Страница 2 из 3
«Он классно водит! – подумала. – Лучше любого таксиста».
«Беларус» был тюнингованный, как крутая иномарка. Тонированные стёкла, какие-то ещё прибамбасы. Музыка в кабине гремела, заглушая тарахтенье мотора. Песенка была из тех, которые Светлана не слушала – попсовая. Модная певица в десятый раз повторяла: «А может, к чёрту любовь? Все понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя. А может, к чёрту любовь?»
– Так, смотри, тут несколько передач, – Никита объяснял, как управлять «Беларусом». – Давай покажу.
На её наманикюренную беленькую ручку он положил свою – сухую, коричневую от загара, и они вместе сдвинули рычаг. В этом прикосновении Светлана почувствовала настоящую, по-мужски уверенную силу. Как не хватало такой в слащавых городских ухажёрах!
Ей всё больше нравился паренёк. Так и хотелось запустить руку в его ершистые волосы, пригладить их…
Трактор дёрнулся и медленно поехал. Это был укол адреналина, как будто Светлана в первый раз оказалась за рулём.
Они снова вместе переключили скорость рычагом, и трактор побежал быстрее.
«А может, к чёрту любовь? Кто же мы теперь друг другу?» – продолжала кричать певичка.
А они ехали по уже убранным осенним полям, и никого не было вокруг. Казалось, только они – вдвоём во всём мире.
– Покатались! Давай теперь ты меня научи! – вернул в реальность голос Никиты.
На асфальте они пересели в перепачканную грязью, уже совсем не белую «Камри». Никиту учить было не надо: сразу врубил коробку-автомат. Света не спускала с него глаз. Разогнались за секунды – «японец» это позволял. Они летели уже под двести. Никита, протянув руку из окна, ловил ветер, а Света – секунды счастья. Да, именно это чувство она испытывала.
«Боже! Если мы сейчас вместе разобьёмся, то это не страшно. Я уже была счастлива!» – промелькнула сумасшедшая мысль, которая никогда бы не пришла раньше.
Когда стало темнеть, они вернулись на ферму. Закурили.
– А ты бы хотел жить и работать в городе?
– Конечно. А чево там по деньгам у трактористов? – заинтересовался Никита.
– Ну, думаю, рублей тридцать можно заработать, если голова на плечах.
– Тридцать рублей в час? – удивлённо переспросил Никита.
– Тридцать – это тысяч. Ну, так говорят. В месяц, конечно. Хочешь, я всё узнаю и тебе позвоню?
– Лады. Я на ферме на руки и десятку не получаю.
Он снова залез в свой «Беларус», она – в «Камри».
Всю ночь Света прокрутилась на скрипучей кровати: «Почему он раньше мне не встречался? Когда я закончила школу, он только пошёл в первый класс. Забавно… Думает ли он про меня сейчас? А зачем я о нём думаю? Неужели это…»
Она боялась признаться себе в том, что Никита ей нравится всё больше.
Никита пошёл на ужин к Наташке. Они были друзьями и соседями по двухквартирному дому, построенному когда-то совхозом. В одной его половине жила семья Наташи, в другой – Никита с матерью.
С Наташкой они были погодками и, кажется, знали друг друга с рождения. Никите с Наташкой было легко. Простая, своя в доску, как Лёха. Они и дружили втроём. Но Наташа выбрала его, Никиту. Шутила: выбрала потому, что имя тоже на «Н» начинается.
Наташка после школы нигде больше не училась, вместе с Никитой работала на ферме дояркой. Он никогда не думал, как назвать свои чувства к ней: дружба, привычка, но вряд ли – любовь.
Про сегодняшние покатушки ничего Наташке не рассказал. На ночь остался у неё…
– Прокурорша-то на тебя запала, – на следующее утро зубоскалили мужики на ферме.
– Да нет, – покраснел Никита. – Мы просто катались.
– Запала-запала. Ниже пояса всё смотрела. Просто так ничего не бывает, – и заржали.
Никите некогда было даже подумать о своей новой знакомой. С дальних полей надо вывезти до больших дождей закатанное в рулоны сено, а дорога там – одни угоры-косогоры: крепче за баранку держись, не то перевернёшься.
Перед отъездом Светлана не вытерпела – заехала на ферму.
На телегу с транспортёра звучно шлёпался навоз. Никита молча курил и, кажется, стеснялся Светы и своей работы. Над ними плыли серые ватные облака, беспросветное небо не предвещало ничего хорошего.
– Вот, заехала попрощаться, – словно извиняясь за что-то, сказала Света. – Можно я тебя сфотографирую? На память.
– Не-е. Не надо. Будешь там, в городе, всем показывать. Смеяться надо мной… – сказал Никита и отвернулся к телеге.
– Да ты что, Никиточка! Я же сама родом из деревни, ты забыл? Давай я хоть наш трактор сфотографирую?
– Валяй…
– Я тебе позвоню, как обещала, – неуверенно улыбнулась на прощание Светлана.
– Хорошо! Счастливо добраться!
На фотографии в мобильнике Светланы остался трактор с открытой дверкой, на сиденье – соломинки сена, на педалях – засохшая красная глина. Вполоборота – Никита, он смотрит вдаль, на бескрайние поля…
До выхода на работу оставалась ещё неделя, и Светлана решила слетать в Сочи, прибрать свои мысли.
На берегу Чёрного моря стояла жара, народ жадно хватал остатки бархатного сезона. Отпускники ходили в шортиках, купались – не подойти к воде. А в деревне льют холодные дожди, дорогу совсем развезло. И листья все опали, а здесь розы цветут. Никита в тёплую куртку перебрался… Никита, Никита…
«Чёрт, я опять о нём!»
Вечером она отправилась на шумную набережную с твёрдым желанием познакомиться с мужчиной – загорелым и брутальным, чтобы раз и навсегда забыть молодого тракториста.
«Я с закрытыми глазами, прямо в пропасть между нами; и покорно вниз, до дна, в чём, скажи, моя вина?» – неслось из окон и распахнутых дверей ночного клуба.
«Знакомая мелодия, где-то её слышала», – вспоминала Светлана. «А может, к чёрту любовь? Всё понимаю, но я опять влюбляюсь в тебя!..» Ах да! Эту песню она впервые услышала в тракторе Никиты, он её несколько раз прогонял.
– Дайте водки. Двести грамм! – заказала в баре Светлана. Она ни на кого не смотрела.
Море не смыло воспоминаний о Никите. Казалось, южное солнце ещё больше распалило тоску.
На следующий день Света улетела в родной город, чтобы выйти на работу раньше срока.
– Твоя прокурорша-то не звонила? – Лёха подначивал Никиту. Они, как обычно, сидели у него дома, пили пиво и смотрели футбол.
– Не-а. А что? – переспросил Никита. Он соврал: Светлану и их разговор у фермы он нет-нет да и вспоминал.
– Зря ты с ней не замутил, – продолжал Лёха сыпать соль на больное. – Жил бы сейчас в городе, как сыр в масле катался. Говорят, её скоро заместителем прокурора сделают. Всяко бы тебя пристроила на хлебную должность. Переехал, а потом бы её бросил.
– Да иди ты! – не выдержал Никита и вышел на крыльцо покурить.
Стоял октябрь – уже без листьев, но ещё без снега. В кромешной темноте злобно лаяли собаки. Кого-то они учуяли!
Душу Никиты будто раздирали эти псы: хотелось перемен, но привычка или боязнь нового были сильнее. Он, как волчонок, всю свою маленькую жизнь провёл в полях и лесах, дальше райцентра не выезжал. Знал, конечно, что есть другая жизнь – без долгов, с дорогими тачками и обустроенными квартирами. Но больше всего мечтал о поездке на море… Сегодня же в магазине Никита записывал у продавщицы в тетрадочку продукты в долг: опять не хватило до зарплаты. И так было почти каждый месяц.
Уютно светилось окно их дома через дорогу: мать не спала. Завтра надо было к шести утра на ферму.
Никита, не попрощавшись с другом, направился домой.
В прокуратуре у Светланы всё по-старому: те же проблемы, те же, уже порядком надоевшие коллеги.
– Ты что-то плохо выглядишь. И не загорела на море, – пристала Маринка, коллега, которая была ближе всех Свете. – Не влюбилась там в своей деревне? В какого-нибудь тракториста?
Светлана вспыхнула:
– Не говори ерунды! Какого ещё тракториста?!
На приём к прокурору города, Дмитрию Сергеевичу, она попала сразу:
– Как отдохнула, Светлана Викторовна? – он обращался к ней на «ты», но по имени-отчеству.
Светлана никогда не просила шефа о чём-то личном – только по работе. До сих пор она помнила самое первое своё задание в качестве помощника прокурора – проверяла одно из управлений мэрии. Тогда гордо отрапортовала:
– Нарушений не выявлено!
– Значит, плохо работаете, Светлана Викторовна. Не возвращайтесь, пока не найдёте замечаний, – таков был ответ прокурора.
И она искала, находила нарушения даже там, где их не было. Такая служба: иначе звёздочек на погонах не заработаешь. Скольких людей она «утопила» этими проверками и нарушениями! И теперь, чувствуя свою вину, Светлана решила помочь делом хотя бы одному человеку – простому деревенскому парню. Так она искала оправдание своему сегодняшнему походу к прокурору.
– Дмитрий Сергеевич, я никогда к вам не обращалась с личными просьбами, – она замялась. – Помогите моему земляку устроиться в нашем городе: найти работу трактористом, получить комнату в общежитии.
– Светлана Викторовна, как можно дать жилье иногороднему без очереди? Ты же сама недавно проверяла в мэрии порядок предоставления жилья. Помнишь, сколько в списках нуждающихся человек?
– Но без прописки ему не устроиться на работу. Такой замкнутый круг получается, – голос Светланы задрожал.
– Не узнаю вас. Вы всегда были такими принципиальными при этих проверках.
– Разрешите идти? – Светлана резко встала.
– Разрешаю, – Дмитрий Сергеевич был строг как никогда. Светлана уже взялась за ручку двери, как услышала:
– Светлана Викторовна, так кто, говоришь, твой земляк по профессии? – прокурор снова перешёл на «ты».
– Т-т-тракторист, – от неожиданности она зазаикалась.
– У меня отец был первым трактористом на деревне. Ещё на колёснике начинал ездить… Эх, батя, батя!.. Ладно, зайди завтра с утра, я постараюсь помочь. Только для тебя! Ну, ты понимаешь… – Дмитрий Сергеевич сладко улыбнулся.
– Спасибо большое! – Светлана в ответ натянула улыбку.
Эту ночь она не спала. Представляла, как встретит Никиту на железнодорожном вокзале, покажет большой город в ярких огнях. Как сводит в бассейн, ведь он никогда не был, наверное, там. Но это, конечно, предлог: просто ей хотелось увидеть его раздетым, поплавать рядом, словно бы нечаянно касаясь его голых рук и плеч…
Дмитрий Сергеевич слово сдержал: нашёл и работу в жилищном предприятии, и койку в общежитии. Осталось всё рассказать Никите.
Светлана не выдержала – позвонила ему в этот же день, закрывшись в кабинете, чтобы никто не помешал.
Никита ответил не сразу.
– Алло? Это кто? Света?
Казалось, в телефоне она услышала звук «Бела-руса».
– А-а! Привет, привет!
– Я нашла тебе работу, как ты и хотел, трактористом, и место в общежитии.
– Да ну! Тридцатку платят? Давай, я подумаю до завтра?
– А чего тут думать? – Света занервничала. – Работа со всеми социальными гарантиями, сможешь подрабатывать тем же таксистом. Получишь отпускные – съездишь к морю, в Турцию или Египет.
Никита замолчал: она разгадала его самую большую мечту.
– Спасибо, можно я всё-таки подумаю? – ответил после паузы.
Светлана не чувствовала радости в его голосе.
– Думай только до завтра. Отрицательный ответ не принимаю.
И снова Света не спала почти всю ночь. На следующий день не могла работать.
– Да что с тобой? Ты как приехала – сама не своя, – Марина налила ей в чашку зелёного чая для успокоения.
Но Света не осмеливалась рассказать истинную причину своих тёмных подглазников от бессонных ночей. Никто бы не понял, что она, как мамочка (или как любящая женщина?), устраивает судьбу какого-то совсем незнакомого паренька из деревни. Ну, приедет он, а дальше? Что она будет делать с ним? Строить свою судьбу на всю жизнь? Света почему-то была не уверена в этом. «Это просто страсть, не любовь», – уверяла себя.
Мать Никиты хлопотала у печки: топить приходилось уже каждый вечер.
– Принеси-ка ещё березовых полешек. Похолодало на улице. А ты чего такой невесёлый? С Наташкой, что ли, поругался?
Мать чувствовала, что с сыном что-то неладно. Никита был у неё единственным, поздним ребёнком. Отец рано умер от рака печени.
– Мам, мне работу нашли в областном центре. Трактористом. Ехать?
– А что, поезжай! Наташку потом перевезёшь в город.
Никита не ожидал такого ответа.
– А ты? Кто тебе дров и воды принесёт?
– Сама принесу. Ты о себе подумай! Говорят, половину стада коров зимой хозяин забьёт. Ещё год подержат ферму, а что потом?! Думай головушкой-то! Я всю жизнь здесь прожила, здесь и схорони. Не вози меня в город. У бабушки местечко есть на погосте…
– Мам! Мам! Ты что?! – Никита крепко обнял мать, прижал к груди.
Какая же худая и сутулая она стала! Он почувствовал, как мелко завздрагивали её плечи.
– Не плачь, всё будет хорошо!
Ближе матери никого у Никиты не было. Он понимал, что Наташка – отличная девчонка, подруга, с которой весело и удобно, но… не более того. Он просто привык к ней. Светлана могла дать несравненно больше, научить другой жизни. Но искры, которая заводит сердце, как двигатель, он в своей душе не находил. А вот мать было очень жалко: как она здесь одна, без него?
На следующий день Светлана первая набрала номер Никиты.
– Что надумал?
– Спасибо тебе, конечно, Света, но я решил – не поеду.
– Ты хочешь до конца жизни ходить в резиновых сапогах и копаться в навозе? В городе ты будешь ездить в кроссовках на твоём любимом тракторе! – Светлана, кажется, уже кричала в трубку, выдавая себя.
– Света, спасибо большое, но у меня тут и друзья, а в городе никого, кроме тебя, не знаю.
При слове «друзья» её точно молнией ударило: она вспомнила, как Никита на ферме переглядывался с какой-то дояркой. Девушка долго смотрела им вслед, когда они поехали кататься на тракторе…
Затылок сдавило от боли. Она почувствовала себя обманутой, слёзы подступили к глазам. Но нашла в себе силы спокойно сказать в трубку:
– Это твой выбор! Пока, Никита.
– До свидания!
Она нажала «отбой» так сильно, что телефон выключился. Упала головой на важные бумаги с гербовой печатью – и затряслась от слёз.
В дверь постучалась Маринка:
– Свет, Света! Шеф зовёт тебя. У тебя всё хорошо?
– Всё хорошо! Да иду я!
Она уже доставала зеркальце и пыталась привести лицо в порядок.
– Дмитрий Сергеевич, извините, земляк передумал: не поедет он в город, – как можно нейтральнее сказала она.
– Ну что ж… Ты сегодня долго на работе? Могу подбросить: смотри, как дождь зарядил.
– Буду рада! – Света решила не отказывать: к чёрту любовь!
После телефонного разговора со Светланой Никита пошёл к Лёхе. Всё было как всегда: включили телик, открыли пиво. После двух банок Никита достал припрятанную в серванте бутылку беленькой и, не закусывая, выпил полную с краями стопку.
– Ты чё? – удивился Лёха.
– Да так, взгрустнулось.
Этим вечером сына мать не дождалась, но Никита не пошёл к Наташке – остался у друга.
Больше он у неё никогда не ночевал.
…Осень быстро превратилась в зиму. Опавшие листья скрылись под белым одеялом. Ночью, когда техника чистила от снега заснувший город, Светлана вскакивала к окну. По звуку она уже знала – это «Беларусы». Цепочкой они проезжают под окнами её пятиэтажки…
Ноги на полу мёрзли, но она всё всматривалась в кабины тракторов, надеясь в одной из них увидеть знакомую щупленькую фигурку…
Первое, что почувствовала Анна Леонидовна ещё на лестничной площадке, только приоткрыв дверь квартиры, – тяжёлый запах старости. Его сложно разложить по составляющим: пахло то ли сердечными каплями, то ли залежалыми советскими духами с цветочно-цитрусовым ароматом, похожим на «Красную Москву».
«Неужели такие до сих пор выпускают?» – подумала про себя. Кажется, к этому «букету» примешивался ещё запах кошачьего туалета… Всё создавало настроение тоски и безысходности. Ключ, как назло, застрял в замочной скважине, не поддавался ни туда ни сюда.
«Плохая примета!» – промелькнуло в голове.
Прямо в сапогах Анна Леонидовна прошла на кухню, раскрыла настежь окна, чтобы сквозняк поскорее вытянул этот стариковский запах. Шум большого города ворвался в квартиру гулом машин, на перекрестке прокрякала скорая, требуя дорогу. Дом находился рядом с крупным больничным комплексом.
«Ничего себе, "уютная" однушка!» – она вспомнила слова сына, который расхваливал это убогое жилище.
Анне Леонидовне только-только за пятьдесят. Сын купил эту квартиру у агентства, и сейчас она впервые заходила в неё как хозяйка. Если бы были деньги, женщина никогда б не разменяла свою «упэшку» – трёхкомнатную квартиру улучшенной планировки – на эту хрущобу.
Но Анна Леонидовна не могла больше оставаться в одной квартире с семьей сына. Каждый день в скандалах с невесткой укорачивал её жизнь. Пришлось разъехаться. В итоге однокомнатную хрущёвку для Анны Леонидовны взяли поближе к поликлинике, сыну досталась двушка в спальном районе.
В новой квартире ей не нравилось абсолютно всё. Обои в нелепый цветочек. Старая сантехника. На малюсенькой кухне – огромная газовая колонка, которую каждый раз надо было включать, чтобы потекла горячая вода.
В первый день после переезда она в резиновых перчатках до полуночи натирала порошками раковину и ванну, чтобы избавить их от желтизны. В итоге – на руках мозоли, а цвет сантехники остался по-прежнему нездорово жёлтым.
Вымотавшись за день, Анна Леонидовна упала на кровать в надежде тут же уснуть. Но нет! Спать не хотелось. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как засыпает дом. Закончили прыгать внизу соседские дети – «И тут не повезло!» Соседка справа принимала душ, было слышно, как кусок мыла упал в ванну…
Сон постепенно наваливался на Анну Леонидовну. Но что-то вдруг заставило открыть глаза: она почувствовала чужое присутствие в квартире. Кажется, на кухне и в коридоре кто-то ходил и тяжко вздыхал. Надо было вскочить, врубить везде свет, но вместо этого Анна Леонидовна, наоборот, вжалась в кровать, чтобы стать незаметной.
На кухне закапала вода из крана. «Кажется, я перекрывала воду», – вспоминала женщина.
Она стала вглядываться в темноту дверного проёма, чтобы доказать себе, что никого в квартире нет, что ей просто показалось от усталости, от работы с химическими порошками.
Но вдруг на долю секунды она увидела маленькую старушку в длинной белой ночной рубашке. Старушка смотрела прямо на Анну Леонидовну, рукой держась за левую сторону груди. Странно, но сквозь старуху был виден коридор, прихожая…
Анна Леонидовна в ужасе отвернула голову к окну, которое ещё не успела завесить шторами. На улице весело мигала реклама круглосуточного магазина.
«Господи!»
Она снова посмотрела в дверной проём. Там уже никого не было.
– Показалось. Конечно, показалось! – сказала вслух, и голос прозвучал очень громко в тишине спящего дома.
Вода на кухне перестала капать.
«Надо отремонтировать кран, завтра же вызвать сантехника. Видела в газете объявление, «недорого», – Анна Леонидовна стала отвлекать себя от видения бытовыми вещами.
Как ни всматривалась, как ни вслушивалась, больше она ничего не услышала. И провалилась в сон.
Утром, пока готовила завтрак, ночные воспоминания неприятно царапали, портили настроение.
«Может, всё-таки ничего не было? Показалось?» – успокаивала себя. Ведь она не увидела лица этой старухи, не запомнила каких-то деталей. После завтрака решила проветриться.
Только открыла дверь, пожилая соседка будто её и поджидала: тоже собралась на улицу.
– Я вас вчера не беспокоила, думала, надо обжиться человеку на новом месте, – женщина была очень общительная, интеллигентная. Представилась:
– Клавдия Михайловна.
Разговорились. Оказалось, бывший преподаватель вуза, живёт в доме с момента постройки.
– Вы знаете, я первая заселилась в этот подъезд. Ой, как страшно было одной!
«Не страшнее моей сегодняшней ночи», – подумала Анна Леонидовна.
– Видели, какие берёзы у дома? Вместе с соседкой сорок лет назад из лесу на себе привезли маленькие деревца, – гордо сообщила та. – А сейчас они выше пятого этажа выросли.
– А кто тут до меня жил? – не вытерпела Анна Леонидовна.
– Последние три года одна бабуля. Её племянница подселила к нам. Какие-то махинации с квартирами прокручивает, – всё это Клавдия Михайловна спокойно рассказывала уже по пути в магазин. – Каждые три года тётку переселяет, чтобы налоги не платить. Вот и не выдержала бедная женщина перед новым переездом – сердечный приступ.
– И что, умерла здесь, в квартире? – Анна Леонидовна задала вопрос, уже зная ответ.
– Тут, сердешная… Прямо в коридоре племянница обнаружила на полу в сорочке. В одной руке таблетка зажата, видимо, шла на кухню запивать. Не дошла… Слушайте, а вас-то как зовут? – вдруг спросила.
– Анна, – машинально ответила женщина, пребывая в шоке от рассказа соседки.
Значит, к ней ночью приходила прежняя хозяйка! «На кухню запивать таблетку…» И воду включала!
– Анна? Её тоже звали Анной… А отчество у вас какое? – не унималась Клавдия Михайловна. Кажется, ей нравилась игра в совпадения.
Анна Леонидовна не хотела сознаваться и уже придумывала себе другое отчество.
– Леонидовна я. Только не говорите, что у неё такое же! – попыталась пошутить.
– Н-нет, она… Николаевна, – торопливо ответила Клавдия Михайловна.
Чтобы прервать ставший неприятным разговор и расстаться с назойливой соседкой, Анна Леонидовна сказала, что у неё появились срочные дела. Но вместо того, чтобы идти домой, отправилась в старинную церковь напротив больницы.
Над крестами перекликались галки, батюшка в храме заканчивал отпевание:
– Вечный покой, Господи, усопшей рабе твоей, и сотвори ей вечную память…
Три сухонькие старушки в чёрном молча стояли у маленького гроба. И больше никого. Анна Леонидовна обошла его стороной, боясь посмотреть, кого хоронят. В церковной лавке купила самую дорогую большую свечку, взяла записку, чтобы написать об упокоении Анны, прежней хозяйки квартиры. Рука вдруг дрогнула, когда начала писать собственное имя. «Дурацкие совпадения!»
Вечером Анна Леонидовна раскупорила бутылку кагора, припасённую на новоселье, и выпила её почти до дна. Включила погромче телевизор: шёл какой-то пошловатый концерт. Быстро провалилась в ватный сон, кричащие соседские дети ей не помешали…
А рядом в квартире Клавдия Михайловна не могла успокоиться весь день и сейчас, готовясь ко сну, вспомнила свою соседку, самую первую.
Её тоже звали Анной Леонидовной! Но когда они познакомились, были ещё молоды, обращались друг к другу просто – Анюта и Клава. Женщины были одного возраста, деревенских корней и стали близкими подругами.
Однажды Анюта рассказала ей свою историю.
Муж Сашка в Великую Отечественную оказался у немцев в плену. В концлагере в Польше он чудом не попал в газовую камеру. Вернулся седым – это в двадцать-то лет! Но главное – живой. После окончания войны молодые решили завести ребёночка. Как они ждали рождения первенца! А на свет появился нечеловек – с вытянутой, как дыня, головой, без пальцев на руках, глаза подёрнуты плёнкой.
Анюта была тогда совсем молодой, жили они с мужем в глухой деревне. Что бы сказали соседи? Как бы стал жить этот младенец? Первые дни Анюта прятала его от людского глаза, ревела ночью и… решила отравить.
Похоронила сына у кладбищенской ограды.
– Зачем я это сделала? Грех-то какой! Надеялась, будут другие, здоровые дети! – ревела на груди у Клавы.
– Не кори себя! Чего уж теперь… – та, как могла, успокаивала соседку.
– Это всё проклятая война, концлагерь с его ужасами! – вот кого винила в своей несчастной судьбе Анюта.
Но больше Бог детей им не дал. Сашка стал пить и бить жену. Анюта уехала в город, устроилась в больницу сначала санитаркой, потом выучилась на медсестру. Квартиру ей дали рядом с больницей. В гинекологическом отделении она отработала три десятка лет.
Об Анютиной смертельной болезни одной из первых узнала соседка Клава: онкология, по женской части. Анюта стеснялась идти к своим же врачам в отделении и запустила болезнь до третьей стадии.
Клава помогала соседке бороться с раком, но всё тщетно.
– Какое-то проклятье на нашем роду, – призналась Анна.
