тепло разливается в теле,
ликует бухое создание:
конец наконец-то неделе!..
Мир снова прекрасен и бражен,
кайфует душевная плоть…
Как тигр, наш воитель отважен
и может всех нах побороть…
Девахи порхают, как птахи,
красотами брызжет пейзаж.
Во рваных штанах и рубахе —
народный восстал персонаж.
Он снова накатит и вдует,
как только отважится вдуть…
Он ног под собою не чует,
а может быть, чует чуть-чуть.
Глаза к небесам устремились,
асфальтом согрета спина.
Все клево! Но жаль, что излились
с блевотой остатки вина.
Забота мозги не тревожит,
и кризис его не скребет.
День отполирован и прожит,
другой – похмелит и спасет.
Бухальщик свободной России,
свободного общества член —
изрядно опухший и синий,
из лужи встающий с колен.
Чихал он на курсы валюты,
налоги ему до звезды.
Отлажены четко маршруты,
пробиты в пивную ходы.
На радость себе и на горе
согнутой в погибель жене
он отматерится и вскоре
забудется в сладостном сне.
Так было, так есть и так будет —
порочен людской океан…
И стаи обыдленных судеб
ныряют в бездонный стакан…
Я тоже причастен к стакану —
не стану себя обелять,
скрывать понапрасну не стану —
и мне приходилось блевать…
Похмелье мне мозг разрывало,
когда я радел за народ.
Я вылакал водки немало,
но это пусть вас не скребет!
Мне трезвому лучше по жизни!
Но если я несколько пьян,
то скорбь по несчастной Отчизне
сама преподносит стакан.
Забью на печаль и тревогу,
на все, что жена не простит,
и выйду один на дорогу,
где путь мой кремнистый блестит!
Мой дедушка жарит на саксе
(Подражание Гарику Сукачеву)
Мой дедушка жарит на саксе.
Он – Чарли Паркер[1] нынешних дней.
Мой дедушка жарит на саксе.
Он джазовый лихой чародей!
А мой дедушка любит блюзы,
обожает армянский коньяк.
А когда я к дедуле
заскочу на минутку —
у него все всегда ништяк!
У него до фига оптимизма,
денег мало, и часто хмельной.
Но мой дедушка жарит на саксе.
На саксе жарит дедушка мой!
Мой дедушка жарит на саксе
и заводит весь вечерний квартал.
Его люто хотят растерзать соседки,
а он, смеясь, наполняет бокал.
Он рычит: «Где вы, лучшие шлюхи?!
Вы со мною играли, а я играл вам!»
Разливает коньяк на майку и брюки
и подносит мундштук к губам…
У него ни черта не осталось.
Он веселый, больной и хмельной.
Но мой дедушка жарит на саксе.
Так на саксе жарит дедушка мой!
Мой дедушка жарит на саксе
в комнатенке хрущевки своей.
Мой дедушка жарит на саксе —
рвет мелодией сумрачность дней.
Его уважают менты и ребята
за его бесшабашный и легкий нрав.
Он пьяный похож на лихого пирата.
Он жарит на саксе и поэтому прав…
Он плюет на прохожих с балкона.
Он жжет в сумраке муторных дней.
Хохочет и плачет медь саксофона,
и душа старика вместе с ней…
У него столько в прошлом осталось!
И пускай дверь ломают опять,
он жарит круче, чем признанный Бутман[2],
и не будет ментам открывать…
У него ни черта не осталось.
Он веселый, больной и хмельной.
