Страница 7 из 9
Любой парень это понимает яснее ясного. По той же причине любой отец бесится, когда узнает, что его дочурка начинает с кем-то встречаться. Он лучше всех осведомлен, на что способны ему подобные.
Знать, на что способны другие мужчины, потому что ты сам мужчина, – омерзительно и неизбежно, даже если ты совсем другой. И ведь это самое ужасное. Пропасть разницы как будто подчеркивает всю лицемерность мизерного сходства.
Однако я не мог ненавидеть себя еще сильнее. Особенно за это.
По ночам я слышал, как сестра кричит. Сначала от испуга, потом от боли. Это точно был ее голос, хотя в реальности мне не доводилось застать ее в таком состоянии. Прошло два года, девять месяцев и восемнадцать дней с того вечера, а я до сих пор слышу в голове исступленный крик, на который никто не откликнулся, и никакие лекарства, беседы и процедуры, хоть тысячу лет меня здесь держи, не продезинфицируют меня от него.
Какова вероятность, что они не убили ее в процессе? Я не знаю. Если не так, то потом – скорее всего. Может быть, только за этим и похищали. Но пока не было тела, и я собственными глазами его не увидел и не опознал, мой мозг упорно отказывался верить в смерть Ноны. Хотя следователи не раз подводили нас к этой мысли. Обо всех сопутствующих ужасах они, разумеется, молчали. Мое воображение и без них было богато на подробности, в прошлой жизни я часто смотрел криминальные сводки.
Они говорили, что если никто не потребовал выкуп за последующую неделю после похищения (слава богу, хотя бы в полиции называли вещи своими именами, а не раздражающе нейтральными терминами), то похищали не ради выкупа. Жертва педофила, секс-рабство или органы. Такими были их основные версии. Они работали над ними, но результатов это не давало. Моя мать продолжала ждать письмо от похитителей даже спустя месяцы. Уверен, она до сих пор ждет.
Помню, как она тщательно проверяла почту, иногда даже соседскую, и первая бежала к телефону, если он звонил. Конечно, это проще, чем смириться или хотя бы представить, что твою пятилетнюю дочь изнасиловали и убили, или кому-то продали, или распотрошили и продали по частям. Отец пил, и пил страшно. Думаю, потому что легче было сбежать из реальности, в которой он, как и я, понимал все слишком отчетливо и знал, на что способны другие мужчины. Мама этого не знала либо игнорировала.
А ведь сейчас Ноне почти восемь лет. Интересно, какой она стала? Вот бы посмотреть…
Со временем наши визиты в полицию становились все более бессмысленными и безрезультатными. Никакой новой информации. И нас начали подводить к мысли, что мертвый ребенок лучше, чем живой, но все это время страдающий. Сама по себе такая альтернатива звучала абсурдно и дико, я бы принципиально отказался выбирать на таких условиях, но видел, что родители иного мнения. Они слишком устали страдать и ждать. А я был полон сил переживать это снова и снова, идти до конца.
Я быстро понял, что наше дело считают безнадежным и медленно ведут нас к смирению, как скот на бойню. Делали ли они хоть что-то сверх положенной меры, чтобы найти Нону? Мне казалось, что нет, и до сих пор так кажется. Да, обыскали парк и окрестности, да, опросили часть людей, которые в тот вечер точно были в Глэдстоун, но на этом, похоже, их рвение закончилось, ведь зацепок не было.
Сначала это пробуждало ярость, но со временем я признал, что не ожидал от них ничего иного. Они делали вид, что сочувствуют, но у продавцов мороженого в парке аттракционов было ко мне больше сострадания и желания помочь. Нону увезли оттуда задолго до прибытия полиции, но кто это сделал и на какой машине, как ее увели и куда именно увезли, оставалось загадками, к которым не нашлось ключей.
Потом мне стало очевидно, что я сам должен заняться этим, что обязательно справлюсь, если начну. И непонятно, почему не начал сразу же, а потерял столько времени. Никто не желал найти мою сестру и вернуть домой сильнее, чем я. Ни родители, ни следователи, ни соседи, ни тинэшники6[6], прибывшие в Глэдстоун за пять минут до полиции и напавшие с камерами и микрофонами на меня, зареванного подростка. Упустить такой прекрасный инфоповод они не могли, ведь, будем честными, суть их деятельности базируется на том, что людям нравится в деталях узнавать о чужих несчастьях. Они жаждут знать всю подноготную, чтобы вкус собственной жизни казался слаще. Тут-то и появляется работа для криминальных журналистов, особенно таких наглецов, как тинэшники.
Похищение ребенка потрясло тихий Вудбери и соседние городки, из которых все съезжались в Глэдстоун, наш маленький аналог Диснейленда. TINA, тогда еще не очень известные, воспользовались громким делом, чтобы сделать себе имя. Они заявили, что проведут собственное расследование, чем гарантировали себе приток клиентов. Ведь все хотели быть в курсе событий, а полиция обычно менее многословна, чем журналисты.
Некоторое время палату, в которой я валялся после избиения, атаковали репортеры. Очень уж им хотелось узнать подробности моих взаимоотношений с отцом и пропавшей (похищенной, – мысленно поправлял я) сестрой. Но в конечном итоге тинэшники оказались такими же любителями чесать языком и вынюхивать все, что не относится к теме, как и следователи. Только более настырными. Ничего они не могли придумать, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки. В отличие от меня.
И вот когда я это очень хорошо понял, когда все стало зависеть только от моих действий, родители сделали один звонок, и меня забрали в царство рубашек с длинными рукавами. Иронично. На родителей я не злился. Должно быть, они искренне верили, что этот поступок – проявление заботы обо мне. Я не успел поделиться с ними своими планами, а потом, когда они меня навещали (не очень часто, кстати), я был уже в образе и не мог такого озвучивать.
Цель важнее, чем отношения с родителями. Цель важнее чего бы то ни было.
Если бы мне сообщили, что через полгода человечество неизбежно погибнет в апокалипсисе, я бы не отклонился от намеченного курса. Так почему же увещевания врачей и пребывание на стерильном отшибе Вудбери, в царстве рубашек с длинными рукавами, должно отклонить меня от задуманного? Никто не ощущал решимости, которой я преисполнился, а потому не смог бы предугадать истинную форму моих стремлений: не вылечиться, чтобы освободиться, а освободиться, чтобы вылечиться.
Чуть более года меня мягко убеждали, что я ненормален и нуждаюсь в помощи, что я слаб и измучен, что инцидент (похищение, – поправлял я мысленно) – это не повод отказываться жить дальше. Что я ни в чем не виноват (дерьмо собачье, виноват здесь только я). И конечно же, что меня вылечат и все будет хо-ро-шо. Как будто что-то может стать как было, когда твою сестру украли, скорее всего изнасиловали, а потом либо убили, либо продали. Но если бы ее убили, то от трупа избавились бы. Очевидный факт. Рано или поздно все тела находятся. Как в кошмаре, прошел год, а Нона считалась без вести пропавшей. Следующие два года я провел в лечебнице, вынашивая свой план, и она все еще считалась без вести пропавшей.
Пока для других вероятность того, что Нона жива, сокращалась пропорционально течению времени, для меня все было наоборот. Чем дольше не могли обнаружить тело, тем активнее тлела надежда, что это неспроста. Может, и нет никакого тела. Нечего находить. Может быть, она еще жива. День за днем этот вывод казался все более логичным. Теперь я даже мог улыбаться, со мной случалось хорошее настроение, что помогало обманывать врачей, в частности Крэнсби.
Все-таки льстит, что никто из них в действительности не знал, что происходит у меня в голове. А ведь они использовали так много средств, чтобы туда забраться! Помню, читал когда-то: если оставить человека в покое, его состояние придет в норму гораздо быстрее. Посторонний шум мешает услышать самого себя.
В часы отдыха, благословенные часы тишины, когда никто не задавал мне вопросов и ничего от меня не хотел, когда не нужно быть в образе, я лежал в своей мягкой палате с прокисшими стенами и раздражающим комфортом, призванным внушить мне иллюзию свободы. Лежал и прислушивался к тому, что происходит у меня в голове, в области лба, который я считаю проектором мышления. Я слышал потрескивание, как будто ешь конфеты с маленькими шариками, которые взрываются на языке.
Очень тихое, осторожное потрескивание.
Я назвал его кристаллизацией.
В фоновом режиме в глубине деформированного мозга кристаллизировался строгий план действий, граненый и блестящий. Я мог, если хочу, заглянуть на несколько лет вперед и точно сказать, что меня там ожидает. Потому что в какой-то момент жизни после инцидента (похищения) я дал себе слово, что теперь только я решаю, что со мной будет происходить, а чего не будет. Хватит. Никаких больше непредвиденностей, никаких погрешностей. Если идешь к цели, с тобой должно случаться только запланированное, уж позаботься об этом, иначе, будь уверен, тебе ее никогда не достигнуть.
Я двигался по расписанию. Запланировал перебраться из строгого режима в умеренный, сделал для этого все и получил результат. Кто-то скажет, что я мог запланировать побег прямо отсюда и добиться его своей чрезмерной амбициозностью. Но я ведь не идиот. Я знаю: быстрое достижение цели не может быть верным, а зачастую оно еще и невозможно физически. Мыслить и действовать нужно рационально. Какой толк в планировании побега, который я не смогу совершить?
По крайней мере, он недостижим из отделения для буйных.
Гораздо логичнее дробить цель на множество субзадач, протяженных во времени, требующих подготовки, а потому умеренно выполнимых.
Мир подчиняется причинно-следственным связям. Я достаточно здоров, чтобы это понимать и использовать в качестве подспорья. Невозможно за месяц убедить лечащего психиатра, что тебе лучше, ведь он видел, в каком состоянии тебя сюда доставили, и обладает профессиональной компетентностью, внимательностью, подозрительностью. Он тоже не дурак, в том и сложность. А если речь идет о промежутке, допустим, в двенадцать раз длиннее месяца, это становится выполнимым, это меняет дело.
Терпение. Ключ ко всему на свете – терпение и способность выжидать момент.
Невозможно найти похищенную сестру, пока сидишь в психиатрической лечебнице и убеждаешь всех, будто как раз этого ты не собираешься делать. Но стоит выйти отсюда, и нет ничего невозможного для человека, который действительно стремится к цели. В своем успехе я не сомневался. Любой человек в мире мог бы достичь желаемого, обладая хоть четвертью моей мотивации. Но люди предпочитают кратчайшие пути с минимумом усилий, поэтому ничего не добиваются. Я же избрал путь тяжелый и длинный, но гарантированно ведущий к мечте.
Не важно, сколько мне придется ждать и как долго петлять по лабиринту, если я в конечном итоге точно выйду из него. Я в этом уверен так же, как и в том, что добрый Дадс подпишет бумаги о моем переводе. Крэнсби его убедит. Потому что я убедил Крэнсби.
Что касается Аарона. Строго говоря, мне повезло с лечащим психиатром. Я не мечтал заполучить кого-то столь увлеченного и податливого. Он старался понять меня, заставлял себя сострадать мне, поддерживать. У него бы это обязательно получилось, если бы я был тем, за кого себя выдаю. Делая вид, что доверяю ему, я отстранялся, потому что, обманывая, мы становимся противны сами себе. Никто не знал, о чем я размышляю по-настоящему, в отдаленном уголке мозга, надежно спрятанном от ментальных скальпелей психиатров.
Аарон любил повторять, что у меня «триггер на маленьких девочек». Звучит до оскорбления двусмысленно. Возможно, как раз остротой этой фразы он стремился привести меня в чувства. Не знаю. У меня было предостаточно времени подумать над тем, что я о себе слышу в опостылевших стенах. А слышал я множество причудливых терминов. Но почему-то этот «триггер» запомнился лучше всего. Потому что единственный соприкасался с реальным положением вещей, в чем я бы никому не признался. Могу вот что сказать: настоящий триггер был у того, кто увел Нону в тот вечер, а не у меня.
Но у нас же так любят перекладывать вину и ответственность на жертву.
В стерильном королевстве, правителем которого был небезызвестный Дадс Добрый, я не позволял себе такую роскошь как слезы, хотя и испытывал порой сильную потребность от них избавиться. Невыплаканное как будто гнило во мне, бродило, становилось чем-то еще: не водой, не кровью, не лимфой, а… компостом из боли. Уверен, именно поэтому со мной время от времени случался конъюктивит, и глаза воспалялись.
На приемах, слыша слова и фразы, задевающие меня, я почти срывался. Но заплакать означало выйти из образа, подпустить к себе слишком близко, позволить нащупать слабые места в приступе эмоций. Все это отдаляло от цели, ради нее я держался, позволяя себе грустить только по ночам, когда никого не было рядом. Ночью почему-то уже не хотелось плакать, вместо этого я обдумывал детали предстоящего будущего, прокручивая и пересматривая план, который имел возможность держать только в голове.
Я думал слишком много для простака, которым выставлял себя и которым меня с облегчением считали. Удивительно, как мало от тебя ожидают, если притвориться наивным придурком. В моменты полной темноты и освежающей тишины я мог, наконец, побыть собой, и это меня спасало от полной потери личности. То были короткие часы, когда на свет выбирался, чтобы немного пожить, настоящий я. Он спрашивал: действительно ли все эти вещи говорят о нем? Может, люди в халатах не так глупы и способны заглянуть глубже, чем ему позволено? Чем нам с ним позволено.
Попробуй не испытывать волнения и нервного возбуждения при виде девочки такого же возраста, как похищенная по твоей вине сестра. За которой ты не уследил, потому что повел себя как самовлюбленный кусок дерьма (спасибо отцу за цитату, попадание прямо в яблочко). В тот вечер в каждом ребенке ее роста я готов был признать Нону, бегая по парку в поисках. И не нашел. Просто не успел.
Спустя время я заметил, что не могу находиться на улице, в толпе людей. Потому что это слишком напоминало мне переполненный в тот день Глэдстоун, потому что в толпе всегда были дети, а я не мог на них смотреть, меня бросало в жар. Этих беспечных детей хотелось забрать с улицы и упрятать по домам, чтобы с ними не случилось ничего плохого. Но что я мог сделать? Кому-то везет, а кому-то нет. Пусть идут своей дорогой, а я не стану препятствовать неизбежному.
Так устроена жизнь. Чьих-то детей похищают в парке аттракционов, до отказа забитом другими детьми, а чьих-то за руку приводят к радиорубке, чтобы передать родителям, целых и невредимых, не успевших даже испугаться.
Как ту девчонку тогда.
Она ведь запросто могла оказаться на месте Ноны. Почему не оказалась? Почему? У них даже имена похожие, а от перестановки мест слагаемых глобально сумма не меняется. В масштабах мироздания в любом случае получился бы одинаковый исход: один похищенный ребенок – одна разбитая семья, один найденный – одна семья счастливая и живет дальше.
У жизни нет любимчиков, ей все равно, кого бить под дых. В этот раз ударили меня, да так, что я до сих пор не отдышался. Если мы утверждаем, что мир подчиняется закону причины и следствия, нужно еще вот что обговорить: неизбежность – это причина, а несправедливость – разумное следствие. Или я не прав?
Но у всех есть шанс исправить свои ошибки. В этом и заключается моя цель. Чем дольше я нахожусь здесь, тем яснее становится мое сознание, но от врачей приходится это скрывать. Я действую и говорю обратное тому, что сделал бы и сказал, будучи на свободе. Так выглядит моя жизнь.
Меня зовут Йен Флинн, и мою сестру похитили. Я собираюсь найти ее и вернуть домой. Я знаю, что она жива, не спрашивайте откуда. Просто знаю. Когда я окажусь на свободе, смогу разузнать, где она находится, и возвратить в семью. Уверен, те гады, что забрали ее, поменяли ей имя и отдали другим людям. Возможно, имя ей присвоили какое-нибудь похожее, ведь она уже привыкла к своему и должна отзываться. Черт меня возьми, если это не так! В любом случае она найдется, это неизбежно.
Ракета_в_твоей_заднице: ЧТО ДЕЛАЕШЬ:-)
Бромгексид_скумбрии: ты идиот?
Ракета_в_твоей_заднице: вопрос риторический
Бромгексид_скумбрии: всегда это знала, ни малейших сомнений не было
Ракета_в_твоей_заднице: у меня для тебя новость
Бромгексид_скумбрии: удиви
Ракета_в_твоей_заднице: ты лучший друг идиота, выводы делай сама
Бромгексид_скумбрии: противоположности притягиваются, приятель
В классе раздался нервный смешок, но учитель его проигнорировал, так как не успел засечь источник шума, и с прищуром продолжил занятие. Остальные вели себя тихо и на редкость сосредоточенно.
Ракета_в_твоей_заднице: чем будем заниматься после уроков?
Бромгексид_скумбрии: я планировала подумать об этом прямо после уроков. Есть идеи?
Ракета_в_твоей_заднице: вообще-то есть. Могли бы обсудить, если бы нас не рассадили. Печатать лень.
Девочка, сидя на последней парте первого от окна ряда, нащупала глазами русый затылок собеседника, сидящего на первой парте третьего ряда, аккурат у двери. Таким образом два главных раздражителя находились диаметрально напротив и, по мнению учителя, достаточно далеко. Словно почувствовав что-то, русая голова на мгновение повернулась, чтобы продемонстрировать хитрую улыбку, но девочка вовремя отвела взгляд, избегая катастрофы. Если они смотрели друг на друга слишком долго, а в классе достаточно было нескольких секунд, то начинали бесконтрольно хихикать.
Подавив взаимную ухмылку (губы сами собой в нее растягивались и так каменели, будто их свела судорога), девочка уставилась в экран телефона, проверяя, чтобы учитель этого не заметил. Переписываться, сидя на последней парте, было гораздо проще, чем на первой, прямо под носом у язвительной горгульи с еще одной горгульей на голове, но уже из волос и шпилек.
От скуки девочка снова открыла чат. До конца урока нужно было как-то убить время.
Бромгексид_скумбрии: нас бы не рассадили, если бы ты не ржал как придурок
Ракета_в_твоей_заднице: а я бы не ржал, если бы не твои гнусные провокации
Бромгексид_скумбрии: я не виновата, что природа наделила меня блестящим чувством юмора. А тебя рассмешить вообще много стараний не надо
Ракета_в_твоей_заднице: надеюсь, она не навсегда нас пересадила
Бромгексид_скумбрии: это точно зависит от того, засмеемся ли мы снова. Не могу дать гарантий, пока ты в этом помещении
Ракета_в_твоей_заднице: у меня уже жопа болит сидеть
Бромгексид_скумбрии: ракету вытащить не пробовал?
Ракета_в_твоей_заднице: умер от смеха, ага
Ракета_в_твоей_заднице: можно пойти в игровые автоматы, побить твой рекорд
Бромгексид_скумбрии: не, сегодня как-то не хочется.
Не то настроение
Ракета_в_твоей_заднице: а какое у тебя настроение?
Бромгексид_скумбрии: поесть бы сначала, а потом решим
Она не любила принимать решения на голодный желудок, считая, что умные мысли приходят к ней во время еды. Именно поэтому в столовой они всегда так много болтали, мимоходом поглощая съестное, до которого дотягивались.
Ракета_в_твоей_заднице: я всю неделю этого вечера ждал.
Еще тепло, и целые выходные впереди!
Бромгексид_скумбрии: иногда ожидание события приятнее, чем само событие. Меня с самого утра на ногах держит мысль о выходных. Кстати, какие у тебя на них планы?
Ракета_в_твоей_заднице: еще один риторический вопрос. Вообще-то я хотел провести их с тобой, как обычно
Бромгексид_скумбрии: просто уточняю
Ракета_в_твоей_заднице: постой, ты что-то задумала?
Девочка со странным ником ничего не ответила, отложив телефон в сторону экраном вниз. Переписываться в Сети быстро надоедало ей, она предпочитала живое общение, а не тыканье кнопок. Не удержавшись, девочка бросила взгляд по диагонали, в сторону русого затылка, хотя и знала, что это рискованно. Если их взгляды сейчас зацепятся, вероятность сорвать урок и быть выгнанными из класса критически возрастала. Подмигнув честным голубым глазам, девочка сдержанно отвернулась и стала смотреть перед собой, дабы насладиться моментом и неосознанно впитать происходящее до последнего звука и образа.
Нынешняя дислокация, к несчастью горгульи, была явным преимуществом, если опустить потерю напарника (к счастью, телефоны у них не отняли, и он оставался на связи). Отсюда весь класс был как на ладони, и в то же время сохранялась приятная дистанция от учителя. Если вести себя, как все, можно долгое время не привлекать внимания и заниматься своими делами.
Сегодня было такое настроение, что переписываться ни с кем, кроме Отто, не хотелось, поэтому она игнорировала столбики непрочитанных сообщений и несколько запросов в друзья.
Мессенджер «5О2» (официально «файв-о-ту», но все называли его просто «пятьсот два»)7[7] стал популярным пару месяцев назад. Если твой телефон его поддерживал, то ты был «в теме». Говорили, что его разработал какой-то юный самоучка из Уотербери, якобы в их школе даже кто-то знал его лично, но правда это или новая легенда, которые тут очень любили выдумывать и рассказывать, доподлинно никто не знал.
Нина вздохнула, поставила локти на парту, а подбородок водрузила на раскрытые ракушкой ладони с грязными ногтями и кое-где облезшей от химикатов кожей (меньше надо лазить где попало, – тщетно ругалась мама, и близко не зная, в каких именно местах бывает ее дочь). Хотелось прикрыть глаза, но учитель заметит.
В классе было таинственно тихо. Яично-рыжие полотнища позднего августовского солнца вклинивались в помещение через высокие узкие окна. Стекло отбрасывало красивые блики, словно калейдоскоп. В столбах мягкого теплого света ленивым планктоном блуждали пылинки. Каждая из них «фосфоресцировала» оранжевым, словно бы тлела на лету.
Нина подумала о том, что среди этих невесомых, подсвеченных солнцем частиц плавает не только микромусор, но и кусочки отмершей кожи всех, кто на этой неделе побывал в этом классе. Эта мысль позабавила ее, вызвав ассоциацию с космической пылью, формирующей целые галактики. Она решила, что нужно непременно развить свою идею в полноценную теорию (как люди могут быть связаны, даже не зная друг друга, и общаться с помощью оставленного повсюду биоматериала!) и поделиться ею с Отто на выходных.
Широкие плоские лучи, достигая середины помещения, мягко рассеивались, как будто слабели, проникая через стекло, и у третьего ряда уже обрывались, поэтому там было слегка темнее, чем на первых двух, где солнце выхватывало и румянило волосы, уши, шеи и плечи учеников. Очарованная поэзией света, плавающих в нем пылинок, скрипящего мела и душевного покоя, внезапно Нина почувствовала, что за ней наблюдают (как будто покалывание на щеке), и повернула голову «на два часа».
Предчувствие не обмануло.
Со второй парты среднего ряда на нее взирало ангельски прекрасное существо, белокурое и изящное, словно сказочный эльф. Проникающий свет золотил кудрявые волосы, а большие глаза и вовсе сделал прозрачными, выбелил до двух точек зрачков. От этого было не по себе, но Нина не отвела взгляда. Она ее не боялась. Вскоре девочка, сжав пухлые губки, с подчеркнутым безразличием отвернулась от нее и бросила быстрый взгляд на брата. Отто ничего не заметил или сделал вид, что не заметил. По части игнорирования сестры он достиг таких высот, что мог бы уже давать мастер-классы. Нина старалась не брать это в голову.
Если долго думать о том, как к ней относится Ханна, начинает пульсировать переносица, следом появляется ломота в висках, не предвещающая ничего хорошего. Нине почему-то казалось, что эти болевые ощущения – эхо старой травмы, но какой именно? По голове она получала столько раз, что и не счесть.
Встряхнув головой, чтобы избавиться от въевшегося в кожу враждебного взгляда, Нина осматривала второй ряд и заметила ботаника Итана в странной позе. Самый умный мальчик класса, а может, и всей параллели, опасно откинувшись на стуле, держался пальцами за край парты для равновесия и так покачивался, о чем-то глубоко задумавшись. Рот его при этом был уморительно приоткрыт, а глазные яблоки дублировались толстыми линзами очков. Как будто выходили из орбит, как в мультиках. Это ее развеселило. Но, похоже, никто, кроме нее, внимания на Итана не обращал. Сей факт надо было срочно исправить.
Нина схватила телефон, чтобы написать Отто, но он, словно почувствовав ее ментальный призыв, резко обернулся сам. Заметив Итана, он сразу же громко засмеялся, позабыв, где находится. За ним расхохоталась Нина, а потом и весь класс. Не смеялся только Итан и миссис Смитерс. Первый не понимал, в чем дело, какую шутку упустил. Вторая, потеряв внимание аудитории гарантированно до конца урока, мгновенно пришла в ярость.
– Биллингсли! – резиново взвизгнула она, вынуждая всех замолкнуть, и подошла к третьему ряду. – Поведайте нам, что такого смешного вы увидели, если решили, что можете грубо нарушать школьную дисциплину?
Нина понимала, что каждое слово этой вредной женщины с губами жабы смешит Отто еще сильнее, и сама едва сдерживалась. Она спрятала голову, уткнувшись ею в лежащий на парте рюкзак и обхватив его руками, словно подушку безопасности для особо смешных случаев. Раскрыть при необходимости, опустить лицо, ждать – гласила инструкция.
Отто пытался извиниться, кашляя и давясь смехом. Нина этого не видела, но слышала отлично, а потому могла представить себе его лицо. Плечи ее затряслись. Наконец она не выдержала и хрюкнула. Так бывает, когда надолго задерживаешь дыхание, чтобы подавить смех, а потом резко набираешь воздух. По классу прокатились новые вспышки смеха, совершенно неконтролируемые.
Больше никто не сдерживался, хотя багровое лицо миссис Смитерс обещало им мучительную смерть. Но заразительный смех труднее всего остановить, ведь он не имеет объективной причины, которая может иссякнуть. Такой смех черпает энергию из самого себя и затихает только с окончанием кислорода.
Однако первым подошло к концу терпение миссис Смитерс. Нину и Отто выставили из класса, пообещав (скорее даже пригрозив!), что на ее уроках эти двое никогда не будут сидеть вместе. Смитерс вела, между тем, скучнейшие дисциплины: английский язык и литературу, а еще факультатив по развитию речи. Сидеть на них врозь было трагедией, но все еще оставался «5О2» и надежда, что телефоны у них не отнимут. Но все это ждало еще далеко, аж после выходных, а значит, сейчас не могло тревожить всерьез тех, кто живет сегодняшним днем.
Спешно покинув класс (ученики с их уходом полностью успокоились), Нина и Отто остановились в коридоре и поняли, что им резко перестало быть смешно. Хотя еще минуту назад они задыхались от смеха. Тут ими овладела какая-то странная меланхолия, но ни в коем случае не грусть и не чувство вины. Их выгоняли не в первый раз, именно вдвоем, всегда в неразрывной связке, к неудовольствию Ханны.
Они даже не стали обсуждать внезапную печаль, опустившуюся на плечи, словно прохладная шаль. Достаточно того, что она взаимна, а это и по глазам читалось. До конца урока оставалось порядка десяти минут, поэтому Нина и Отто отправились досиживать это время на входе в школу. Им показалось, что так будет честно – дождаться своих, а потом идти на все четыре стороны.
Это был последний урок последнего дня первой учебной недели после летних каникул. Они перешли в седьмой класс.
Без опаски испачкать одежду (такие страхи были просто глупыми при их увлечениях) приятели расположились прямо на нагретых бетонных ступеньках, вытянув ноги вперед. Шершавый материал как будто еще хранил тепло уходящего лета. Нину осенило:
– А если бы эти ступеньки были металлическими или стеклянными, или покрыты плиткой, нам было бы прохладно на них сидеть.
– Новый физик что-то такое рассказывал, – с готовностью щелкнул пальцами Отто, но тут же сник, – только я не помню.
Он единственный любил, когда его подруга умничала.
– Бетон пористый. Из-за скопления ячеек воздуха ему проще сохранить температуру. Металл, стекло или керамика слишком плотные и гладкие, чтобы удерживать тепло.
– И слишком скользкие. Зимой по этой лестнице было бы невозможно спускаться.
– Даже если засыпать песком, никакого сцепления.
Они помолчали.
– Ты подумала о том же, о чем и я?
Нина несколько секунд смотрела ему в глаза, потом ее озарило еще раз. Она погладила стертую и закругленную тысячами ног плоскую ступеньку, одну из пятнадцати. На ладони осталась пыль, но это ее не волновало.
– Так вот как нам избежать нагревания.
Она имела в виду своеобразный и почти бессмысленный механизм, который они с Отто собирали в гараже ее отца из всего, что под руку попадется. В поисках новых деталей они посещали самые разные места, запрещенные, вообще-то, к посещениям, особенно детьми. Так они убивали время, воображая себя инженерами.
– Ну и кретины мы с тобой. Физику надо учить сначала.
– Но где мы найдем металлические шарики?
– Или стеклянные.
– Главное не пластиковые.
Они улыбнулись друг другу, потому что знали ответ. Выходные обещали быть авантюрными. Однако обсуждение зарождающегося плана оставили на потом: на территории школы небезопасно говорить о вещах, с которыми они привыкли иметь дело.
За несколько секунд до официального звонка с урока мимо них вихрем пронесся Алан Кейн – глаза, уши и прочие органы чувств класса, если не всей школы. Этот пятнистый мальчик всегда все знал, даже то, чего знать никак не мог. Не успели они задаться вопросом, неужели Смитерс отпустила их пораньше (какое великодушие), Алан был уже слишком далеко, чтобы спрашивать. Топал в своих коротких зеленых шортах, деловито придерживая лямки рюкзачка на худых плечиках, и вертел головой из стороны в сторону.
Он всегда появлялся и исчезал с нечеловеческой быстротой. Особенно появлялся – везде, где его присутствие было нежелательным. Кейна не раз уже зазывали в школьную газету, но он отказывался, сохраняя независимость, и отшучивался, что представляет средство массовой информации в одном лице, и никогда не будет иначе.
Потихоньку стали спускаться и остальные, в том числе ребята из параллели. Кто-то хлопал Нину или Отто по спине, сочувственно улыбаясь, а кто-то называл придурками, и то и другое было обычным делом. Учащиеся спешили разойтись по домам, чтобы вкусить вечер пятницы.
Нина собиралась подняться на ноги, чтобы кое-кому отвесить пинка по старой традиции, как вдруг ее рюкзак издал хлопок и отлетел на пару ярдов. Она не успела понять, что произошло, но шестым чувством ощутила угрозу. За мгновение, пока она поднимала голову, отползая вбок по ступенькам, словно краб (вдруг собирались ударить еще раз?), в уме пронеслись приемы самообороны, которым ее успели обучить, в том числе из положения сидя.
Сердце замолотило, разгоняя адреналин. Вхолостую. Это была всего лишь Ханна. Белокурый ангел с перекошенным от презрения личиком остановился на расстоянии вытянутой руки, а лучше сказать – ноги. Она даже не пыталась изобразить сожаление. Только смотрела сверху вниз, вкушая кратковременный эффект своей пакости. У Нины заболела переносица.
Молча поднявшись, Отто пошел поднимать рюкзак. Подняв, аккуратно отряхнул от пыли. Никакие слова в защиту Нины не могли ранить Ханну так же, как действия, которые брат совершал ради подруги. Они знали это, все трое. К тому же, как показывала практика, слова не имели влияния.
– Вот, держи, Нина.
Отто помог ей подняться и вручил рюкзак, не глядя на сестру. Та молчала, сверля глазами средоточие своей неприязни.
– Надеюсь, там не было ничего хрупкого.
– Самое хрупкое, что у меня есть, это самолюбие твоей сестры, – ответила она тихо, отвернувшись от Ханны, но все же надеясь, что та услышит.
Отто изменился в лице. Раньше Нина никогда не поддавалась на провокации Ханны, упрямо бойкотируя ее стремление разжечь конфликт. Сейчас, всего одной фразой, она признала конфронтацию, которую игнорировала много лет.
Ханна тоже удивилась, но неприятно. Розовым насекомым трепыхнулась ее верхняя губа, над которой, в носовой складке, пряталась единственная черточка, способная изуродовать ее лицо – шрам от ветряной оспы, тяжело перенесенной в десять лет. Никто не поведал ей, что те два месяца, когда она провалялась дома, стали золотым временем для дружбы Нины и Отто. Чтобы сказать такое, нужно ненавидеть от всего сердца, но чтобы подумать об этом, достаточно уметь думать.
– Что ты сказала, Нина?
Невинный облик Ханны оставался на ней ровно до момента, пока она не открывала рот. А затем трескался и осыпался, как отмершая кожа, как ненужный маскарад.
– Чтобы ты не трогала, на хрен, мои вещи, – ответила Нина с угрожающей сдержанностью. Ее тело напряглось.
Отто смотрел на нее расширенными глазами, его сестра тоже опешила и не сумела это скрыть. Она не ожидала отпора. Кто угодно мог быть уверен, что навлечет на себя агрессию Нины, если заденет ее (ведь она у нас такая сорвиголова!), но только не Ханна. Ханну она не смела трогать, потому что дружит с Отто. А он любил сестру, несмотря ни на что, Нина лучше всех об этом знала.
– Теперь ты меня услышала, стерва? – Нина шагнула в ее сторону, держа рюкзак на груди, как будто собиралась бросить его или использовать как бронежилет, и Ханна неосознанно сделала шажок назад. – Мое терпение подошло к концу.
Не каждый ребенок тринадцати лет может сказать подобное однокласснику, который его задирает. Подростков постарше это тоже касается. Но Нина не боялась никого и ничего, такое о ней складывалось впечатление, и могла себе позволить быть дерзкой, отчего зачастую сама же и страдала.
За несколько лет в результате определенных происшествий у Нины сложилась особая репутация. Ее предпочитали не выводить из себя и в целом не провоцировать, точно так же относятся к военным с контузией. А началось все с той злополучной вылазки на стройку, окончившейся пробитой ногой и кровавой кроссовкой, которую увидел и подержал в руках, наверное, каждый ученик средней и старшей школы Мидлбери. Ни для кого не было секретом, что на раздражитель Нина могла отреагировать неадекватно, слишком бурно или агрессивно. Поэтому, если начинался спор или иного вида противостояние, старались не перегибать палку.
Особенно это касалось учеников. К Нине они относились с настороженным дружелюбием, никогда не зная, чего от нее ожидать в следующий момент – сальто или удар под дых. Изгоем для своих она не была, зато потенциальной мишенью для издевательств, которые так любят практиковать дети их возраста, перестала быть навсегда. Никто не захочет терроризировать человека, который иногда ведет себя как псих, к тому же посещает уроки самообороны. Эти факторы отваживали от нее школьных хулиганов вместе с теми, кто хотел ими казаться, самоутверждаясь за счет слабых.
Некоторые учителя считали Нину довольно смышленой, но ленивой; некоторые ученики – довольно смешной, хоть и опасной. И те и другие соблюдали дистанцию. Кроме Ханны. Она Нину ненавидела, поэтому не боялась. Или ей так казалось до сегодняшнего дня.
Пауза затянулась. У Нины раскалывалась голова. Как будто пусто́ты под переносицей и носовые пазухи залили жидким пульсирующим металлом. Тупая боль заставляла пухнуть глаза. Девочка осознавала, что в таком состоянии способна ударить – сильно, наотмашь, неважно кого – и остановить себя не могла. Отто каким-то образом понял это, уловил волновое излучение, как всегда. Он взял ее за локоть, но тянуть пока не стал.
– Нина, идем. Конфликт исчерпан. Правда, Ханна?
– Я это запомню. Не сейчас, но ты за свои слова поплатишься.
– Откуда столько злобы?
– Тебе ли это спрашивать, братец? Идем домой.
– Я не пойду.
– Опять будешь с этой где-то шляться? – Девочка небрежно кивнула на Нину, словно на мешок с мусором, на всякий случай сделав еще шаг назад. Нина опустила рюкзак, затем набросила на плечи. Она больше не смотрела в сторону оппонента.
– Не твое дело.
– Я расскажу отцу, что вы опять куда-то полезли, и он тебя отлупит. Забыл, что тебе запретили?
– Сначала докажи, что мы пошли куда-то, куда нельзя. А хотя, знаешь, валяй. Если ты так любишь меня, что жаждешь моих страданий, если считаешь, что твое поведение заставит меня ценить и уважать тебя или изменит мое отношение к единственному другу, то валяй. Не знаю, на что ты надеешься. Я считал тебя умнее.
– Да ты меня никогда и не любил. – Голос Ханны треснул и разошелся, как непрочный лед под ногами.
Девочка сжала губы, ее резные бровки дрогнули. Отто ничего не ответил, и это обидело больше всего. Не стал спорить, хотя мог бы. Ханна отвернулась, шумно выдохнула и зашагала прочь, держа за ручку квадратный красный портфель с жирафами. Такая обычная девочка со спины.
Легко обманываясь нежным обликом и амплуа божьего одуванчика, мальчики уже бегали за ее складной фигурой, роскошными волосами, мягкой сияющей кожей, не знающей прыщей, большими светлыми глазами и милейшими ямочками на щеках. Иногда Нину посещала странная мысль: будь она парнем, тоже бегала бы за Ханной. Без сомнений.
* * *
Некоторое время они стояли, глядя ей вслед. Нина думала: зря Алан так рано убежал, ему бы эта сцена понравилась. Он бы досмотрел ее, не вмешиваясь, как профессиональный документалист, может, даже попробовал бы записать происходящее в блокнот, который у него всегда при себе. Потом ходил бы и продавал информацию тем, кто больше за нее предложит. У этого парня глаз наметан на сенсации и конфликты. Акула. Есть в Мидлбери одна контора с похожими принципами…
Отто пожал плечами, будто извиняясь за поведение сестры. Хотя ему как раз извиняться не следовало. Он и так делал все, чтобы ее приструнить. Переглянувшись, друзья, не сговариваясь, двинули в противоположную сторону – к фургончику-закусочной в квартале от школы, где продавали самые вкусные (на их нескромный вкус) хот-доги. На большой перемене многие бегали туда подкрепиться, игнорируя местную столовую или успевая поесть и там и там. Нина и Отто были как раз из таких.
Хозяин фургончика, он же и повар, и продавец (и водитель – подумала Нина) отлично знал этих двоих и их гастрономические привычки. Мальчик всегда брал самое острое (побольше горчицы, каперсов, халапеньо) и просил добавить картошки; девочка всегда брала хот-дог с двойной порцией сосиски и просила положить побольше кетчупа и карамелизованного лука (видимо, ей нравились нестандартные вкусовые сочетания).
Газировку они брали редко, очень странно, что она им не слишком нравилась. Поэтому владелец заведения в качестве исключения делал им чай или кофе в картонных стаканах для содовой. Он считал, что дети могут есть фастфуд, если хотят, главное – не делать это всухомятку. Школьники, составляющие восемьдесят процентов его клиентуры, ничего не имели против такой политики. А Нина и Отто брали себе сразу по два стакана. Еда и напитки исчезали в них, как материя в черных дырах.
Стэн, худощавый усатый мужчина в красном фартуке и желтом чепце, рад был снова встретить своих любимчиков, хоть и видел их несколько часов назад на большой обеденной перемене. Дружба и аппетиты Нины и Отто, крепнущие из года в год, вызывали в нем умиление. Он вспоминал себя в их годы и грустно вздыхал.
Одноклассники заказали как обычно, а пока ожидали заказ под тентовым козырьком, общались со Стэном о первой учебной неделе. Вот так спокойно поговорить без лишних ушей у них получалось только после уроков, когда не было галдящей голодной очереди, и Стэну не приходилось отращивать себе еще пару рук, как у Шивы из Мортал Комбат, чтобы успеть всех обслужить.
Выдав заказ и сдачу, мужчина пожелал им успехов, и не только в учебе, ведь на ней свет клином не сходится. Важнейшим его достоинством, кроме вкусной еды, была ненавязчивость. С ним всегда было легко как пообщаться, так и попрощаться.
Не успели друзья добрести до импровизированного фудкорта, если можно так назвать два круглых столика на высокой металлической ножке, торчащие из асфальта двумя незабитыми гвоздями, как Отто уже пролил на себя горчицу. Пришлось идти за новой порцией салфеток, пока вещество не въелось глубже в ткань. Повезло, что он был в своем любимом желтом худи, и чуть более желтое пятно на груди выглядело не так удручающе. При желании можно было сделать вид, что его там вообще нет.
Отто забыл, что испачкался, едва приступил к трапезе, во время которой снова вел себя неосторожно. Нина не отставала. Ели они быстро, в перерывах между укусами успевая только мычать, общаясь на языке взглядов и междометий. Подкрепившись, Нина и Отто мгновенно преисполнились энергией и хорошим настроением на оставшийся вечер. Мусор они выбросили в высокую узкую коробку под своим столиком, затем помахали своему кормильцу. Стэн, как всегда, сказал им приходить в любое время, они, как всегда, пообещали обязательно прийти. Обе стороны знали, что так оно и будет еще много лет.
Облизываясь и вытирая плечом рот (хотелось, чтобы он стал совсем сухим), ребята побрели дальше. После фургона Стэна они могли пойти только в одном направлении и подсознательно следовали ему без лишних слов. Их влекло туда непреодолимой силой сытости и расслабленности, а они с готовностью подчинялись. Может, дело в том, что после еды непременно хочется присесть, и мозг начинает искать варианты. Его поиск ширится подобно эхолокации и вскоре нащупывает подходящее место в пятнадцати минутах пешком. Поэтому, покидая фудкорт, они всякий раз держались одного курса, который не нужно было обсуждать (если не требовалось вернуться на уроки).
Это было их секретное убежище. Они никогда не брали с собой кого-то еще, когда шли на пустырь. Конечно, их интересовал не весь пустырь, а тот его край, где стояли обугленные бочки для сжигания мусора (такие высокие, что в прошлом году, обнаружив их, они еще не дотягивались, чтобы заглянуть внутрь) и пара пестрых, полусгнивших кресел, неизвестно кем притащенных сюда, как на свалку.
Эти кресла, стоя под открытым небом и многократно попадая под ливни, теперь всегда были немного сырыми, даже в сухую летнюю погоду, да и пахли прямо сказать не орхидеями. Но это был их собственный уют, какой могла предоставить улица, и детям нравился этот полудикий комфорт вдали от дома. Сидя здесь, можно было представить себя бездомными, которые разводят огонь и греют над ржавой бочкой руки в дырявых вязаных перчатках или жарят водосточных крыс на палке, размышляя, где бы им сегодня заночевать. Весело прикидываться кем-то другим, зная, что дом у тебя все-таки есть, да и еда тоже.
Наверное, многим детям нравится имитировать домашнюю обстановку вне дома. Они строят шалаши или домики на дереве и так впервые обретают мнимую независимость и власть над своей жизнью. А это важно, когда начинаешь взрослеть.
Солнце стояло еще достаточно высоко. По пути в заветное место Нина и Отто обсуждали насущные школьные дела: новый предмет и интересного учителя физики, драку между пятиклашками, новость о том, что родители Меган разводятся, поэтому она сегодня не пришла в школу, а также свежесть горошка в столовой, и гуманно ли его подавать вместе с рыбой… Но чем дальше они уходили от школы, тем быстрее иссякали разговоры, связанные с нею. И на первый план выдвигалась вторая жизнь и ее проблемы, что есть в наличии у любого ученика.
Вторая жизнь Нины и Отто по их собственному предпочтению была полна приключений, опасностей и авантюр, зависаний в гараже с каким-нибудь хламом, соревнований в игровых автоматах, посещения безлюдных и заброшенных мест, поиска и сдачи металлолома (в случае, если он не мог пригодиться в гараже). При всей разнице характеров двое подростков не могли представить себе внешкольный досуг друг без друга. Планировать его порой бывало веселее, чем исполнять.
Достигнув пункта назначения, Нина и Отто сбросили с плеч рюкзаки и с удовольствием плюхнулись в кресла, выставленные рядом с бочками, словно в гостиной у камина. Кресла отозвались влажным хлюпаньем где-то в прогнивших недрах, но друзья не обратили внимания. Смена положения принесла такое блаженство, что не имело значения, на чем они сидят. Все-таки первая учебная неделя утомила их. После каникул ко всему этому надо еще привыкнуть.
Они молчали некоторое время, затем Отто достал красивую матово-черную зажигалку. Он нашел ее на улице еще зимой и с тех пор носил с собой всюду. В бочке с прошлого раза не накопилось ничего существенного для костра, поэтому топливо в виде мусора, веток и деревяшек пришлось собирать по местности. Чтобы дольше горело, пришлось отломить от одного из кресел плоскую деревянную рейку с днища.
– Мы его так когда-нибудь полностью разберем, – заметил Отто.
– В следующий раз надо что-то принести с собой, – ответила Нина.
Она каждый раз это говорила, и каждый раз они забывали об этом, когда шли сюда.
Наблюдая за огнем и дымом, исходящими от закоптившейся внутри и снаружи жестяной бочки, на фоне которой небо за далеким подлеском медленно готовилось к закату, обсуждать школьные дела совершенно не хотелось. Благо им было о чем пообщаться, кроме учебы и прилагающегося к ней микромира. Обозначилась необходимость посетить промзону, которая, если верить картам, начиналась на востоке, аккурат за водонапорной башней (к сожалению, хорошо охраняемой) и поискать, чем бы там поживиться. Причем осуществить эту вылазку нужно непременно в ближайшее время, пока не начались вечерние холода и темнеет еще не так быстро. Это всегда очень мешает.
Мысль, что на неизведанной территории найдется что-нибудь нужное для гаражных посиделок, или просто что-то любопытное, чего они не находили прежде, грела так же приятно, как тепло, сухими волнами исходящее от бочки и ощутимое вытянутыми ногами. А от мысли, что найденное, даже если окажется для них бесполезным, можно выгодно обменять, лишь намекнув, откуда оно, Отто заерзал в своем кресле. Кресло жалобно скрипело.
Вообще здесь, на отшибе, вдали от жилых кварталов, шума людей и машин, все звуки казались другими. Как будто извлеченными из вакуума, в котором звучать не могли. Шуршание одежды, шелест редкой травы, трение подошвы о гравий и битый асфальт, покрытый трещинами, как после бомбежки, потрескивание горящих веточек и бумаги, собственное дыхание и шевеление. Казалось, что даже языки пламени издают собственный звук горения, подергиваясь в воздухе, и слушать его было приятно. Как будто в этом отдаленном кусочке Мидлбери – их личная гостиная с уютным камином, сидя у которого можно привести мысли в порядок, обсудить насущные темы и помолчать.
Нигде они не чувствовали себя так, как здесь.
Нина даже забыла про выходку Ханны, даже о существовании ее забыла, как и Отто. Сейчас они думали только о том, как славно сидеть где-то вместе вечером пятницы и строить планы на выходные. Жаль, что огонь в этой бочке не может гореть до утра, да и дома начнут волноваться. В запасе еще пара часов, пока не начнет по-настоящему темнеть.
Они не боялись гулять по темноте, хотя родители этих чувств не разделяли. Во-первых, Мидлбери был крошечным городом с небольшим населением, из тех, где жизнь стоит на месте и надо постараться, чтобы найти неприятности. Во-вторых, даже если им вдруг будет угрожать опасность, оба носят с собой перцовые баллончики после того случая.
Отец Нины показал, как правильно ими пользоваться, и разрешил применять против человека в случае реальной угрозы. Таких угроз ребята пока не встречали, потому что ошивались в основном по безлюдным местам. Ну, кроме того случая, после которого Нину отдали на самооборону. И кстати, в-третьих, Нина ходила на самооборону, так что оба могли за себя постоять. Правда, никто не спешил нападать на них там, куда они ходили. Шанс нарваться на драку в школе был гораздо выше.
Нина смотрела на огонь, а Отто – на огонь и иногда на нее. Он не мог знать, о чем подруга думает, но здорово было даже помолчать вместе. Последний месяц до начала учебы они провели врозь и ужасно друг по другу соскучились. Было хорошо снова оказаться вместе, в неразлучном и уже слегка легендарном дуэте.
Иногда их парочка напоминала Отто двух лучших друзей из мультика, который они любили смотреть, валяясь дома у Нины или у него (редко им было настолько нечем заняться, что они мирно смотрели телевизор) – «Сорвиголова Кик Бутовски». Собственно, герой, в честь которого мультик и назвали, был безумным трюкачом с отключенным инстинктом самосохранения; он никогда не сидел на месте, ввязывался в авантюры, презирал скуку и повседневность и постоянно рисковал, чтобы исключить их из своей жизни.
Кик Бутовски – это Нина, тут и думать долго не надо. По сюжету у Кика есть верный друг по имени Гюнтер. Более рассудительный и здравомыслящий, он под влиянием запредельной харизмы товарища готов на разные безумства. Отто проводил между собой и персонажем мысленное равенство, и особенно забавным казалось, что Гюнтер тоже русоволосый и полноватый.
Взрывное бешенство Кика и сдержанная осторожность Гюнтера разумно уравновешивали друг друга, не мешая дружить. Если первый замышлял нечто опасное и невыполнимое, второй действовал подобно предохранителю и придумывал, как исполнить идею друга с наименьшими потерями (в частности, для самого друга).
А еще родители Гюнтера часто бывали против, чтобы их сын общался с сорвиголовой из-за риска для жизни и дурного влияния (еще неизвестно, что хуже). Это тоже до смешного напоминало реальность. И если родители Отто ворчали время от времени, а после вскрывшихся похождений устраивали ему взбучку с промывкой мозгов, но в целом (в спокойное время) нормально принимали Нину, допуская ее присутствие в их доме (не так часто, как сам Отто бывал у нее), то главным противником их союза была сестра-близнец Ханна.
Невзлюбив Нину за факт ее существования, она годами делала все, чтобы разрушить свои отношения с братом и укрепить ненавистную дружбу. Причем преследовала как раз обратные цели, но получалось именно так. Нина никогда не причиняла ей зла. Достаточно оказалось того, что однажды она подружилась с ее братцем.
К тринадцати Ханна более-менее смирилась со своим положением, но шпынять Нину не прекратила, это случалось уже по инерции.
Ирония заключалась в том, что у Нины не было ни братьев, ни сестер, а у Отто была, но не та, какую он хотел бы. Ханна не понимала его взгляды и юмор, не хотела играть в его игры, доносила родителям обо всем и вообще была мелким эгоцентричным диктатором в теле кукольного ангелочка. Отто любил ее весьма приглушенно, по соображениям кровного родства, но время с ней проводить отказывался.
Чем взрослее он становился, тем правдивее звучала мысль, что его сестре нужен не брат и не друг, а личный раб, которым она будет манипулировать. Ханна нуждалась в подчиненном, словно особа голубых кровей. Между тем мама всегда ставила ее в пример, а это раздражало. Потом появилась Нина – озорная, странная и непредсказуемая, а еще очень сильная и храбрая. Их родители где-то познакомились, когда они были совсем мелюзгой, и стали брать детей с собой на совместные посиделки.
Общаясь с Ниной, Отто впервые узнал, что такое настоящая дружба. Ханна быстро заметила, что братец часто спрашивает о новой девочке и стремится провести с ней время. Заметили и взрослые. Тогда Ханна начала пакостить сопернице в отместку за украденное внимание. Это было особенно заметно, когда поначалу родители заставляли Нину и Отто принять сестру в компанию, играть вместе, не отворачиваться. Слушаясь взрослых, они старались изо всех сил. Но каждая попытка оборачивалась ссорой, которую провоцировал невыносимый характер маленькой собственницы.
Со временем на тщетные попытки объединить троицу в дружный коллектив закрыли глаза, но Отто не смог простить сестре ее поведение. Постоянные нападки на Нину, отличного, веселого друга, с которым он переживал столько позитивного опыта, отдаляли его от Ханны год за годом. А с Ниной, напротив, вели к полному взаимопониманию.
Подруга и сестра Отто, казалось, являли собой полярные противоположности, хотя были девочками одного возраста, из одного города, социального слоя и чем-то похожих семей, постоянно контактирующих друг с другом. Обычно при таком наборе общих факторов детям логичнее сдружиться. Но если копнуть немного глубже, эти две особы отличались куда сильнее, чем сходились. И ту и другую Отто знал хорошо (лучше, чем родители). Их интересы, взгляды, темпераменты, отношение к неудачам, привычки, мимика – ни в чем не совпадали.
Нина чаще всего казалась мальчиком в теле девочки, до того была понятная, простая, в доску своя. А Ханна – взрослой истеричкой в теле девочки (она во многом подражала матери, и с большим искусством). Поэтому общаться с Ниной, как и молчать, было непринужденно, а с Ханной невозможно было находиться в одной комнате, даже если от тебя ничего не требуется. Одно ее присутствие создавало невидимое напряжение, от которого становилось не по себе и хотелось сбежать.
Характеры Отто и Нины тоже не были идентичными. Но это никогда не мешало их взаимному притяжению. Их обоих влек зов приключений, которому они следовали плечом к плечу. Главным достоинством Нины в этом вопросе стало то, что она не добивалась дружбы с Отто. В отличие от Ханны, она ничего для этого специально не делала. Не заявляла на него права, не командовала им, то отталкивая, то приближая, не меняла свои интересы, притворяясь, чтобы ему понравиться, не старалась проводить с ним больше времени. Никаких искусственных усилителей. Ей достаточно было просто быть собой, чтобы это случилось. Собой, а не кем-то еще.
Отто рядом с нею тоже мог быть истинной версией себя. Без опаски, что его не примут, не поймут. В этом, как он чувствовал, и кроется счастье человека – отыскать того, рядом с кем не боишься быть настоящим.
Мальчик коротко взглянул на подругу. Она заметила и движением бровей спросила, что случилось. Используя мышцы лица, Отто без слов ответил, что ничего, и снова стал гипнотизировать пламя. Он вспомнил о том, что учудила сегодня его сестра. Пнуть рюкзак Нины… раньше она не заходила так далеко. Может, у нее что-то случилось? Может, она в отчаянии и пытается сказать об этом единственным привычным ей способом, перегибая палку? Привлекает внимание агрессией, когда на самом деле слаба.
Отто не мог представить, как заговорит с ней об этом. Да и не хотелось обсуждать дома сегодняшний случай. Общение с Ханной гарантировало только одну вещь – испорченное настроение. Ничего он не будет с ней обсуждать. И в душу лезть не станет, словно какой-нибудь психолог, это исключено. А если она сама попробует с ним заговорить про сегодняшнее, получит бойкот. Заслуженный.
Наверняка она уже донесла матери, что братца выгнали из класса за нарушение дисциплины. Даже странно, что мама еще не позвонила ему, чтобы наорать и загнать домой. Но первое, что он услышит дома, будет начинаться так: «Опять из-за твоей Нины…» Вместо многоточия в этом универсальном зачине может стоять любое продолжение в зависимости от контекста. Из уст мамы, всегда с одинаковой интонацией, эта фраза часто звучала в их доме. Ханна обычно воспринимала ее как поощрение, не упуская возможности подлить масла в огонь. Как будто добивалась, чтобы им запретили общаться.
