы имели в виду совсем другое.
Мне скучно. Я не могу быть одна. Развлекай меня. Слушай меня.
Честно сказать, я и не знаю, о чем конкретно мы говорили.
Многие наши моменты стерлись из моей памяти. Канули в вечность.
Наши посиделки, понятные только нам двоим шутки – все это ускользает от меня.
Две подружки, провожающие закат на пляже под Лиссабоном с вином и пирожными. Две подружки, сидящие на кухне с чаем: одна рассказывает о самом тяжелом событии в своей жизни, а вторая ее обнимает. Две подружки, пляшущие под ритмичную музыку посреди толпы в баре. Две подружки, не замечающие, как все это становится прошлым. Как хиреет, отслаивается и умирает. Как время, словно кислота, разъедает воспоминания, только что такие яркие. Как наши смешные смазанные фотки тихо выцветают на холодильнике.
Как нас больше нет. Как мы – молодые, красивые, беззаботные – умираем, и рождаемся новые мы. Другие. Как мы распадаемся на ты и я.
Как мы умираем.
Как все вокруг бесконечно, непрерывно умирает, и ничего из этого не спасти.
Глава 4. Физика – это поэзия
Наука всегда была для меня поэзией, особенно физика. Она восхищала и завораживала меня.
Любой физический опыт позволяет раскрыть не только материальное устройство мира, но и духовное, внутреннее. Любой физический постулат можно применить в обычной жизни. Вне зависимости от массы предметы падают с равной скоростью. Это ли не философия? А все эти опыты, результат которых зависит от наблюдателя? Энтропия Вселенной – метафора человеческой жизни и всей нашей истории. Независимо от своей массы, объекты оказывают друг на друга гравитационное притяжение: на человека влияет все, встреченное им, как и он на все вокруг.
Взаимодействие элементарных частиц потрясало меня. Корпускулярно-волновой дуализм будоражил. Мир, в котором такое существует, круче любой симуляции, любой компьютерной игры, любой фантазии.
Главная идея физики в том, что возможно все. Даже самые невероятные вещи.
Если долго думать о некоторых аспектах физики, можно достигнуть расширения сознания, словно под запрещенными веществами. Например, материя может рассматриваться как вибрация посреди пространства и времени. Представь себе это. Ты – лишь энергия, сгущенная до вибрации, хотя кажешься себе таким плотным и монументальным. Как и все, кого ты любил, все, что ты создал, горы, океаны, твой дом, твои родители – все это лишь вибрации.
Чувствуешь?
А как тебе кротовые норы – разрывы в пространстве и времени? Возможно, через них можно путешествовать – на огромные расстояния и сквозь время. В другие миры.
Вообще-то говоря, физика – это отвал башки. Или так уже не говорят? В общем, вы поняли.
Главные вопросы, на которые отвечает физика: это вообще что, вот это все вокруг? Как оно работает и зачем? Что все это значит?
Датский физик Нильс Бор – он создал первую квантовую теорию атома и участвовал в разработке основ квантовой механики – говорил: «Тот, кого не потрясла квантовая теория, просто не понял ее». Я бы расширил это утверждение на всю физику.
Физика меня принимала. В отличие от остального мира.
Когда я существовал как человек, у меня не было ощущения, что окружающий мир меня принимает. Меня отторгали люди, успех, деньги, карьера – все. Кроме физики. Та была моей отдушиной, а потом и всем остальным: хобби, работой, смыслом жизни; женой, любовницей, братом, родителем, другом. У меня не было ничего, кроме физики.
Теперь я знаю, что нельзя ставить все на одну карту. Нельзя складывать весь смысл своей жизни в одну корзину.
Тогда не знал. Думал, мне больше ничего и не надо.
Теперь мир отторг меня окончательно. Выбросил за свои пределы, в прямом смысле.
Я не изучал физику – я познавал Вселенную. Больше всего меня интересовало, что такое реальность.
Самое забавное и абсурдное в изучении окружающего мира то, что весь он находится в мозге человека. Живя, мы уверены, что все по-настоящему. Но ведь то же происходит во сне. Мы видим там какой-то мир, верим в него, взаимодействуем с ним. То же происходит у психически больных. Они видят то, что создает их мозг, но почему-то это – болезнь, а то, что видят другие – реальность и норма.
То, что мы считаем реальностью, – откуда оно взялось? Точно ли это не сон? Не галлюцинация? С чего человек решил, что реальны не сны, а то, что происходит в свободное от них время? Может быть, во снах мы видим реальность, в которой возможно все, а потом засыпаем и выдумываем скучный предсказуемый мир, чтобы не сойти с ума. Может быть, галлюцинации сумасшедших – сбой в защитных системах мозга, которые не дают людям видеть окружающие их на самом деле странности и кошмары?
Мы думаем, что видим окружающий мир таким, какой он есть. На самом деле эти данные поставляет наш мозг – устройство со своими особенностями и ограничениями. Мозг всегда стоит между нами и реальностью. Все, что мы видим и ощущаем, – всего лишь образы, которые он конструирует внутри себя. Как и то, из чего состоят сны и галлюцинации.
Мозг несложно подловить на вранье. Например, перед глазами всегда находится нос, но человек его не замечает. Левый и правый глаз поставляют картинки с разных ракурсов, а мозг делает из них одну. Где гарантия, что эта картинка, слепленная наспех, подоткнутая нашими стереотипами, достроенная тем, что мы уже знаем, правдива? А ведь есть еще ложные воспоминания и стирание из памяти слишком болезненных событий. Можно еще вспомнить изменения в поведении человека, у которого поврежден мозг или проблемы в гормональной системе, или принявшего наркотики (или даже просто неподходящие ему таблетки от ангины). Малейшего сбоя достаточно, чтобы человек начал видеть мир не так, как обычно. С чего мы взяли, что мозг не обманывает нас в большем?
Выбраться за пределы черепной коробки, конечно, невозможно. Но, как минимум, можно расширить свою картину мира. Как максимум – попробовать вырваться за пределы нашего мира, может быть, даже умудриться увидеть реальность такой, какая она есть, хотя бы и через призму черепной коробки.
Мы часто обсуждали это с Игорем. Мы хотели узнать, что происходит на самом деле.
Мы хотели найти что-то иное, то, о чем люди еще не знают. Мы были уверены, что это «иное» существует и что до него можно добраться. Дверь туда где-то рядом, хотя открыть ее непросто.
А мы ее открыли.
Кто бы знал, к чему это приведет.
Много лет я посвятил науке: учился в университете, посещал дополнительные лекции и семинары, читал научную литературу, работал, исследовал. В свободное время смотрел фильмы про ученых, фантастику, научпоп. Я был полностью погружен в это. Человеческое бытие прекрасно тем, что можно посвящать свою жизнь крутым и интересным вещам.
Я увлекся физикой еще в школе. Затем отучился в университете, где изучал физику элементарных частиц и космологию. Кварки, струны, сверхранняя Вселенная, поиск скрытой массы Вселенной – одним словом, все чудеса и тайны мира.
В университете я и познакомился с Игорем. Тогда он был кем-то средним между скучноватым советским профессором и главным тусовщиком курса. В социуме Игорь управлялся куда лучше, чем я. Прирожденный лидер. Всех знал, всем нравился, не пропускал ни одной тусовки, встречался с девчонками. При этом всегда успевал учиться и работать.
В «Прометей» он устроился еще во время учебы. Получал там неплохие деньги. К окончанию вуза уже занял там должность руководителя отдела. Такой он был, Игорь. «Прометей» был условно частной конторой, которая занималась исследованиями для оборонного комплекса страны. Словом, деньги и возможности там были.
Потом он позвал в «Прометей» и меня. Я тогда как раз потерял свою подработку лаборантом, да и пора было искать что-то стоящее. Я пошел туда, не сомневаясь. Устроился в отдел, руководителем которого был Игорь.
Тогда я еще не знал, к чему это приведет.
Офис «Прометея» располагался в небольшом московском технопарке. Вокруг были только нежилые здания с конторами. Наши кабинеты и лаборатории занимали отдельный корпус.
Меня назначили на должность с таинственным названием «специалист» – даже не «инженер». Под таким обтекаемым словом может скрываться что угодно. В моем случае это означало помощь в исследованиях и много бумажной работы – вторые роли, как и всегда в моей жизни.
Работа в «Прометее» быстро меня разочаровала. Мы занимались какой-то фигней. Ни знаний, ни опыта, ни особенных денег мне это не приносило. Я потихоньку искал другое место. Игорю не говорил: как-то неудобно было. Думал, если что-то найду, то скажу, что случайно получилось.
В газетах часто появляются увлекательные статьи в духе «ученые нашли способ жить без воздуха», «найдено лекарство от смерти», «открыты параллельные миры» и тому подобное. На деле все эти слова ничего не значат. Обходиться без воздуха можно недолго и только ценой неимоверных усилий, а опробовано это только на собаках. Лекарство неожиданно для самих ученых подействовало на какого-нибудь несчастного червя, который вскоре все равно сдох по непонятной причине. Параллельные миры оказываются очередной физической теорией, которых и без того многовато. Все это никак не применимо в жизни. Мы тоже занимались подобными вещами. Может быть, когда-нибудь человечество сможет придумать, как их использовать, но пока все это бесполезная фигня.
Вообще-то возможности у нас имелись. У нас было много крутой аппаратуры, с которой можно делать что-то интересное. Плюс мозги, ресурсы и финансы. Но под любой опыт требовалось обоснование, надо было оформить кучу бумаг. Сделать что-то просто так, для души, для науки, было невозможно. А то, что мы делали, было мелочью.
Просто так, ради науки и движения человечества вперед, ничего не делалось. И это меня раздражало. Я не готов был существовать в таком мире.
Я хотел его изменить.
Я жаждал открытий, достижений. Желал познать что-то новое, лежащее за пределами уже известного. Хотел принести пользу миру, совершить великое открытие, изменить жизнь людей к лучшему. Мечтал о славе, чего уж там. Стать новым Ландау или Фейнманом!
Я много чего хотел.
Через несколько недель работы Игорь предложил мне посмотреть на варп-двигатель.
Давайте я объясню, что такое варп-двигатель. Попробую сделать это максимально просто. Как говорится, если не можешь объяснить просто, значит, не понимаешь.
Если вкратце, Вселенная огромна, и в ней сложно перемещаться на серьезные расстояния – на это потребуется слишком много времени, куда больше человеческой жизни. Варп-двигатель позволяет искривить пространство-время, чтобы долететь из точки А в точку Б побыстрее. Ну, или для каких-то еще целей.
Проблема в том, что варп-двигатель – выдумка фантастов. Его не существует. Он пришел в наш мир из «Стартрека». Такие дела.
И вот Игорь предлагает мне его посмотреть.
Мы прошли в один из дальних кабинетов. В углу стояла большая металлическая туба размером с ванну. Ее опоясывали трубки, провода и диски.
– Варп-двигатель, – объявил Игорь. – Производство новосибирского НИИ. Суперсекретная технология. Выдан нам по контракту за много денег для исследований. Не используется три года.
– Чем докажешь, что он работает?
– Предлагаешь искривить пространство-время дорогущей аппаратурой, чтобы тебе что-то доказать? Нет уж, дружок. Придется поверить на слово, – сказал Игорь. – Ладно, на самом деле я и сам сомневаюсь. Проверить его невозможно. Нужны особые условия и гора денег. Может быть, однажды…
В общем, я потрогал неизвестный механизм, испачкав пальцы пылью, мы поприкалывались над новосибирскими учеными и ушли.
Господи, если бы я тогда знал. Я бы расколошматил эту штуковину молотком и натравил бы на тех новосибирских умников, что его собрали, Минобрнауки.
Запомните этот варп-двигатель. Штука, искривляющая пространство-время. Он нам еще пригодится.
Есть такие люди, которые очень любят перекладывать ответственность на других. Они не могут найти работу из-за правительства, а любовь – из-за того, что все представители нужного им пола меркантильные сволочи. Если бы я был одним из них, я бы сказал, что все случившееся произошло из-за этого варп-двигателя. Или из-за аномалии, запустившей его. Из-за стечения обстоятельств.
Но это неправда.
Все произошло из-за меня.
Вам может показаться, что я в этой истории не виноват. Я не хочу, чтобы вы так думали. Очень вас прошу, запомните это: я абсолютно точно виноват во всем, что происходило. Будет лучше, если мы сразу это обозначим. Я рассказываю эту историю не для того, чтобы вы делали выводы о том, виноват ли я. Это вопрос решенный, я виноват, и не утруждайте себя размышлениями об этом. Я не пытаюсь красоваться и не хочу, чтобы вы меня разубеждали. У меня нет невротической вины за все на свете. Строго говоря, сейчас у меня потребностей и неврозов в принципе нет. Я абсолютно объективен.
Не знаю, что сделал бы правильный, хороший человек, попав в такую ситуацию. Я ничего правильного не сделал. Я совершал ошибку за ошибкой. Один неверный шаг за другим. Потом попал сюда. Вот и все.
Я мог рассказать все людям. Обратиться к властям и журналистам. Поднять шумиху. Доказательств у меня было предостаточно. Некоторое время я специально снимал на телефон многое из того, что видел. Бездна на экране отображалась только черным экраном, зато было видно многое другое: сталкивание жертв в проход, разрезание век, похожие на транс безмолвные посиделки. Я скопировал все это на личный ноутбук и в два облачных хранилища. Но так никому и не показал.
Я мог обратиться в полицию. Мог бы даже сделать это анонимно. Некоторые из тех, кто погиб из-за нас, не были никому не нужными, случайными людьми. Иногда это были бездомные, а иногда – загулявшие наркоманы, и их искали близкие, которым они были небезразличны. Были и обычные люди, не маргиналы. Девушка, которая первой прыгнула в бездну, находилась в розыске. Ее искали. Достаточно было передать информацию ее родственникам или полиции. Я даже нашел в сети ее мужа. Я мог бы написать ему так, чтобы он меня не отследил, или от своего имени – какая, в общем-то, разница? Искали и других. Я ничего не сделал. Никак не помог их родным, которые так мучились из-за исчезновения близких.
Я ничего этого не сделал.
Я мог бы искать другие пути поддержания прохода открытым.
Я ничего этого не сделал.
Вот так.
Поэтому, очень вас прошу, вините во всем меня.
Я знаю, как бесят все эти люди, которые демонстративно берут на себя вину. Некоторые из них хотят, чтобы вы их стали убеждать, что они не виноваты. Но в моем случае это абсолютная правда.
Это все я. Даже то, о чем я не знал. Даже то, что они сделали со мной.
Это все я.
Глава 5. Она не могла
Около четырех утра сон оборвался. Не знаю, что меня разбудило. Спать не хотелось абсолютно, и я выбралась из постели. На улице было темно и холодно. Хорошо, что выходить туда только через несколько часов. Может, даже успею еще подремать.
Квартира промерзла, особенно кухня. Там у нас были проблемы, о которых хозяйка квартиры еще не знала: мы умудрились пробить в окне небольшую дырку. Ладно, не мы – я. Я открывала шампанское и пробка полетела прямо в окно. С тех пор там дырочка, от которой расходятся лучики-трещины. Дырочка совсем крошечная, но через нее в комнату сочится холод.
Я натянула растянутый свитер и включила кофеварку.
Темнота молча смотрела на меня из треснувшего окна. На пустом столе стояла чашка кофе. Тусклая люстра давала свет, но с ним становилось даже хуже. Я ощутила мучительную бессмысленность. Не подъема в четыре утра и не чего-то конкретного, а вообще. Какую-то общую бессмысленность. Она придавила меня к стулу. Холод, натекший из дырки в окне, морозил мне стопы.
Когда рядом есть другой человек, твоя собственная жизнь не так сильно бросается в глаза. Когда сидишь в четыре утра в одиночестве на промерзшей кухне, проблемы становятся куда более очевидны. Многие люди заводят отношения именно по этой причине.
Несмотря на мое присутствие, квартира ощущалась ужасно пустой. Словно меня и не было.
Мы с Настей выбрали эту квартиру по многим причинам. Например, потому что она на двадцать пятом этаже. Я люблю высоту. На высоте мне всегда хорошо: в самолете, в горах, в небоскребах. Жить на двадцать пятом этаже – совсем не то, что, скажем, на втором. Душа тут расширяется, глазам больше видно. Бытие определяет сознание и все такое. Мир отсюда совсем другой. До переезда на двадцать пятый этаж я даже не знала, как выглядит туман с высоты. Словно смотришь на облака с высокой горы, сверху вниз.
Короче, красиво это, и все тут.
Правда, есть нюанс. В нашем доме замороченная система отопления: чтобы в остальных квартирах стало тепло, надо произвести какие-то манипуляции с нашей батареей. Начало отопительного сезона почему-то всегда совпадало с нашим желанием уехать в отпуск. Так мы однажды оставили соседей без отопления. Хозяйка квартиры не могла попасть внутрь – потеряла ключ. Тогда нас ненавидел весь подъезд.
Настя любила эту квартиру по двум причинам: за близость к работе и за то, что на красной ветке метро ездят самые симпатичные мужчины. К тому же нам обеим нравился район.
Мы платили за аренду чуть дороже, чем могли бы. Но решили, что эта квартира того стоит.
Нам было тут хорошо. И вместе, и по отдельности. Мы умели проводить время порознь, даже находясь в одной квартире. Полезный навык для любых отношений.
Квартира была максимально простая. Двушка. На кухне стол, стулья с зелеными подушками, диван, шкафчики и т. д. Кухней мы давно уже особо не пользовались. Когда у нас все было хорошо, мы придумывали необычные блюда, искали в интернете рецепты, заморачивались с подачей. Когда мы рассорились и перестали есть вместе, я стала готовить себе кое-как. Настя много времени проводила вне дома и ела там же. Когда она пропала, я перешла на покупную еду. В лучшем случае пользовалась доставкой.
В самые хорошие дни я заказывала супы и второе. Чаще – суши. Еще чаще я просто шла в ближайший «Вкусвилл» и брала там сэндвич-ролл. Дома я ела его холодным, просто чтобы дать телу еды. Одной есть совершенно бессмысленно. Тем более есть что-то особенное. Конечно, это совершенно неправильная позиция. Но что делать, если у меня вот так.
В моей комнате стояла полуторная кровать, которую я никогда не заправляла, и шкаф. Эта комната была меньшая из двух. Окна выходили на проспект. На стенах были дурацкие обои, абсолютно лишенные вкуса – желтые с невнятным орнаментом. Я хотела их сменить, и даже договорилась об этом с хозяйкой квартиры, но руки так и не дошли. Настина комната была больше, симпатичнее, и там, помимо кровати, был диван. У меня кресла или дивана не имелось, поэтому я часто сидела на кухне или у Насти. Я приходила к ней почитать книгу или посидеть в интернете.
Свою настоящую сестру я потеряла, когда мне было одиннадцать лет. Она пропала. Вряд ли Настя пропала по-настоящему. А моя сестра пропала.
Мы жили втроем: мама и две дочери. Наша квартира была заполнена всем детским и женским: розовым цветом, игрушками, цветами. Мы обожали все это. Платья, сережки, косметика. Мы постоянно проводили время вместе, втроем. Собирали пазлы, делали друг другу прически, вышивали, читали книги, клеили коллажи, рисовали, играли в настольные игры. Мама была скорее нашей третьей сестрой. У нас имелся наш маленький уютный мирок. Там все было хорошо.
До того, что случилось с сестрой, мама была легкой, даже чуть инфантильной. Она выглядела совсем юной девочкой. Даже странно, что ей удалось вырастить двух дочерей одной. Впрочем, у нее много чего получалось легко, словно само собой. Она говорила, что просто не заморачивается и поэтому большинство проблем даже не возникает. Впрочем, помню, однажды я сказала маме, что у нее все легко получается. Она тогда посмотрела на меня очень странным взглядом, но ничего не сказала.
Мама была не из тех, кого угнетают работа и быт, кто вечно жалуется на тяжелую судьбу и необходимость всю жизнь пахать и мыть посуду. Мама говорила, что работает по любви, а за такое всегда платят больше. Работала она худруком в одном из московских театров. Быт ее не беспокоил, а когда вдруг все-таки напрягал, она вызывала клининг и не заморачивалась.
Жив ли отец, где он, почему его нет в нашей жизни и помогает ли он чем-то, мы с сестрой не знали. Его образа в принципе не существовало. Мама описывала наше появление в ее жизни так: она поехала на дачу и нашла нас в цветах, меня – в ромашках, а сестру – в васильках. И решила взять с собой. Отца в этой истории не было. Он в нее не укладывался. Вряд ли мужчина вписался бы в наш уютный мирок.
Я тоже так и не смогла построить отношений. В моей жизни любви не было. Мужчины все так же не вписывались в мою жизнь. Возможно, потому что все мои шаблоны для общения были настроены на женщин.
Иногда мне безумно хотелось, чтобы меня полюбили. Я мечтала ехать с любимым человеком в машине, ходить с ним по улицам, заниматься любовью – не каким-то там сексом. Но в то же время я понимала, что это маловероятно. Не знаю, почему я так считала. У меня не было убеждений, что я какая-то не такая или что любят каких-то особенных. Любят любых. Просто это не моя история.
В моем детстве было много любви. Может, это искупало ее отсутствие во взрослом возрасте. Может, каждому выделено определенное количество любви, и я свой лимит израсходовала.
Да и накатывало это желание отношений только иногда. А в другое время мне совсем не хотелось чувствовать связь, принимать обязательства, долго и мучительно врастать в другого человека, а потом, возможно, все разрывать. Не хотелось скучать, ревновать, волноваться за него. Внутри меня любви было совсем чуть-чуть. Едва хватало на себя.
Мне не нужен был мужчина. Мне нужны были мама и сестра. Я не просила ничего нового у вселенной. Я только не хотела, чтобы забирали то, что у меня было.
Летом мы ездили на ту самую дачу, где мама нашла нас с сестрой в цветах. Деревянный дом с верандой. Внутри все в нашем стиле – занавески в цветочек, много декоративных подушек, ковров и пледов, вазы для цветов, настольные игры… Во дворе стояли качели и беседка. В хорошую погоду мы надували небольшой бассейн, готовили лимонады и объедались сладостями, греясь на солнце и плескаясь в нашем крошечном водоеме.
Дачный участок и дом достались маме от ее родителей, но она все переделала под себя. «Под себя» значило, что все будет уютным и красивым, для радости, посиделок и веселья, а не для пахоты на огороде или минимально приемлемого проживания и закрытия галочек «вывезла детей на природу».
Мы купались в озере, ходили в лес, собирали в лесу ягоды (не грибы – мама считала их невкусными и мещанскими). На участке росли цветы. Мама покупала семена самых необычных растений и выращивала их. Многие не приживались, потому что она была не из тех, кто тщательно блюдет правила и скрупулезно выращивает растение. Но сад все равно цвел, пышный, буйный, полный ярких красок. Овощей и фруктов мама принципиально не сажала, но на участок каким-то образом пробралась клубника и каждое лето давала нам крупные сладкие ягоды.
Я не знала тогда, что это самое счастливое время моей жизни.
В нем было столько «мы».
Когда кто-то уходит в мир иной, становится остро очевидна его отдельность. В отношениях этого нет. В отношениях есть только «мы», нет никаких «я» и никакой нужды в «я».
Как и в случае с Настей, теперь мне кажется, будто уже тогда были какие-то намеки, мысли, знаки. Но про них начинаешь думать уже после произошедшего. Птица, бившаяся в окно перед чьей-то смертью, – знак или случайность?
После всего, что случилось, я пыталась понять: предчувствовали ли они? Разве может человек не чувствовать, что завтра умрет? Когда я видела в новостных сводках фото тех, кто умер, то пыталась прочитать на их лицах ответы: знали ли они? Чувствовали ли? Иногда казалось, что в их глазах предчувствие, тревога и печаль. Но это как смотреть на снимок и угадывать, маньяк ли этот человек. Если знаешь, что маньяк, кажется, все указывает на это. Нависший лоб, глубокие морщины, сжатый рот. Если не знаешь, покажется, обычный человек, каких много.
Летними вечерами мы с мамой и сестрой сидели на веранде, включив фонарь, висевший на стене. Вокруг разливалась тьма, но нам втроем на территории нашего уютного дома было не страшно. Здесь с нами не могло произойти ничего плохого. Мы пекли печенье, накрывали на стол, пили чай, секретничали, играли в игры. В фонарь бились мотыльки.
Мне было жалко их. Наблюдать гибель живого существа было больно, как будто я сама была таким маленьким насекомым. Я не верила, что мотыльки бьются о стекло по глупости. В их действиях должен быть смысл. Мотыльки явно что-то знали, но что именно?
Мама объясняла нам про полосу Маха. Из-за этой оптической иллюзии мотыльки думали, что рядом с фонарем есть темное место, где можно спрятаться от света. Таким образом, они летели не к свету, а от него. Но я не верила и в то, что мотыльки хотели спрятаться. Здесь была какая-то тайна. Я подолгу наблюдала за ними тихими летними вечерами.
Утром мотыльки обращались в легких белых бабочек. Вечерами снова становились жрецами огня.
Когда холодало и начинался дождь, мы натягивали свитера и носки и пили горячий чай. Мы читали книги, озвучивая интересные куски друг другу вслух.
Иногда мы приезжали на дачу зимой. В доме было холодно. Мы включали обогреватели на полную мощность и сидели вокруг них, грея руки и ноги. Мы надевали на себя кучу одежды, но нам было весело и уютно. Мы всегда приезжали на дачу на все новогодние каникулы. Обязательно смотрели «Гарри Поттера» – запоем, все восемь фильмов. Мама закупала к этому событию какие-нибудь связанные с фильмом сладости. Мармеладные бобы с разными вкусами, тыквенное печенье. Мы пили какао, плакали, когда умирал Сириус и на моменте «После стольких лет? – Всегда». Досмотрев «Гарри Поттера», мы принимались за другие зимние фильмы. Иногда смотрели ужастики. Нам страшно нравилось «Сияние» по роману Стивена Кинга. Потом мы боялись спать и ночевали в маминой постели втроем. Иногда смотрели традиционные рождественские американские фильмы: героиня не замужем, Новый год будет одиноким, все в ее жизни катится под откос, но в последний момент она встречает любовь всей своей жизни и проводит праздник с ним.
Лето, посиделки на веранде, вечерняя прохлада, мотыльки, ягоды клубники, тополиный пух. Новый год, марафоны «Поттера», горячее какао. Наша семья. Наша близость. Все это уже ушло. Все однажды проходит, и от этого больно и страшно. Все поглощает тьма. Разве что мотыльки продолжают так же биться о фонарь – правда, о чей-то чужой, наш-то давно не горит. Дом стоит пустой.
В деревне жила настоящая колдунья. Во всяком случае, так говорила мама. Колдунья была очень старая. Мама уверяла, что она была старой еще в ее детстве. Иногда мы ходили мимо ее дома и боялись. Я верила, что она колдунья. У нее были очень страшные глаза. Один косой, другой нормальный, совсем черные – то ли зрачка нет, то ли он захватил всю радужку. Когда она смотрела на тебя, становилось тревожно. Колдунья была одинока и ни с кем не общалась. Никто к ней не приезжал. Не знаю, чем она занималась и было ли у нее вообще занятие. Имелись ли у нее близкие. Может, она была просто одинокой пожилой женщиной.
На самом деле мама тоже была не очень общительной. Ей хватало нас с сестрой и нескольких близких подруг. Были ли у нее мужчины, я не знаю. Но она была счастлива. По крайней мере, до того, что произошло с сестрой. После случившегося мама быстро выросла до своих лет, а потом перегнала их и стала старше.
Мне было тринадцать, когда сестра пропала. Я не думала, что с ней могло случиться что-то плохое. Я была уверена, что она сбежала, – в какое-то интересное путешествие, с необычными людьми, в жизнь, которую описывают в книжках. Может, ее даже позвали учиться в Хогвартс и она не имеет права сообщить об этом нам, маглам, или сова с письмом заблудилась где-то по дороге. Или она в какой-то волшебной стране – такой, где живут драконы и на каждом шагу случаются приключения.
А потом сестру нашли. Оказалось, по пути из школы ее изнасиловали, перерезали горло ножом и, еще живую, кинули в заросший кустами люк на пустыре, из которого она так и не смогла выбраться. Сестра все это время, пока мы искали ее, была в люке, – сначала, может быть, пыталась выбраться (а может, просто лежала без сознания и теряла кровь), потом умирала, потом разлагалась. Она вовсе не путешествовала по чудесной стране. Все это подробно (слишком подробно, до садизма) рассказала маме женщина из полиции, а я подслушала под дверью.
Тех, кто это сделал – их было двое, – так и не нашли. Не спрашивайте, как выяснилось, что их было двое. Об этом та женщина тоже подробно рассказала.
Потом были похороны. Я хотела увидеть ее напоследок – не понимала тогда, что ее тело уже изменилось. Конечно, гроб был закрытый.
Потом к нам еще несколько раз приходила полиция, но все это уже было неважно. Сестра была мертва, и ничто не могло этого изменить. Даже если бы убийц нашли, это уже не имело значения.
Никто никогда всерьез не думает, что с ним и его близкими может случиться что-то плохое – во всяком случае, не верит в это по-настоящему. «Что-то» всегда случается с «ними». «Нас» такое коснуться не может.
Но оно может. И периодически касается.
Пока сестру не нашли, мама мобилизовалась и была полна энергии. Она держалась. После того, как нашли тело, она словно выключилась. Пропали ее легкость и яркость. Навсегда. Больше я никогда не видела ее той мамой-девочкой, с которой мы собирали ромашки и играли в игры.
Иногда она включалась и пыталась быть живой. Тогда мы пытались чем-то заняться, куда-то сходить. Но все это было не по-настоящему. Каждый раз я чувствовала, что мама пытается заткнуть мной дыру, образовавшуюся после смерти сестры. Проблема была еще и в том, что, когда сестра была жива, в маминой душе уже была дыра – от разрыва с отцом. Это я поняла только спустя много лет. Теперь дыра была в несколько раз больше, а я осталась все той же. Я была гораздо меньше этой дыры, и заткнуть ее мной никак не удавалось. Она и не ждала от меня этого.
Сейчас я думаю, что маме стоило сосредоточиться на мне. Наверное, это помогло бы ей. Но она мучилась из-за тех, кого рядом уже не было.
Я знала, что, если бы умерла я, а не сестра, мама мучилась бы точно так же. Не было такого, что кого-то из нас она любила сильнее. Но так уж устроен человек. Внимание всегда на том, чего нет, а не на том, что есть.
Мы все сильнее отдалялись. Мне часто приходилось брать на себя роль взрослого человека – готовить, следить, чтобы мама поела, поднимать ее, когда она целыми днями пыталась лежать в постели. Это длилось много лет и постепенно стало нормой. Она даже не пыталась вытащить себя из этого состояния – во всяком случае, я такого не замечала.
Мне было тяжело. В конце концов, я была маленькая. И я тоже любила сестру.
У меня тоже была дыра в сердце.
Спустя пять лет после сестры умерла мама. У нее случился инфаркт, прямо на работе. Ее забрала скорая. Врачи ничего не смогли сделать. Все случилось быстро и просто. Тромб заблокировал артерию. Кровь перестала поступать в ее сердце. Оно перестало работать. Вот и все. Человек довольно ненадежно устроен, он хрупкий и нежный. Даже странно, что столько людей живут долгие годы и не разваливаются, не ломаются, не отключаются. Это всегда поражало меня больше, чем то, что люди умирают.
Я еще не успела привыкнуть к пустой комнате сестры, как опустела и мамина. Тогда мне было восемнадцать лет.
