В тающем вечере два брата сидели около старого амбара и ощущали, как ароматы жареного мяса – стоило только вечернему ветру подуть – распространяются из кухни и раздражают их пустые желудки…
– Может, попросим покормить нас? – спросил Кирилл.
– Мама придёт и покормит нас. Потерпи, – ответил Георгий. Больше ему было нечего добавить.
Хозяйка дома была совершенно равнодушна к чужим детям, но время от времени на мальчишек она всё же краем глаза посматривала.
Георгий быстро взглянул на неё и, встретившись взглядом, виновато отвернулся. Женщина, откинув голову назад, уже вышла из кухни и, вытирая руки о фартук, шла по дорожке к амбару.
Кирилл передвинулся к старшему брату поближе.
– О нет, только не это… Нет-нет-нет… – причитал он.
Расстояние между женщиной и братьями сократилось.
– Ну, и где ваша мать? – с явным раздражением спросила та.
Кирилл, судя по голосу женщины, сделал вывод, что большую часть времени она не говорила, а лаяла, как сторожевой пёс.
– Мама на работе задерживается.
– Так я и поверила. Я что, по-вашему, только родилась? Подкинула она вас, а сама дёру дала.
Хозяйка неуклюже и лениво переваливалась с ноги на ногу, высокомерно подпирала кулаками бока. Вид у неё был тупой и слегка безумный.
Кирилл подумывал всплакнуть; его плечи и грудь подёргивались и немного дрожали.
– Мама скоро вернётся, честно! – выдавил он из себя.
Мальчик пристально смотрел на пугающе алчную женщину, которая всё зудила:
– Давайте выметайтесь отсюда оба!
Она жужжала, словно назойливая муха, и жужжания этого было не унять. То, что она пришла скандалить, жутко пугало Кирилла.
Тут к хозяйке дома подскочил Георгий:
– Нам нужно остаться здесь ещё на ночь и дождаться маму.
– Дожидайтесь, только платите.
– У нас нет денег, но завтра мы обязательно вам отдадим. Обещаем.
– Миленький мой, обещания не стоят выеденного яйца. Знаем. Проходили.
– Мы найдём деньги!
– И где же?
– Это наше дело. Если уговор, то мы остаёмся. А если нет, то мы уйдём, и вы вообще никаких денег не получите.
Нервное монотонное похмыкивание хозяйки раздражало Георгия:
– Ладно. Стул в амбар уберите, я же говорила посторонним ничего оттуда не брать.
Женщина таращила глаза. Голос её звучал всё противнее и противнее, становился чёрствым, бесчеловечным, превращался во что-то холодное и расчётливое, надоедливое, действующее на нервы. Братья Онисины были для этой женщины брошенными дворняжками, лишь мешающими ей.
«В эту самую минуту мы, одни, там, где нам не место», – подумал Кирилл, возвращая табуретку в амбар, заполненный хламом и мусором.
Позже ребята рассматривали в амбаре старые механизмы и сломанные лампы, пытаясь найти себе хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от холодной и серой реальности. Их мать с работы так и не вернулась. Некоторое время Георгий сидел, закрыв лицо руками, большими пальцами сжимая виски. Страх остаться одним с младшим братом, без матери и отца, не отступал.
Ночью он всё время думал, хотя ему казалось, что он спит. Отчасти Георгий понимал, что, скорее всего, проснувшись, он снова окажется в безвыходном положении, денег, чтобы заплатить за ночлег, не будет, а Кирилл останется голодным который день – последнее пугало сильнее всего.
Лицо юноши было несчастным и бледным, как у привидения, даже ночь не скрывала этой бледности. Он был загнан в ловушку, как дикий зверь, и не знал, что делать: сдаться беде без потерь или всё же разобраться в ситуации и выйти победителем, справившись с ударами рока?
Нет! Он потряс головой. Георгий не готов был плакать и даже всхлипывать не планировал. Никому ещё не приходилось видеть Георгия Онисина, шестнадцатилетнего парня, плачущим. Он, первенец отца, был твёрдым человеком с крепким юным телом и упрямым характером, без жалости к себе.
Под утро, когда его извилины заработали как следует, он, как назло, задремал. Кирилл тоже спал и видел во сне пианино. Он сидел за любимым инструментом на своём любимом стульчике, просматривая хорошо знакомые ноты. На какой-то миг даже во сне его пальцы активно поднимались и опускались, скользили в воздухе.
Свет утреннего солнца просачивался между досок – они податливо подчинялись золотым лучам и безжалостно демонстрировали уродство амбара. Кирилл потянулся и зевнул, мягко покачивая головой вправо-влево: сон уже почти оставил его.
Пока Георгий ждал, когда его брат проснётся, запутанный клубок его мыслей понемногу распутывался, исчезли уныние и паника. В действительности перед Георгием стоял лишь один вопрос, и Кирилл его озвучил:
– Что будем делать сегодня?
Бесконечно сидеть в амбаре, ничего не предпринимая, – не выход. Георгий решил, что в скором времени им нужны будут кров над головой, еда и что ответственность за всё это лежит на нём.
– Работу пойдём искать. Нам нужно деньги раздобыть.
То, что он – крепкий парень, ободряло Георгия. Он допускал, что им с младшим братом доверят хоть какую-то работу, пусть и тяжёлую.
Кирилл коснулся своей одежды и заметил, что она совсем сырая, к тому же ему тоже надоело сидеть без дела.
– Нам следует побыстрее уходить отсюда, пока вредная хозяйка не пришла, – констатировал маленький Онисин.
Они оба подошли к двери и, открыв её, увидели ясный солнечный свет, сулящий что-то новое и доброе. С растущим волнением они прошли по дорожке мимо крыльца; сердитого пса поблизости не оказалось, а быть может, он спал, утратив бдительность. Вынырнув на улицу через калитку, ребята соображали, что же делать дальше, и куда идти. Вариантов пока не было, и они решили брести куда глаза глядят.
Хозяйка дома, «гости» которого называли её Эльвирой, поднялась с кровати, оделась и медленно, колыхая тучными бёдрами, пробралась к выходу из комнаты. Затем она с минуту постояла у двери комнаты студентов, которые у неё квартировали, прислушиваясь, как кто-то из них то ли причитал, то ли уговаривал, то ли в чём-то обвинял другого. Предупредительно и строго она постучала в дверь жильцов: мол, пардон, но никто и ни за какие деньги не имеет права нарушать тишину и порядок в моём доме, чёрт бы вас побрал. Закутанная в несуразный халат, она вытащила из кармана тряпку, заменявшую ей носовой платок, высморкалась, обтёрла ею же губы и отправилась, тяжело дыша, в кухню.
Быть голодной для неё – страшное дело! Эльвира – по правде говоря, её настоящего имени никто не знал – бесцельно постояла у окна, всухомятку жуя пирог и строго посверкивая глазами в сторону амбара. А когда наконец дошла до него, он оказался пустым. Женщина обнаружила, что дети-подкидыши сбежали, и её губы тронула неприятная улыбка:
– Подонки. Ну, пусть только придут…
Город ещё толком не проснулся, а братья Онисины уже шарили по улицам в поисках работы. Ничего не найдя, направились к рынку.
– Зачем мы сюда пришли? – спросил Кирилл. – Толку ходить по рынку без денежек?
– Если нам повезёт, то здесь мы и найдём работу.
На маленького Онисина нахлынула волна мучительного голода: дикое физиологическое желание бросить в желудок хоть кусочек хлеба поднялось в нём огромной волной, голод выл в районе желудка и солнечного сплетения. На Георгия же накатывал не столько желание поесть, сколько проклятая тоска по дому, по прежним временам, когда ничто и никто не был в состоянии испортить их жизнь, и эту тоску, как и чувство голода, головокружения и тошноты, он был не в силах побороть.
По левую руку от ребят стояла палатка. С последней надеждой Георгий взглянул на ухмыляющегося то ли продавца, то ли хозяина в ней и молодых мужчин, которые бойко разговаривали, проворно загружая-выгружая-перетаскивая мешки с овощами. Капельки пота на их наморщенных лбах сверкали на солнце.
Пальцы старшего из братьев Онисиных постепенно сжимались в кулак победителя, и он подумал: «Авось сегодня наши дела пойдут в гору».
– Пойдём-ка, Кирилл, – сказал Георгий и взял младшего брата за руку. – Кажется, я знаю, где мы пригодимся.
В торговый день на рынке уже было полно народу: кто-то выстраивался в очередь за хлебом, кто-то – за свежей рыбой. А кому-то было плевать на товар – он пришёл узнать тут последние новости и сплетни. Человек из палатки стоял к братьям Онисиным спиной.
Кирилл задумчиво рассматривал грузчиков, которые за работой то и дело посмеивались над дурацкими шутками друг друга.
– Извините… – повисло в воздухе. – Вам ещё грузчики не требуются?
Георгий почувствовал настоятельную необходимость задать свой вопрос громко, не робея. Лицо Кирилла на миг стало непривычно взрослым, серьёзным и рассудительным.
Всё вокруг, казалось, умолкло, даже шорох листьев на ветках.
Старший из мужчин от голоса за спиной подскочил на месте, крутанулся и чуть не упал от удивления: перед ним стояли дети. У того, что постарше, яростно пульсировала венка на правом виске.
– Здравствуйте! – хрипло произнёс Георгий.
Безразличное и вялое выражение лица мужчины сменилось интересом:
– Здравствуйте, молодые люди. Вам что нужно?
– Вам нужны грузчики?! – выпалил Кирилл.
Глаза мужчины расширились:
– Нужны. Ну, и где эти грузчики-то?
– Мы здесь. То есть я, – Георгий указал на себя.
От такого ответа хозяин-продавец палатки не знал, то ли ему плакать, то ли смеяться. Обхватив ладонью подбородок, он отрицательно покачал головой:
– Нет. Маловаты вы ещё, парни. Подрастёте – приходите.
– И приспичило же им работать! – добавил один из грузчиков, почти осушив стакан с водой и выплеснув оставшиеся на дне капли за плечо.
Георгий был на взводе: только что вдребезги разбился один-единственный шанс устроиться хоть кем-то и хоть куда-нибудь, и осколки этого шанса ссыпались ему на голову, будто дикие абрикосы с дерева…
– Абрикосы? – исступлённо произнёс Георгий.
В глазах его потемнело.
– Например, мы можем набрать абрикосов и продать их, – рассуждая, предложил ему Кирилл. Он что-то лепетал и раньше, только старший брат не слушал.
– Где мы сейчас их наберём? – равнодушно произнёс Георгий.
Кирилл умолк. На его маленьком личике появилась гримаса разочарования.
– Даже не знаю, что нам делать, – вынужденно признался себе вслух Георгий.
Хуже того, из ларька, где продавали свежую выпечку, до голодных братьев долетали умопомрачительные ароматы сдобы и ванилина.
– Я есть хочу.
– И я. Бегемота бы проглотил.
Братья слышали, как люди около того ларька болтают, спорят, смеются – кто-то надрывно, кто-то – прикрывая рот рукой. Продавщица с головокружительной внешностью и отменным чувством юмора то и дело пыхтела за работой.
– Есть с картошкой? – спросил один мужчина, указав пальцем на румяный, с золотым бочком, пирожок на прилавке.
– Что? – переспросила продавщица. – А, с картошкой? Конечно. Вам сколько?
– Один, пожалуйста.
Другой мужчина лет пятидесяти, пробираясь из конца очереди в её начало, благодушно залепетал:
– Людочка, радость моя, и мне дай один с картошечкой.
Людмила улыбнулась и утвердительно кивнула. Мужчины оказались знакомыми, потому завязали разговор:
– Сан Саныч, здравствуй, увидел тебя в очереди.
– Здравствуй, Захар.
Продавщица уже подала им по горячему пирожку. Знакомые отошли в сторону: один из них держал двумя руками пирог, как будто успокаивался его теплом; другой чуть наклонил голову, откусил немного и причмокнул от удовольствия.
Глядя на этих мужчин, братья Онисины вдруг почувствовали незнакомую до этого зависть и боль, словно кто-то ударил под ложечку. Вслед за уколом зависти последовал следующий укол, от которого им сделалось не по себе, даже, можно сказать, страшно:
– Слыхал? – негромко начал Захар. – В полдень поезд уходит с заключёнными женщинами.
– Жён изменников Родины этапируют? – Сан Саныч заметно напрягся.
– Да. Говорят, там целый состав, – сказал Захар и с серьёзным видом положил руку на плечо товарища.
– Какой кошмар! – Сан Саныч перевёл испуганный взгляд с собеседника обратно на пирожок.
Захар вздохнул.
Два приятеля продолжили разговаривать тихими, сиплыми, шепчущими голосами.
– Ведут! Ведут! Ведут! – громко выговаривал, тяжело дыша, мальчуган, бегущий между рядов рынка.
Губы Георгия задрожали и посерели. Захар и Сан Саныч куда-то сразу улетучились. Продавцы испуганно переглядывались, вздрагивали, причитали. На минуту на рынке воцарилось молчание: всё замерло, всем было страшно. Гудок поезда разрезал эту зависшую над рынком тишину.
– Пойдём на вокзал, – коротко распорядился Георгий.
– Зачем? Что ты собрался там делать? – лицо Кирилла сделалось капризным.
На глазах братьев Онисиных все покидали свои места и бежали к вокзалу.
– Среди заключённых может быть и наша мама! – дрожа и задыхаясь, вскрикнул Георгий.
– Глупости! Что ей там делать? Не пойду я никуда!
Ноги Кирилла налились свинцом, он злился и этим жутко рассердил старшего брата: тот чувствовал, как волна раздражения накрывает его всё больше. Он уже хотел устроить братишке взбучку, хорошую трёпку за непослушание.
– Сказано – сделано! – Георгий, скрипнув зубами, строго обратился к брату.
– Нет! – взвизгнул тот.
– Замолчи!
В Георгии росла странная убеждённость, что сомневаться нет времени – на вокзал нужно лететь изо всех сил. Он подтолкнул Кирилла к выходу с рынка, и тот, поджав губы и опустив голову, впервые очень остро ощутил, что старшего брата сейчас действительно нужно слушаться.
К Онисиным, судорожно бегущим к перрону со скрипящим грузовым составом, присоединялось всё больше людей. Казалось, что вагоны, предназначенные для заключённых, пропитаны ненавистью и злой энергией: захочешь узнать, что кроется за железной занавеской, – и твои и без того ломающиеся суставы пронзит высоковольтный удар!
Конвойные браво маршировали, вереницей ведя перепуганных заключённых, похожих на марионеток. Одна из них споткнулась, растянулась на земле и застыла на месте.
– Давайте руку, – Светлана Матвеевна приблизилась и наклонилась к упавшей молодой женщине. Та протянула ей руку в ответ, заставив пальцы сомкнуться.
– Спасибо, – ответила женщина, вставая и испуганно дёргая головой в разные стороны, – ей казалось, или, может, ей внушили, что за ней наблюдают.
– Скажите, куда нас ведут? – спросила у неё Онисина. Она не была до конца уверена в том, что происходит.
– Милочка, ты разве не поняла? Умирать! – ужас, поселившийся в глотке женщины, наконец нашёл выход.
«Нет! Пожалуйста! Нет! Ради Андрюши! Ради моих детей!..» – скулило нутро Светланы Матвеевны, а голова отказывалась работать как надо.
– Как вас зовут? – спросила она у женщины.
– Сима. А тебя?
– Света.
Сквозь хаос и гул молодой конвоир, в душе которого зарождалось дурное настроение, сумел расслышать робкий разговор двух обездоленных женщин. Напрасно они сдружились, ведь их болтовня пришлась ему не по вкусу. Подойдя к ним и широко раскрыв глаза, конвойный, чувствуя неприязнь, крикнул так, что изо рта полетели брызги:
– Ну-ка, замолчали обе! Я кому сказал!
Дело было в том, что проявлять интерес друг к другу этапируемым строго воспрещалось. Сима с покрасневшими глазами и чёрными кругами под ними втянула голову в плечи и отскочила от Светланы Матвеевны. Онисина испуганно взглянула на подругу по несчастью.
Дальше Светлана Матвеевна шла, уперевшись обиженным взглядом в затылки идущих впереди. Как страшно колотилось её сердце! Живые изнутри и мёртвые снаружи, люди в колонне походили на восковые фигуры: бледные, жёлтые, истощённые, с пугающими лицами, впавшими, обезумевшими глазами, они пялились в одну точку.
Каждый вокзальный зевака считал своим долгом уставиться на вагоны, словно на лязгающие металлические гробы с живыми мертвецами внутри. А ходячие мертвецы терпеливо шли, словно на заклание. Горячие струйки страха текли в венах под коченеющей кожей каждого бесформенного, плохо различимого, тусклого силуэта, который был чьей-то матерью, дочерью, женой, сестрой…
Женщин группами останавливали у каждого вагона и разворачивали лицами к входу. Зрелище было страшным. Вооружённая охрана, сдерживая помешательство провожающих, сердито хмурилась, задирала носы, покрикивала, чтобы не думали делать пакостей.
Как несправедливо: дети Светланы Матвеевны изо всех сил бежали к своей матери, но ноги почему-то подводили их, словно какое-то невезение сдерживало, не позволяло им подбежать ближе. Примчавшись на перрон, Георгий и Кирилл в конечном итоге не сумели увидеть мать. Казалось, вероятность встречи улетучилась.
Сборище зевак и провожающих придавало всей этой картине странную неопределённость и горечь. Разумеется, Георгий считал, что если задуманное не бросать, а довести до конца, то всё у них обязательно получится. И он, ещё незрелый юноша, вдруг проявил взрослую реакцию – сумел растолкать людей и крикнуть во весь голос:
– Мама! Ма-ма! Мам!
Но звук его голоса не смог возвыситься над общим шумом и гулом и словно рассыпался на кусочки. Вокруг дышала и двигалась толпа. Георгий держал за руку брата железной хваткой. Кириллу было страшно в скопище людей, и страх его был жутким, леденящим маленькую душу, и казалось, что она вот-вот лопнет.
По-прежнему не сводя глаз с вагонов, Георгий в ярости продолжал звать мать, но вокруг, куда ни глянь, высились конвоиры и толпились чужие, холодные люди.
– Мы найдём её! – услышал он свой собственный отчаянный крик.
Отпустив руку, Георгий схватил брата за бока, вонзив ставшие свинцовыми пальцы в его хрупкое тельце, и не просто подсадил, а по-олимпийски подбросил его на фонарный столб.
– Лезь! – взвизгнул Георгий.
Он был уверен, что за каждой борьбой стоит торжество.
– Я не умею! Я никогда такого не делал! – судорожно втягивая воздух, всхлипывая и заикаясь, пискнул младший Онисин.
– Ухвати ногами столб и подтягивайся на руках! Ну же! Давай!
Потные руки Кирилла ощущали тяжесть собственного тела – его силы, казалось, уходят, и он соскальзывал со столба…
– Пожалуйста, Кирилл, смелее! Пожалуйста… – крик Георгия перешёл в мольбу.
Он робко, слабо, невнятно повторял одно и то же, продолжая подсаживать Кирилла. Раскаты голосов конвоиров звучали в ушах, пулями били в виски. Склонённые, беспокойные фигуры жён врагов народа поднимали лица – собственно, лиц уже не было, остались лишь чёрные тени, которые съели все черты, – умоляюще, жалобно, боязливо, но военизированная охрана монотонно и размеренно запускала их пачками в вагоны с отношением лишь чуть лучшим, чем к скоту.
Кириллу, чувствовавшему себя немощным и виноватым перед братом и мамой, пришлось резко повзрослеть, перешагнуть через свой страх. Заставив себя и абсолютно наплевав на то, как это выглядит со стороны, он, как чудовищно подвижная дрессированная обезьянка, вдруг потянулся-поскрёбся вверх по столбу. Должно быть, так проявилась его отчаянная любовь к матери.
Рукам стало больно, тело дрожало от пронзительного напряжения, из глаз текли обжигающие водопады слёз отчаяния и беспомощности. Сквозь пелену он выглядывал маму. Кирилл даже пытался махать ей, пока ещё не видимой: весь свой вес мальчик перекинул на левую руку, а правой разрывал воздух.
– Мама! Мама, где ты?! – в крике его чувствовалась обида, ведь нечестно поступает с ним судьба – оставляет сиротой в столь детском возрасте!
Но Светлана Матвеевна, полная страха и изумления, в эти мгновения смотрела в другую сторону. Минута – и в воздухе голубем летит зов. Ей послышалось, что где-то вновь разносится голос её младшенького, его крик: «Мама!» Но она решила, что это – резкое помутнение рассудка, что голос сына ей только кажется. Она не догадывалась, что ей необходимо было посмотреть вверх, а не вокруг. Охрипший Кирилл обращался уже не столько к матери, сколько к себе, прося не сдаваться, заставляя себя кричать что есть мочи. Там, на столбе, он смотрел на крыши вагонов, хотя на самом деле это они на него глядели – жадно поглощали лучи дневного солнца и накрывали собой загнанных людей. Впервые всего за несколько секунд ребёнок заметил, как эти уродливые и мрачные железные коробки похожи на тюрьмы.
Немного спустя Кирилл понял всё и ахнул: ненавистный поезд скоро отправится в путь. Последние заключённые, испытывая стыд и испуг, спотыкаясь, поднимались по ступенькам и пропадали во тьме вагона, бормоча себе под нос то ли молитвы, то ли проклятия. Светлана Матвеевна, страдальчески прикусив губы, вертела головой в разные стороны, не в состоянии поверить, что где-то среди всей этой суматохи к ней взывает её сын, но лица Кирилла она не отыскала. Её била дрожь, дыхание струйками текло наружу.
Георгий и Кирилл перестали понимать, как им поступить дальше. Им хотелось, чтобы все заключённые просто остались на перроне. Всем прощающимся это хотелось. Хотелось самого простого – не расставаться. Но на глазах всех оставшихся на платформе людей огромные грохочущие двери вагонов, вызывающих дурноту, закрылись. Светлана Онисина, как и все прочие заключённые, пропала в тёмном паршивом гробу на колёсах. Состав затрубил, а затем полетел вместе с ветром в никуда.
– Нечего тут смотреть… – выговорил мужчина, стоящий около Георгия.
– Вы знаете, куда поехал этот поезд? – поинтересовался у него юноша.
– В лагерь для жён изменников родины, в Акмолинск.
– А где это?
– Далеко, сынок. В Казахстане.
Страшное представление прошло, и толпа народа рассеялась. Тех, кто не прощался тут с родными, а был просто зевакой, охватило чувство облегчения и покоя, будто гора спала с плеч, и все страхи, кажется, прошли. А вот Георгий стоял на перроне, еле дыша и чуть не рыдая, ведь теперь они с братом, разлучённые с матерью, действительно оказались загнанными в угол.
– Слезай, Кирилл! Нам нужно идти! – крикнул Георгий брату.
– Нет! – плакал тот. – Мама уехала, бросила нас и больше не вернётся!
– Она не бросила нас! Она вернётся. Обещаю! – Георгий упёрся в младшего брата пронзительно пугающим взглядом.
– Ага… Я тебе не верю!
– Маме твоё поведение не понравилось бы! Слезай, я что-то тебе расскажу.
Кирилл, скользя вниз по столбу, стонал и причитал.
Георгий, даже не начав рассуждать, понимал, что теперь ему предстоит быть родителем: опекать, охранять, обеспечивать младшего брата. Старший Онисин размышлял: можно ли жить и радоваться жизни на воле и одновременно так её ненавидеть? Отец велел ему держать хвост морковкой, но как? Эта мысль беспокоила парня.
Кирилл, оказавшись внизу, присел на корточки и прикрыл глаза, начав снова горько рыдать. Успокоиться не получалось. Георгий опустился на колени и, сильно нервничая, попробовал обнять брата. Они оцепенели и потеряли на какое-то время рассудок. Казалось, горе хотело удержать ребят, всосать их в себя. Навсегда.
Потом старший Онисин обхватил руками белое, как живая маска ужаса, лицо брата, повернул к себе и, не сводя с него глаз, произнёс:
– Я позабочусь о тебе, клянусь. Мы вместе, и мы непременно что-то придумаем. Мы сможем.
Кирилл перевёл дух и задышал ровнее, не сводя умоляющих глаз с Георгия. Несчастный ребёнок с трудом поднялся и, вцепившись руками в пояс старшего брата, крепко его обнял.
Вот и всё.
Георгию нужно было сосредоточиться и вернуть себе спокойствие. Быть, как отец. Даже если он упадёт, то обязательно поднимется, каким бы трудным это ни было.
– Почему мама не предупредила, что уезжает? Она бросила нас? Да?
– Нет, – хрипло прошептал Георгий. Во рту у него пересохло. – Её заставили.
Он не признался Кириллу в своих опасениях, что, возможно, их мать заставили силой признаться в том, чего она не совершала. Говорить такое да и думать о страшном он себе запретил.
– Идём.
– Куда?
– Мы ведь так и не заработали денег на жильё.
Они направились к выходу с вокзала тем же путём, что и днём, когда бежали на перрон. Всё внимание Кирилла поглотила жажда воды и еды. Мгновение он молчал, глядя под ноги, загнанно дыша от спустившейся на город духоты. Она отрезала ему дальнейший путь.
– Я так пить хочу…
– И я, – машинально ответил Георгий.
Они минуту постояли, передохнули и снова пошли, пытаясь идти в прежнем ритме. Усталость выматывала. Кирилл рукой вытирал со лба пот и немного отставал от Георгия, как ни прибавлял ходу. Тот сильно спешил. Уже в сквере, недалеко от рынка, Кирилл позволил своим капризам вырваться на волю: он посмел захныкать, а прежде бледное его лицо теперь разрумянилось.
– За тобой не угнаться… Ноги болят. Понеси меня!
Георгий, находясь в апатии, сердито рыкнул:
– Нет. Я и сам уже устал. Потерпи. Пойдём-ка на вон ту скамью, видишь? Там и отдохнём.
Глядя на Георгия, Кирилл думал, что тот ещё что-то скажет. Но брат сохранял молчание. Задавать вопросы с пристрастием младший Онисин не намеревался. Обычная зона пеших прогулок с путаницей узеньких троп, гущей кустов и тенистых деревьев находилась в двадцати-тридцати шагах от ребят. Оказавшись там с побитым видом, они упали на скамью.
– Я голоден, – прошептал Кирилл с нотой истерии, опуская одну ногу со скамьи на землю.
Лицо Георгия напрягалось и выражало недовольство.
– Можешь помолчать? – он отозвался суровым тоном и с горячей настойчивостью смотрел в тот конец сквера, откуда доносилась весёлая музыка. Кирилл тоже прислушался и различил мелодии праздника и радостные возгласы детей. А Георгий вспомнил, что здесь неподалёку находится цирк, и вдруг идея словно влетела в голову Георгия и нарисовала там одну занимательную картину…
Глава третья. Цирк
Онисины разглядывали купол цирка – большой, забавный и странный колпак, под которым скрываются чудеса.
Кирилл сидел на скамье, болтая ногами и засунув руки в карманы штанов. Он позволил себе тихонько спросить у брата, что они будут делать дальше.
Георгий оживился:
– А хочешь в цирк?
Кирилл засиял:
– Хочу.
– Тогда вставай.
– Но денег-то у нас нет.
– Вставай, говорю.
Со вздохом надежды Кирилл слез с лавки и направился со старшим братом в сторону цирка. Очутившись у входа, они увидели администратора – пожилого мужчину с добрым лицом. Именно он был обладателем голоса, зазывающего посетителей, и именно он проверял билеты, загородив собою вход. С посетителями он вёл себя обходительно:
– Ваш билет? Поторопитесь, представление начнётся через десять минут! Хотите купить билет? Один – пятьдесят копеек, будьте добры.
Онисины ходили туда-сюда, не решаясь подойти к администратору.
– Давай попросим впустить нас без билета?
– Только внимание привлечём… – Георгий размышлял: – Должен же быть хоть какой-то шанс попасть на представление? И как бы этот шанс не прошляпить…
Попасть в цирк им было очень важно. Это было первой и главной причиной отправиться на поиски служебного входа, поскольку через центральный вход двигался основной поток народа. За какую-то долю минуты перед Онисиными появилась та самая табличка с надписью: «Служебный вход. Посторонним вход воспрещён». Ребята изо всех сил старались быть незаметными.
– Входи, только тихо, – скомандовал Георгий.
– Но нас могут заметить! – лицо Кирилла покраснело от стыда.
– Ты хочешь в цирк или нет?
