Все затаили дыхание. Кроме возмущённого донельзя продавца, который откуда ни возьмись наконец-то появился. Озлобленный, он подскочил к юному музыканту и начал стягивать его со стула, вцепившись мёртвой хваткой в рукав. Георгий подлетел к брату быстрее порыва ветра и, по-родительски его защищая, схватил Кирилла за другую руку. Тот оказался словно между двух огней.
– Едрёна вошь! Вы что делаете?! – захлёбывался возмущением продавец антиквариата.
– Товарищ, отпустите мальчишку. Мы хотели спросить разрешения сыграть, но никого рядом не было, – объяснял Георгий, притягивая к себе Кирилла.
– Ну вот и шли бы себе дальше! Ишь, устроили тут, понимаете ли, концерт! Кто вам разрешил хулиганить?
– Потапыч, ты совсем того? Отпусти мальчика! – одна из продавщиц вступила в словесную перепалку.
– Отпусти! – послышалось из толпы. На сей раз крикнул мужчина.
– Вам не понравилось? – спросил Кирилл сорвавшегося с цепи продавца.
– А ты вообще молчи! Тебе какая разница?
У него, низкорослого человека с клочком рыжих волос на голове, начали сдавать нервы. Продавец замахнулся на Кирилла, но его тут же остановил Георгий – в его руке пальцы мужчины аж щёлкнули.
Купленные яблоки рассыпались из авоськи и уже катились по земле – под ноги зрителям этой отвратительной сцены. Один из слушателей музыки Кирилла, человек, который пару минут назад пытался словами остановить рассерженного торговца антиквариатом, вышел из толпы и встал около Георгия.
– Что вы себе позволяете, уважаемый? – строго обратился он к продавцу.
– Идите своей дорогой, гражданин!
– Не имеете права поднимать руку на чужого ребёнка!
Георгий и Кирилл в защитнике внезапно узнали давнего друга семьи – Владимира Глебовича Василевского.
– Здрасьте, дядя Володя, – смущённо сказал Кирилл.
– Здравствуй, Кирилл. Отпустите, – обратился он к торгашу. – Я его знаю – это примерный мальчишка.
– Да я вижу, какой он примерный… – прогудел тот, но Кирилла всё же отпустил.
Одному богу известно, что случилось бы с яблоками, если бы Владимир Глебович не помог ребятам их собрать. При мысли о том, как малодушно и жестоко поступил когда-то с ними друг их отца, Георгию сделалось тошно. Но времени с тех пор прошло достаточно много, а с ним ушло и желание требовать объяснений его поступка…
– Слушайте, ребята, а давайте я куплю вам это пианино, – сказал мужчина.
– Спасибо, но не надо нам ничего покупать, – твёрдо ответил Георгий.
Но невозмутимый Владимир Глебович всё же зашагал к продавцу пианино. В бумажнике бывший друг семьи нащупал купюры и протянул торговцу:
– Отдашь за пятнадцать?
Но тот на деньги даже не взглянул:
– За пятнадцать не могу. Его цена – пятьдесят рублей.
– По-моему, Кирилл, нам пора идти, – сказал Георгий шёпотом, увлекая брата в сторону выхода.
– Чего ты? Он же нам сейчас пианино купит…
– Нам от этого человека ничего не нужно – это раз. Дальше: он прекрасно знает, что из квартиры нас выгнали, что нам даже спать нормально негде. Это два. Идём, говорю. Ничего он покупать не собирается. Разыгрывает комедию, да и только.
Георгий пошёл вперёд. Кирилл с лёгким недоумением поплёлся за старшим братом.
Шли они в сторону почтамта.
Там, выбрав отдельный стол, ребята осторожно положили на него авоську с яблоками, купили для будущей посылки ящик по размеру, взяли бланк отправки.
Кирилл, слегка повысив голос, взялся пересчитывать каждое яблоко прежде, чем отправить его в ящик:
– Двадцать два, двадцать три…
– Помолчи минутку. Ты меня сбиваешь, – велел Георгий.
– Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать шесть… – шёпотом считал Кирилл. Со счёту он сбиваться не хотел, иначе пришлось бы начинать заново.
Старший Онисин к тому времени уже закончил заполнять бланк и теперь нагнулся к брату поближе.
– Сколько всего? – спросил он.
– Тридцать! Ровно! – улыбаясь, ответил Кирилл.
Георгий удовлетворённо кивнул, медленно приклеил бланк на верх ящика, не забыв также прикрепить на внутреннюю сторону его крышки трёхрублёвую банкноту. Кирилл припал взглядом к деньгам. С опаской он спросил:
– Спятил? Стащат же!
– На это и расчёт, – твёрдо ответил Георгий.
– Да ты просто сошёл с ума! Отдай мне деньги!
Кирилл неуклюже потянулся к ящику, но рука брата его задержала:
– Успокойся. Нельзя себя так вести на людях.
Из глубины глаз Георгия поднималось холодное раздражение: младший брат, эта маленькая беспокойная козявка, ничего не понимал и лишь негодовал.
– К маме посылка не дойдёт, если в неё не положить деньги. Я специально сунул трёшку, чтобы её кто нужно забрал, а маме отдал яблоки.
– А если заберут и трёшку, и яблоки? – Кирилл не смог стерпеть, чтобы не задать очередной вопрос.
– Не спорь. Во всяком случае, я лучше знаю, что делаю. А то получится, как с курткой.
Конечно, Георгий Онисин был неглупым парнем и наверняка знал, что делал, но над замечанием брата о том, что у них могут украсть и деньги, и яблоки, всё же задумался.
– С какой курткой? – спросил Кирилл чуть погодя, широко распахнув глаза. Ему казалось, что брат нарочно говорил загадками.
– С такой курткой, – ответ Георгия оборвался у стойки отправления посылок.
Кирилла ждала очередная загадка, разгадку которой Георгий не поведал ему.
– Это же наши последние деньги… – ныл Кирилл.
– Довольно! – голос Георгия выдавал волнение. – У нас нет проблем с едой, у нас есть крыша над головой. А что же наши родители? В каких условиях они живут? Мы ведь не знаем. И уже три года от них не было писем.
Кирилл медленно и согласно кивнул.
Жара стояла не по сезону. Солнечный свет озарял всё пространство почтамта. Онисины отдали посылку и вышли на улицу. Им стало легче.
Глава пятая. Лагерь в Акмолинске
Невзрачный человечек с исступлённым выражением лица рылся в коробке – посылке, предназначенной, конечно же, не ему.
Он позволил своим хитрым и ушлым пальчикам вытащить из коробки зимние рейтузы, свитер, шапку, варежки и носки. Письмо контролёр лагерной почты оставил и даже попытался, движимый остатками совести, вернуть на место носки. Но не вернул. Забрал себе. Зло ведь поступает как: оно сжирает всё содержимое посылки и изрыгает это в отдельную коробку – для себя и для руководства.
Перед ним оказалась следующая передача. Работник так же, как и до этого, небрежно вскрыл коробку. Его жадные глаза пробежались по красивейшим яблокам, одно из них так и манило: «Откуси чуток». Схватив яблоко, мужчина заметил деньги – трёхрублёвую банкноту: она была новенькая и чистая – как говорится, внушающая радость. Мужчина осторожно оглянулся по сторонам, бросил яблоко к остальным, открепил от картонки деньги и сунул себе в карман.
Таким образом, посылка прошла контроль и благополучно дожидалась получателя. Через несколько минут кто-то постучал в дверь ногтем – так, как обычно скребётся мышь.
– Войдите! – рыкнул работник лагеря.
В дверях появилась Светлана Матвеевна. Она вела себя как обычно – спокойно и слегка несмело, будто новоприбывшая. Бледная и неподвижная, как статуя.
– Онисина Светлана Матвеевна? – спросил работник, похлопывая по коробке.
– Так точно, – отозвалась женщина. Голос её был звонким и чуть встревоженным. Она произнесла каждое слово вежливо. От неё по-прежнему веяло не лагерными манерами, а образованностью и интеллигентностью.
– Забирай посылку, – велели ей.
Передача от небрежного толчка подлетела прямо в руки женщины. С радостным вздохом она открыла коробку и увидела яблоки – небольшие, но душистые и спелые.
Работник лагеря не ожидал, что заключённая протянет ему яблоко – да ещё и то самое, что несколькими минутами ранее он хотел съесть. Мужчина не понял, издёвка это или шутка.
– Угоститесь, товарищ начальник. Смотрите, какая красота!
– Сама свои яблоки ешь. Свободна!
Онисина не удивилась и даже была готова к грубому ответу. По-другому с заключёнными здесь не разговаривали: в лагере о людях и обо всём человеческом давно забыли.
– Разрешите письмо детям написать? Они вон как стараются… – объяснила она.
– Не положено. Следующая!
– Что же… И на том спасибо, – сказала она, чуть смущённо улыбаясь.
Работник лагеря уставился на неё и вдруг почувствовал странную жалость. Но длилась она всего мгновение и ни каплей больше. Светлана Матвеевна взяла посылку, развернулась и с облегчением покинула помещение. В длинном коридоре лампочки в железных сетчатых плафонах потрескивали, напоминая маленьких светлячков в закрытых банках.
Она возвращалась в цех – находился он в дальней части лагеря и был оборудован швейными машинами. Кроме Светланы Матвеевны, в цеху трудилось множество женщин: тощие, полноватые, юные, зрелые, с тёмными волосами и белокурые – заключённые с тяжёлыми судьбами, связанными в основном с их мужьями.
Стук десятков швейных машин и духота внутри цеха изматывали донельзя. Но вскоре все швеи вдруг позабыли и про жару, и про бьющие ткань иглы, когда на их столах появились яблоки.
– Угощайтесь, девочки, – объявляла Онисина, разрешая сомнения женщин.
Не прошло и пяти минут, как швеи встали из-за своих рабочих столов и бодро направились к Светлане Матвеевне, понимая, что она одна – добрая и светлая – не утратила красоту сердца и не потеряла человеческое лицо даже перед страхом смерти.
Женщины образовали около неё полукруг.
– Сейчас самые витамины… – Светлана Матвеевна раздавала яблоки всем без исключения. – Девчата, всем досталось? – заботливо спрашивала она и слышала в ответ:
– Светик, спасибо! Яблоки – сказка!
При малейшем несоблюдении особых правил лагеря заключённых наказывали. Поэтому все поняли, по какому поводу в дверях появилась надзирательница. Во всяком случае, она поспешила пробежать глазами по цеху, усадить женщин по отведённым местам и «усмирить» Светлану Матвеевну:
– Онисина! Что творишь? В карцер снова захотела?
Светлана Матвеевна попыталась начать разговор с надзирательницей: быть может, пара вежливых реплик в адрес блюстительницы порядка придала бы замершему цеху жизни и покоя.
– Посылка мне пришла… – начала Светлана Матвеевна. Ещё никогда начать разговор со старшей, которую, по всей видимости, все заключённые ненавидели, не было для неё таким трудным.
– Для этого есть свободное время. За работу, живо! – распорядилась та.
– Слушаюсь.
Всего раз за минуту разговора глаза Светланы Матвеевны и Надежды Ивановны – сотрудницы лагеря – встретились. Казалось, надзирательница без слов поняла и радость, и боль заключённой, но в её приказах чувствовалось лишь приобретённое хладнокровие.
– Показываем работу! – потребовала надзирательница, подойдя к одной из заключённых.
Мария – кажется, так звали девчонку – протянула готовое изделие Надежде Ивановне. Та осмотрела его и сказала:
– Годится.
Никто не услышал, как Надежда Ивановна добавила тихонько: «Маруся», и никто не заметил, как тонкие губы надзирательницы сложились в секундную улыбку.
Светлана Матвеевна «поддалась проверке» следующей. Надежду Ивановну, собственно, интересовала работа заключённой, и только.
– Ну-с, посмотрим, – контролирующая стала пробегать глазами по каждому стежку. – От кого посылка, Онисина? – словно бы между делом спросила Надежда Ивановна.
– От сыновей.
Похоже, Светлана Матвеевна – эта маленькая мышка – совсем не боялась старшую.
– Это хорошо. Не забывают, значит, помнят.
– Да, это правда. Мне бы ещё узнать, что с мужем… Вестей от него нет, да и предчувствие плохое душит меня с самого утра, – слегка нервно добавила Светлана Матвеевна.
– Работаем дальше, Онисина!
Надежда Ивановна ещё немного постояла возле Светланы Матвеевны, а затем пошла по рядам цеха.
– Не отвлекаемся! – крикнула она шушукающимся женщинам.
Тёмные бусинки глаз надзирательницы поблёскивали и уже не казались такими злыми, как обычно. Глубоко в душе Надежда Ивановна была любопытным и добросердечным человеком. Она обошла цех с важным видом, а на втором кругу обхода снова приблизилась к Светлане Матвеевне, еле видневшейся из-за стола:
– Постараюсь поспрашивать у начальства о вашем муже. Только заранее не радуйтесь.
Машинка Светланы Матвеевны не переставала строчить, но она всё же сумела смело взглянуть вверх и произнести:
– Спасибо. Спасибо вам большое.
– Будет вам. Работайте, Света.
И надзирательница чуть коснулась кисти руки Светланы Матвеевны. Ей было не всё равно.
Глава шестая. Решение идти в армию
Когда Кирилл мыл пол в очередной клетке, швабра в его руках хрипела и скрипела так, будто это старая собака, сбитая грузовиком. Мальчишку настолько раздражали эти звуки, что ему пришлось насвистывать песенку, дабы их заглушить. Георгий только что подошёл к решётке и теперь стоял, расправив широкие и окрепшие плечи. Ещё три года назад его лицо было хоть и серьёзным, но очень юным, а теперь – строгим и возмужавшим.
– Ты где ходишь? – спросил у брата Кирилл. – У нас полно работы, забыл?
Ответа от Георгия долго ожидать не пришлось:
– Не забыл. Давай помогу.
Старший Онисин долго смотрел на брата, будто старался запомнить его лицо. Осторожно сняв верхнюю одежду и повесив её на крючок, поспешно взял инвентарь для уборки и вошёл в клетку, где трудился Кирилл.
– Видишь, я всё сделал уже. Один, – добавил младший брат, улыбаясь.
– Вижу. Давай помогу домыть.
– Не-а, не надо. В следующий раз будешь мыть за меня, когда буду репетировать.
– Не будет следующего раза… – отрешённо произнёс Георгий.
– Ещё как будет! Что ты собрался делать, скажи мне на милость? Лодырничать?
– Я в армию ухожу.
– Ты с ума сошёл, – фыркнул Кирилл, откладывая швабру в сторону.
– Два года незаметно пролетят, не волнуйся, – продолжал Георгий.
– Но я тебя не отпущу. Ты же мне обещал, что не бросишь меня, – напряжённо сказал Кирилл. До того, как произнести эти слова, он долго думал, видимо вспоминая обещания брата. – Вот как? Обещания не сдержал? Теперь ты меня оставляешь?
Георгий замялся, нахмурился и начал усердно объяснять брату:
– Я не бросаю тебя и не предаю. Но сейчас с Финляндией война. И я так не могу… И потом мне уже девятнадцать. Я должен…
– Нет, нет и нет! Ещё чего! – сказал Кирилл, обиженно и сердито взглянув на брата.
В помещении Онисины уже были не одни. У входа топтались мужчины, одетые в замызганную рабочую одежду. Георгий, увидев их, кивнул:
– Заносите.
Нет нужды говорить о том, каким забавным было выражение лица Кирилла, когда он увидел перед собой новое пианино.
– Принимайте, – наконец сказал один из грузчиков, рукой вытирая пот со лба. – Несли, как хрусталь. Ни ударов, ни трещин…
Георгий вздёрнул плечами и обратился к брату:
– Слыхал? Принимай! Чего застыл, как памятник?
– Но ведь как?.. – произнёс Кирилл, остальные слова так и остались на его открытых губах.
– Открой, не бойся, – сказал Георгий.
Кирилл обошёл пианино, пробегая по нему глазами в поиске изъянов, а затем осторожно открыл крышку, из-под которой блеснули клавиши.
Грузчики быстро вышли в открытую дверь, когда Георгий жестом показал им, что с инструментом всё в порядке.
– Откуда оно? – спросил Кирилл с сомнением.
– С Семёном Петровичем договорился, чтобы для цирка купил, – сказал Георгий слегка сдавленным голосом, и Кирилл удивлённо взглянул на него.
– Ладно, – произнёс младший Онисин. – Но почему ты мне ничего не сказал раньше?
– Хотел тебя порадовать.
Георгий придвинул к Кириллу стул, который слегка качнулся под тяжестью тела юного пианиста.
– Подвинься поближе к клавишам, не бойся, – скомандовал Георгий.
Кирилл сделал, как велел старший брат, но к клавишам притрагиваться не спешил.
Звук речи Георгия был уже не таким отчётливым, хотя он находился в одном помещении с Кириллом. Правой рукой он ухватился за швабру, а левой уже накидывал на неё тряпку. Совсем чуть-чуть осталось домыть.
– Эй, Георгий! – на этот раз голос Кирилла был уже довольным и смеющимся – голос ребёнка, забывшего хоть ненадолго, где он и чем зарабатывает на жизнь. – Как думаешь, Семён Петрович разрешит мне играть не нём? Хоть иногда?
– Нет, малявка, – ответил Георгий и своим ответом очень напугал брата. – Не иногда. Ты теперь в цирке тапёром будешь. Будешь играть не среди клеток, для зверей, а прямо на представлениях.
– Ты серьёзно так считаешь? – Кирилл поднял глаза, в которых стояли слёзы радости. – Но Семён Петрович даже не слышал, как я играю.
– Неважно. Услышит.
– А если ему не понравится?
– Думаю, понравится. Я рассказал ему, какой ты талантливый малый.
Георгий, закрывая клетку, пристально посмотрел на младшего брата, и тот убедился, что все сказанные в его адрес слова не шутка.
На этот раз Кирилл потянулся к клавишам: скорее всего, мальчик уже взял себя в руки и успокоился. За пианино он, уборщик, выглядел весьма опрятно: аккуратно зачёсанные волосы, чистенькая роба, хоть местами мокрая и примятая. Музыка как-то сама собой вырвалась из-под его пальцев, которые, будто повинуясь невидимому учителю, работали чётко и слаженно, без единого промаха. Прежде всего Кирилл был музыкантом и уже потом мойщиком клеток.
Георгий, стараясь двигаться медленно и еле слышно, чтобы шумом ботинок не мешать игре брата, подошёл к пианино и тоже склонился над инструментом. Его пальцы соседствовали с пальцами Кирилла, и вместе они наполнили безликое и бесформенное помещение прекрасным и вечным.
– Что, маэстро, неплохо у нас выходит? – спросил Георгий, чуть улыбаясь.
Кирилл смерил его счастливым взглядом и отбросил волосы со лба.
– Да, кажется, неплохо, – гордо ответил он.
Музыка поднималась выше, словно цветок, тянущийся к солнцу. Кирилл внешне держался гордо и стойко, как полагается лучшим мировым пианистам, но Георгий видел: в его младшем брате рождаются грусть и страх перед неизвестностью. А ещё тоска оттого, что брат уходит в армию. Поэтому они играли и разговаривали взахлёб.
Ночь перед расставанием – то самое время, когда одновременно рождаются глубокие и болезненные мысли, когда доходит смысл всех вещей, когда просыпается грусть, а воздух пахнет горькими слезами. День дуэта Онисиных был самым счастливым днём в жизни Кирилла, когда его душу переполняла радость, а играть хотелось веселей и энергичней.
Наутро они вместе прибыли на вокзал. Кажется, ни один их провожающих, томящихся на перроне, не хотел говорить о своей печали вслух. Впрочем, зачем слова расстающимся?
Кирилл смотрел на Георгия смело и казался уже не таким беспомощным, как прежде.
– Клянись, что напишешь мне, – обратилась стоящая неподалёку девушка к своему любимому, поправляя ему ворот пальто.
– Не беспокойся, – ответил тот. – Напишу.
Онисины отодвинулись от толпы. Георгий протянул Кириллу руку.
– За меня не волнуйся, – начал он.
– А тебе обязательно выполнять твой этот… гражданский долг? – обиженно спросил его брат, однако вопрос остался без ответа.
– Не забывай репетировать. Теперь тебе есть на чём играть.
– Я буду играть ещё лучше! Пришли мне письмо.
– Пришлю, если военная часть разрешит. Вдруг она секретная.
– Или Семёну Петровичу позвони, – пришло в голову Кириллу.
– Разберёмся, – важно сказал Георгий. – Когда вернусь, чтобы ты уже известным музыкантом был. Понял?
– Понял. Обещаю! – произнёс Кирилл с воодушевлением и надеждой.
Паровоз загудел. Пришло время прощаться. Юноши по одному запрыгивали в вагоны – будущие солдаты, не знающие, в какое место, хорошее или плохое, они попадут.
Кирилл не протестовал, когда Георгий крепко прижал его к себе на прощание. Казалось, старый вокзал за долгий период своей жизни повидал уже уйму таких горячих и горьких объятий.
Дверь вагона, в который заскочил Георгий, оставалась открытой.
– Не забывай о маме! Отправляй ей посылки! – крикнул он, напоследок махнув рукой младшему брату. И состав понёсся в далёкие дали.
Кирилл вернулся в цирк. Он помрачнел, глаза его словно потухли…
– Играй, – вдруг донеслось до него из-за кулис арены, а затем оттуда зазвучало хихиканье.
Кирилл пошёл на арену, разминувшись с гимнастами, парой жонглёров и клоуном, и оказался там, где был слышен смех. Семён Петрович стоял у пианино, держа на руках своего драгоценнейшего кота. Увидев Кирилла, подмигнул ему, а после всё своё внимание обратил на тапёра, сидевшего за пианино. Тот играл с неприятной улыбочкой. Кирилл был не очень рад увиденному; он развернулся и направился к выходу, пока артисты цирка работали под музыку.
«Всё нормально», – вдруг сказал себе Кирилл и остановился.
– Семён Петрович, вышло какое-то недоразумение, – обратился он к директору, когда, набравшись смелости, вернулся к пианино.
Тапёр закончил играть свою примитивную мелодию.
– Найду я тебе помощника, радость моя, – заверил Кирилла директор цирка. – Не будешь ты один мыть клетки!
– Но… Георгий сказал, что я буду играть на пианино в цирке…
– Играй, сколько душе угодно. Пианино здесь навсегда, и после репетиций оно в твоём распоряжении.
Мальчишка минуту уязвлённо помолчал, а позже, собравшись с духом, объявил:
– Георгий мне сказал, что договорился с вами и я буду у вас работать тапёром!
Сидящий за пианино мужчина плавно перевёл взгляд на Кирилла, презрительно осмотрел мальчишку и ухмыльнулся.
Семён Петрович, блеснув глазами, рассмеялся:
– Сынок, Георгий, наверное, не так меня понял.
– Семён Петрович, я умею играть!
– Послушай, цирк – это не проходной двор. Играть у нас должен человек с опытом и соответствующим образованием, – объяснял директор.
Кирилл подошёл ближе к Семёну Петровичу и тапёру, чтобы они могли его лучше видеть. Тапёр пытался сохранить серьёзное и понимающее выражение лица, но удавалось ему это с трудом.
– Я могу хоть сейчас доказать, что я хорошо играю, – парировал Кирилл.
– Нет. Прямо сейчас не надо: у нас репетиция. Сыграешь нам завтра.
– Завтра… – повторил Кирилл. Он опустил голову и загрустил. Едва сдерживая рыдания, прижав ладонь к губам, мальчишка развернулся, чтобы уйти, как вдруг его остановил тапёр:
– Постойте! А давайте сейчас послушаем игру вашего уборщика. Зачем тянуть до завтра? Пусть малец покажет, на что способен! Прошу! – место, где только что сидел тапёр, вмиг оказалось пустым и ожидало Кирилла.
Улыбка Семёна Петровича сменилась выражением недоумения, но недовольства директор не выказал.
– Давайте. Только живо, – сказал как отрезал он.
За спиной Кирилла словно крылья распахнулись, и он сел за пианино. К несчастью, первые аккорды в его исполнении показались слушателям неловкими и смешными. Ничего не получалось, и Кирилла это очень злило. Меньше всего юному Онисину хотелось, чтобы слушатели запомнили его идиотское выступление.
Тапёр едва не умирал со смеху, видя, что дурацкая игра уборщика очень быстро закончилась.
– Видишь, Кирилл, одного желания мало для выступления, – грустно подытожил директор цирка.
