Иосиф провёл ногтями по наждаку своей щетины в раздумьях: временно ли Джек стал таким решительным или это твёрдо в нём закрепилось? Море хлынуло на лицо старика – это от неаккуратного движения пиво брызнуло ему на висок, над которым заживал шов от раны.
– Об этом не думай. Это моя забота, – Иосиф перешёл к делу. – Ну что ж, тогда начнём сейчас. То есть, продолжим.
2
Он ушёл в соседнюю комнату, в темноту. Джек туда почти не заходил. Там в углу лежали деревянные колодки. В них три отверстия: два небольших – для рук, и одно пошире – для шеи. Колодки были старые, занозистые и сырые. От этого они становились ещё тяжелее, точно каменные. Состояли они из двух длинных половин, соединённых, как крокодилья пасть. Смирительные доски с отверстиями – воротником и манжетами.
– И куда теперь? – поинтересовался Джек.
– Пока никуда, абсолютно.
– «Никуда» невозможно в абсолюте – Джек применил старый приём Иосифа.
Тот лишь поднял кандалы и сказал:
– Я уговаривать не буду. Если наденешь это на себя, тогда через две недели будешь богат. Я тебе этого не докажу сейчас, просто верь мне на слово. Хотя, можешь верить, а можешь – нет.
Иосиф понимал, что после пройденной половины Джеку было бы досадно отказаться от оставшихся двух недель обучения.
Как невеста у алтаря трепетно наблюдает за скользящим по её пальцу кольцом, когда его надевает жених, так и Джек с холодными мурашками на коже и эпохальным волнением гордо позволил заключить себя в колодки. Баланс грехов и наказаний должен быть уравновешен. Но лишь наказание порождает безумие, а безумие, в свою очередь, только взращивает легионы грехов. Что-то подобное Джек вспомнил из прочитанных им книг.
Старик выводил Джека из подвала по тому же маршруту, как и в тот день, когда они спускались сюда. Идти по этим прохладным местам было неприятно, будто бродишь по склепу. Куда ведёт Иосиф – было известно только ему. Но Джек знал, что, в конечном итоге, он движется к бесконечно прекрасному будущему.
Иосиф и Джек поднялись из подземных этажей к нулевому, где потолком для них был театральный пол. Над головой светилась решётка из параллельных щелей. То было деревянное полотно сцены. Иосиф открыл квадратный люк, и в отверстие полился свет. Они поднялись прямо на освещённую сцену. Люк был широким, и Джек смог легко пролезть в своих кандалах, слегка наклоном. Как будто ему каноэ надели на голову. Над сценой в зените горел дежурный свет. И роты красных кресел партера уходили рябью в тенистую даль. В коридоре они поднялись по лестнице на несколько этажей, до самого верха, и на выходе перешагнули через порог. Там они вышли на крышу театра. Было ещё светло, но начинало вечереть. Темнеющая лазурь зарождающегося вечера раздувала на крыше кучку мелких голубиных перьев бело-пепельного окраса; они синели под тающей луной и небом цвета синей карамели. Золото луны и синева неба боролись за право освещать Джека и Иосифа. Перед ними, на самом краю угловатой вершины уже триста лет стоял белый Аполлон. И сколько бы света и цветов он ни отразил, он всегда оставался белым.
– Красиво. Мы для чего сюда пришли? – уточнил Джек.
– Ради красоты. Для чего ещё жить. Но чтобы её увидеть сполна, надо прозреть.
– А вы прозрели?
– Когда понял, что могу смотреть не только из своих глаз, но и откуда угодно – вот тогда я прозрел.
Не похоже, что он прозрел. Понимать сказанные слова – делать пудинг из мозга. Достаточно было ощутить дзен этой фразы.
– Здесь всегда так красиво, – расчувствовался Иосиф. – Когда видишь всю эту красоту, понимаешь, что лучший мир, звенящий счастьем и разумностью, возродится. И в этот раз – на века. Здесь, пожалуй, открывается самый живописный вид в городе. Снизу не так хорошо видны краски крыш, и поэтому не такой баланс цветов, что ли. А отсюда – просто идеально. И какая геометрия линий!
Джек не сильно разбирался в этом, но его впечатляло. Иосиф продолжил:
– Знаешь, в чём духовный идиотизм? В том, что использованные вещи не рассоздаются снова на безвредные частицы, из которых они были сделаны. Вместо этого вещи выбрасываются целиком. Люди умеют создавать, но не умеют рассоздавать. И как ни обходи потом брошенную вещь, но забытый на дне корабль своей мачтой может однажды поцарапать чьё-то днище. Так и с невидимыми, нематериальными вещами – со страданиями: если они есть, значит надо их рассмотреть и рассоздать. Убегать от них бессмысленно, догонят. У молекулы вещества есть формула. А у страданий есть забытые решения. И надо внимательно заглянуть туда лупой, а не избегать. Чтобы почистить трубу – придётся надышаться сажей.
– Впервые мне не хотелось закрыть вам рот. Тогда пойдёмте рассоздавать страдания через страдания.
– Ну, можно и так выразиться, но это не совсем точно. Страдать – не цель. Цель – рассоздать страдания.
– Хотите сказать, что надо быть закованным в эту чёртову доску, и тогда достигнешь просветления?
– Я пока не знаю. Должен признаться, мой метод – полное дерьмо. Я думал, что понял, как избавить людей от страданий. А оказалось, что ни черта не понял. Понимаешь? Я экспериментирую. Извини, что не сказал сразу. Но ты приблизишься к просветлению, это точно. А сейчас я продолжу урок до конца, чтобы мы не были похожи на двух болванов.
– Да. Точно. Так мы будем похожи на одного болвана, – сказал Джек.
– Один из нас будет похож на болвана.
– Точно. Один из нас.
Иосиф косо посмотрел на Джека.
Правду про эксперимент было слышать неприятно, но, с другой стороны, теперь Иосиф пел не фальшиво. Он сказал, что Джек больше никогда в жизни не вернётся в театральный подвал и положил ключ от двери ему в куртку как сувенир. Джек успокоился, что сумка останется в безопасности.
На театральной площади стоял памятник старому забытому политику. Его временно сняли для реставрации. Ну и Иосиф, пользуясь связями, договорился сделать на этом пустующем пьедестале экзотическое зрелище. Это, конечно, будет не казнь, но что-то похожее. Джека он поставит на пьедестал, и все две недели тот должен будет простоять на нём и орать изречения из Библии на всю округу, как сумасшедший.
Такая экзотическая причуда, издевательство над пресностью современных театральных перформансов. Ещё это послужит яркой рекламой предстоящей премьере спектакля – его Иосиф уже почти поставил в предыдущем сезоне. Осталось вспомнить, подсобрать и сгладить технически. Он был чрезвычайно горд, что трёхсотый сезон театра откроется его спектаклем. Теперь из-за сжатых сроков предстояла плотная работа. Иосиф провёл Джека по лестнице внутри театра под ручку, как отец невесты. И наконец они вышли на театральную площадь. Звёзд в небе становилось больше. На пьедестале был закреплён позорный столб. Это было массивное грубое бревно. На нём в виде отшлифованных сучьев торчали глаза. Да, эта мачта повидала всё. И ещё повидает. С художественной точки зрения плаха может восхищать и даже вдохновлять. Как и гробницы – они восхищают гораздо больше, чем живой человек. Это весьма привлекательный аспект психологии. И Иосиф торжественно повёл Джека к этому пьедесталу. Его подножие окружала лестница из восьми ступеней. Это добавляло пафоса. Каким нужно быть больным, чтобы тебе сделали подобный тщеславный памятник, подумал Джек.
К самому пьедесталу так просто не подберёшься – в высоту он примерно три метра. И чтобы подняться, к нему выставлен трап из досок и поперечных реек. Уклон в сорок пять градусов. Одному чёрту понятно, как он выдерживает вес человека. Трап тонкий, как натура соплежуя. Ума не приложить – неужели небеса видели сюрреализм ещё и похлеще? Если небеса наказывают землян, тогда кто же наказывает небеса за допущение подобного безумия? Наверное, они допускают безумия, чтобы было за что наказывать людей. Прощать себя человек может и сам, это не вагоны разгружать.
– Ну, давай, залезай! – приказал Иосиф.
Стиль должен быть выдержанным, чтобы ничего лишнего. А тут этот трап. И попробуй заберись по нему.
– Может, вы откроете и выпустите меня? – сказал Джек про кандалы. – А там, наверху, прихлопнете снова эту штуку. Я же так упаду.
– Ну нет, это же ерунда. У нас получится. Всё так классно начиналось, и тут я тебя должен открыть, потому что ты не смог залезть на трап? Да иди ты в зад. Залезай как хочешь.
Иосиф понимал, что так просто не залезешь. Сынишка смотрел на отца как на дебила, и тот не мог не понять трактовку его взгляда.
– Ну, я думал, что всё предусмотрел. Какие идиоты эти художники. Эти театральные художники идиоты. Вся эта конструкция – их рук дело. Я только подал им идею. Господи, это самый худший конфуз в моей жизни. Это меня надо приковать к позорному столбу.
Иосиф подал Джеку руку.
– Хорошо, что вы мне своё сердце не предложили. Иначе это был бы потенциальный инцест. Вы полнейший кретин, хочу вам признаться. Ладно, со мной поднимайтесь. Если эта ерунда треснет, то хотя бы упадём вместе. Придерживайте меня. Господи, неужели я весь в вас такой идиот?
Они осторожно поднимались по трапу, словно пересекали озеро лавы по хрупкому мосту.
– Да нет, смотри же. Это крепкий трап. Козёл, вот кто ты, понял? Ещё назвал меня идиотом. Смотри, – Иосиф даже подпрыгнул на трапе, – эта штука крепкая, как стальные нервы режиссёра.
Скачущий от радости Иосиф был сам похож на козла. Джек не стал озвучивать эту мысль, дабы не случилось чего непредвиденного. Старик не помогал парню, а, скорее, сам держался за кандалы Джека. Они поднялись с грехом пополам, и страшное осталось позади. Потому что впереди было ещё страшнее.
Иосиф посмотрел вниз как с вершины высоченной скалы и побоялся спуститься. Он чуть не попросил помощи Джека, но сообразил, что это было бы верхом идиотизма. Джек сказал:
– Давай, не обделайся, спускайся, чтоб тебя. На этом пьедестале нет места для двоих.
– Джек, как ты разговариваешь с отцом! – ответил Иосиф голосом оскорблённой мамаши.
– Тогда объясни мне, почему меня зовут Джек. Папаша, чтоб тебя. Папаша. Господи, я сказал это. Как это возможно?
Глаза Иосифа заблестели ярче окон в здании правительства.
– Что ж. Хорошо. Только прохладно становится.
– Рассказывай, чёрт тебя подери. Долбаный отец.
– Ладно, была не была. Расскажу. Но сначала привяжу тебя. Я так изначально решил.
– Куда вы меня ещё привяжете, вашу, господи боже мой, мать.
– Ну, я же должен привязать тебя, вдруг ветер подует или ещё что. Упасть можешь.
Иосиф взял цепь возле столба и прикрепил её карабином к железному ободу на столбе – Джек мог двигаться и вверх, и вниз по столбу, чтобы можно было и присесть, и постоять. И не упасть с пьедестала. Когда Иосиф одним движением прицепил Джека, он сказал:
– Ты точно готов слушать?
Джек хотел плюнуть ему в лицо. Как же он любит тянуть и действовать на нервы, этот Иосиф!
– Слушаю.
И Иосиф начал свой рассказ о Джеке – историю его самого раннего детства. Джек мог запутаться от изобилия событий в своей жизни, но от холода он не горячился, и холодный разум не дал вскипеть его безмозглой голове. Итак, началась история Джека, и важную роль в ней сыграл японский порт. Держись, читатель, и наслаждайся, мать твою!
Часть 20. Японские колокольчики на ветру
Семена хризантем кружились с ветром. Аллеи склонились кронами к востоку – восток будто засасывал их зелёные причёски. На оплёванных морем булыжниках застыл монументальный человек в шляпе, точно поневоле отделившийся от стаи чёрный лебедь. Он обладал библейским именем и был так уверен в себе, что даже не придерживал шляпу, зная, что чёртов ветер не посмеет сорвать её с головы; ветер уважает сильных духом. Края плаща колыхались, точно дряхлые крылья старого буревестника.
Семь лет назад этот город ветров излечил его. Иначе он так и остался бы калекой.
Слева у причала скрипели шхуны и пароходы, полные рыбой и крабами. Кроме японских здесь были ещё и русские моряки из Южных Курил – они промышляли морским ежом и сайрой. Мат, смех, топот по занозистым клавишам дощатого пирса.
– Я тебе, мать твою! – от радостной встречи сказал русский японцу.
– Это я тебе, твою мать! – кричал японец русскому.
Одежда этого господина пропиталась запахами соли и рыбы. Он бросал взгляд, точно невод, в сторону открытого пролива, к северу.
Было пасмурно и дымно, как после поражения флотилии. По ушам бил треск белого полотнища – флага с красным кругом посередине – он, как простыня, колыхался над причаленным судном. Вдруг он осветился переливами винных лучей. Это отсоединилась серая плита пасмурного неба от горизонта, как крышка мира. Вдали обнажилась накалённая линия неба, и в океан водопадом полилось отражение жидкой лавы заката.
Господин в шляпе – не Айвазовский, чтобы тщательно запоминать пейзажи, и ему следовало бы покинуть порт; но не из-за угрозы простуды, а из-за риска быть схваченным полицией. Если не удастся план. Но он не торопился уходить и внимательно провожал отчаливающий пароход.
Малиновая полоса и гигантская палящая вишенка коснулись горизонта. Погрузившись в солёный морской нектар, солнце зашипело, точно потухший в воде уголёк.
Всё снова стало блеклым. Матросы умолкали. Ветер в порту становился спокойнее, шуршание волн – тише.
Пароход уже исчезал в тёмной дали. Господин в шляпе развернулся к морю спиной и пошёл прочь. На его красивом лице чернели глаза – два вулканических камня.
Ни с того, ни с сего обрушился ливень. Картина уплывающего парохода не выходила из головы господина. Его тени от четырёх фонарей распинали и четвертовали душу, растягивая её по сторонам света. То были муки совести.
«Нет. Совесть для слабаков. Совесть приготовлена по рецептам сатаны».
Косые капли рассекали воздух – дождём из призраков бесчисленных стрел. От машин и фонарей блестели дороги и тающие здания. В зеркалах луж множились ночные огни. Брызги из-под колёс бросались на тротуары, как искры в кузнице, где под молотом зарождается легендарный меч ниндзя. Краски, стекающие с картины города – что калейдоскоп из самоцветов.
Господин с библейским именем шёл по пустой дороге против течения дождевой реки. Мокрая листва блестящей чешуёй крепко держалась на ветвях и мерцала, точно шёлковое кимоно на бельевых верёвках.
Взвизгнув, в луже остановилась жёлтая хонда.
– В Сиретоко, – сказал господин.
Он сел назад. Окно было приоткрыто. Ветер остужал лицо, но совесть, словно чёрт, поджаривала его изнутри. Ощущение жара и затруднённое дыхание можно было свалить на непогоду. Но его иммунитет был крепче, чем у трёх слонов, – он никогда не болел простудными заболеваниями.
Встречные автобусы и грузовики щедро накрывали волнами жёлтую хонду. Изношенные стеклоочистители метались из стороны в сторону и скрипели. Господин положил рядом на сиденье мокрую шляпу и, подавляя нервозность, осматривал полуночный город под болтовню японского радиоведущего.
Прогноз погоды был весьма недурным для моряков. Это он знал. Иначе пароход не вышел бы из гавани. За сорок лет ему никогда ещё не приходилось возлагать на себя миссию – быть проводником такой сомнительной справедливости. Восстановление справедливости посредством тяжёлого преступления; наказание новым преступлением. Он оставил на борту младенца – плод измены. Пароход уплыл далеко, и поменять что-то было уже невозможно. И не нужно. Единственное, чего он боялся – это чувства вины и стыда – они доставляют долгие страдания, как заживающая печень, постоянно раздираемая клювами падальщиков.
Что если он погорячился из-за ревности; ведь интуиция нередко бывает дешёвой подделкой истины. Но он убеждал себя, что чувства ему верны, а недоверие к себе рождает лишь самоуничижение – а это худший из грехов. «Всё я сделал правильно». Он оправдывал себя тем, что милосердие – порок трусости.
Иногда в глубоких лужах на дороге стояли автомобили без возможности «плыть» дальше. Внутри жёлтой хонды на экранах окон проигрывались видеоленты городских видов, а в памяти уже известного нам пассажира играла плёнка его военного прошлого. Такому человеку должно быть прощено десять смертных грехов: он, рискуя жизнью, спас на войне многих ребят. Он был убеждён, что чем сильнее человек, тем меньше он способен испытывать вину, тем более от праведного греха. Но он не догадывался, хоть и был умнее многих, что чувство вины и сама вина, точнее ответственность – это разные вещи. В открытой форточке он умывал руки под холодными искрами дождя.
«А что, если сзади уже едет полиция? Что, если хонда сломается от гидроудара? Нужно пересесть на внедорожник». Он возвращался длинным маршрутом на нескольких такси, чтобы запутать возможное следствие. Из самого северного города основное направление было прямо на юг, в столицу Саппоро. Но он возвращался дугой, по восточному берегу Хоккайдо.
В сторону Курильских островов из Японии плыл пароход. На его палубе в бамбуковой корзине обливался дождём. укутанный в тёплую ткань младенец. Трёхмесячный мальчишка насквозь промок. Дождь не выбирает, на кого проливаться. Боги вели фотоотчёт вспышками в небе. Господин в шляпе возложил ответственность за жизнь мальчика на дождь, чтобы тот сам вынес приговор, как поступить с плодом измены: смыть ребёнка в море во время шторма, погубить его голодом и холодом или чудом оставить в живых.
Дождь лил недолго – остров грозовой тучи стремительно уплывал на запад. Морские прогнозы на утро были хорошими. День должен начаться с относительно спокойного моря, волнением чуть больше одного метра. И это даже с учётом прошедшего ливня. Ветер по прогнозу будет равен одному узлу.
Оставалась минута до полуночи, группа матросов в оранжевых комбинезонах собралась на мокрой палубе. Они орали, свистели, звали капитана. Это было похоже на бунт или на праздник. Старые и молодые морские волки освещались палубными фонарями, как если бы в безоблачном небе сияла луна.
Крепкая фигура капитана вышла из каюты и нависла тенью над дюжиной матросов. Они приветствовали его и поздравляли с днём рождения. Ильич спустился к ним. Моряки пожимали ему руку и обнимали. Свой корабль капитан знает и чует, если что-то идёт не так: перед тем, как спуститься, он увидел сверху белый предмет на скомканных сетях. Мало ли, что там может валяться. После поздравлений капитан подошёл ближе к белому комочку и в бамбуковой корзине увидел грудного ребёнка, рот которого был закрыт марлевым кляпом. К нему подошли и матросы.
– Хороший тортик, – сказал самый молодой.
Двадцать три матросских глаза в ночи висели над бедным малышом. Глаза его были как свечи, что вполне сочеталось с шуткой о торте. На корзине болтался привязанный пакетик, и внутри была надпись на английском: «Его имя Джек, из Нового Орлеана. Просьба его не возвращать и не сообщать в полицию. Иначе он будет убит».
Словно небо треснуло. Все обернулись на молнию, сила которой превосходила все предыдущие разряды над Охотским морем за последние двадцать лет. Грянул гром, точно в метре от матросов взорвалось ядро. Глаза мужчин снова нависли над мальчиком, как брюшки белых паучков.
– Джек, – сказал тот же молодой матрос. – Американский подкидыш из Японии в России.
Даже сам капитан за всю свою жизнь прошёл всего лишь от Южной Америки до Скандинавии. Его день рождения продолжился в роли няньки. Свои обязанности он поручил помощнику, а сам занялся ребёнком. Кожа младенца была тёплой, он ещё не успел замёрзнуть. Ильич обмыл его, обтёр сухими салфетками и укутал в мягкое одеяло. Мальчишка ревел. А кто вёл бы себя лучше на его месте.
– Счастливчик, – сказал капитан. – Счастливчик Джек. Ты больше никогда не увидишь бургеры, маленький янки.
Джек выпил пару ложек разведённого сухого молока.
Матросы принялись за работу. Освещение над неводом было включено. И уже через несколько минут в свете красного прожектора брызгались тысячи сайр. Рыбалка была удачной. На борт подняли несколько тонн добычи.
Здесь, как и в любой другой истории, достойной признания мирового масштаба, кто-то должен был усыновить Джека. Кто же? Конечно, капитан Ильич. Бравый Илья Ильич – сам морской дьявол. Ильичу было сорок два года. Его супруге с прекрасным именем Венера – сорок. Они как раз думали об усыновлении. Сам Нептун послал им это дитя.
Вообще, несмотря на серьёзность своего характера, капитан Ильич верил в знаки, астрологию и нумерологию. Ведь он – капитан судна, и дружба со звёздами у него налажена. В них он разбирался не хуже гадалки. Посчитав даты, он принял непоколебимое решение усыновить этого ребёнка.
Было важно, чтобы матросы не разглашали тайну. Не приведи Господь, чтобы его пришлось возвращать дьяволам, оставившим его на борту.
В эту ночь морской дьявол, капитан Ильич, снова собрал матросов и попросил хранить тайну этого ребёнка. Мужчины поклялись честью оставить её на дне морском, пока всемирная засуха не высушит весь океан. Среди туч приоткрылся кусочек неба, где первая звезда словно подмигнула команде. Это был хороший знак.
Капитан скрыл от матросов родимое пятно на груди мальчика – на случай, если кто-то всё же выдаст секрет. Это было бы явным признаком для опознания. Но никто из рыбаков никогда не раскрывал тайну, ведь на её сохранение каждый из них поставил собственную честь. А это слишком дорогая монета.
До острова Шикотан оставалось полпути, чуть больше сотни морских миль. Пару раз дно под пароходом тряхнуло. Море дрогнуло, слегка подбросив судно, и успокоилось. Ненадолго воцарилась тревожная тишина. Слава Богу, до конца рейса погода была почти идеальной. Радиооборудование исправно передавало сообщения, но лишь обрывками фраз. Такое спроста не случается; но по прогнозу нет повода для беспокойств. Команда к середине следующего дня почти добралась до цели – острова, где капитан жил с женой. Остальные матросы были из самых разных уголков страны. На судне они работали по полгода ради хорошей зарплаты. Сегодня как раз завершался их рейс, и все были довольными, хоть и устали от возни с рыбой.
Засуетились чайки. В тумане появлялся остров-призрак. Этот «буян» был словно диким неизведанным островом, куда ещё не ступала нога человека.
– Земля! – выдал свою любимую шутку старый матрос.
– Земля! – шутя, подхватили другие, как в старые добрые времена.
Они приблизились к острову и вошли в глубокую Крабовую бухту. Но родной остров не встретил капитана изумрудным пламенем зелени, как это бывало почти всегда по его возвращению. Здесь словно был судный день, опередивший прибытие капитана: остров встретил матросов в трещинах. Почти все суда в гавани лежали на боку и медленно исчезали в воде, как жир на сковородке. Электрические столбы лежали на земле. От прибрежных зданий остались только по одной или две самых крепких стены; и рядом лежали груды кирпичей и досок. За бортом, в бухте, плавали трупы и строительный мусор. Всё изменилось так быстро, словно для рыбаков в море время остановилось, а здесь – прошли десятилетия.
– Кто тебя обидел, Зелёная изумрудина? – паром выговорил капитан.
Тем временем в Японии, на десятом такси в Саппоро добирался господин в шляпе.
Этот господин инсценировал своё избиение и вернулся с перебинтованной головой. К жене он зашёл без мальчика, но в шляпе.
– Мария, – сказал он, и по его лбу из-под шляпы сочилась кровь.
Её мужа не было целых два дня после того, как он забрал ребёнка для прогулки.
– Ты где был? – в истерике закричала Мария. – Иосиф. Где ребёнок?
Он хладнокровно ответил, плюясь попавшей в рот кровью:
– Мы гуляли. На нас напали. Я очнулся недавно. Всего пару часов назад.
Тем временем, в центре Саппоро продолжался международный театральный фестиваль современного искусства. Какими-то невидимыми кружевами в воздухе вырисовывалась культура. Тонкая и мелодичная. Насыщенная и едва уловимая. Созерцательная, неторопливая. Каждый сантиметр воздуха дышал мудростью, без суеты. Страну можно узнать по воздуху – в нём закодирована неповторимая мелодика, которую можно услышать сердцем.
Весь центр Саппоро был разбит на театральные островки с участниками из разных стран. Сегодня, в отличие от предыдущих трёх дней, шли только уличные спектакли. Ветер раздувал тысячи листовок, где на карте города были распечатаны программки большого семидневного фестиваля.
Недалеко от рынка, на площади перед цветущим парком расположился какой-то идиотский кукольный спектакль из Италии «Панч и Джуди». Кто-то хохотал; другие попивали японскую колу и вполглаза наблюдали за спектаклем.
Рядом с телевизионной башней артисты из Франции разыгрывали импровизационные мини-спектакли. За ними с интересом наблюдали десятки зрителей. Закольцованная публика создавала арену. Зрители упивались страстью и юмором французских актёров.
Днём раннее все говорили о том, что уличные спектакли могут быть сорваны из-за непогоды. Это активно обсуждали на остановках, в транспорте, на работе и даже дома по вечерам. Но тучи были разогнаны японским богом ветров, а солнце целую неделю щедро освещало город.
Каких только постановок не было за эти дни! Но ни одна из них не сравнится с тем далеко вышедшим за рамки сцены грешным спектаклем, который устроил господин в чёрной шляпе. Недаром с этого фестиваля он увёз в Москву статуэтку за лучшую работу. «Самоубийство влюблённых на острове небесных сетей», финал которого был поставлен буквально в небесах через двадцать лет.
Ветер разгуливал по городу, раскачивая японские колокольчики у сувенирных магазинчиков. Они пели голосами стекла, керамики, металла, бамбука.
Часть 21. Сверхюмористическое распятие
1
Утро. Под пьедесталом Джека в расставленных полукругом ящиках белели куриные яйца, точно шлифованные белые камни. Проблема не была бы столь проблематичной, если яйца были бы хоть чуточку свежее. Если облака рождаются чёрте где, то недостаток свежего воздуха рождается на этой театральной площади с сегодняшнего утра из-за несвежести яиц. В соответствии с их количеством собралась куча народу. Произошло это абсолютно случайно – по случаю абсолютной субботы. Старшее поколение негодовало по поводу того, что на месте памятника стоит какой-то молокосос. Молодёжи наблюдать этот номер было чрезвычайно интересно. Так даже лучше – считали они: трепет – самое дешёвое изобретение души.
Джек от совершенной безысходности обнаружил в себе харизму оратора, способного заинтересовать присутствующих. Этажи ближайших домов, точно ряды Колизея, раскрыли окна, чтобы услышать безумные речи закованного артиста. Даже верхний этаж правительственного здания обратил внимание на театральную площадь, блеснув приоткрывшимся окном. Весь город в этот день развеял скуку благодаря Джеку. Что именно он орал? Рядом с ним на пьедестале стоял пюпитр, (ох, и изобретатель этот Иосиф!) и, согнувшись, Джек декламировал строки из Библии, листая страницы кончиком носа. В перерывах он приветствовал всех собравшихся, как повелитель города. Откуда взялось это раскрепощение? Когда ты окружён толпой зрителей, то стесняться уже глупо. Библию он читал играючи, в сатирической манере. Но сначала жутко стеснялся и своей внешности, и своих внутренностей, и всего подряд, пока не понял: как ни стесняйся, ты всё равно крут, как вертикаль. Джек дурачился на славу, но иногда его раздражала усталость из-за кандалов. Он пламенно читал отрывки из Библии, и все четыре фасада древней театральной площади звенели эхом и громыхали от голосища величайшего оратора всех времён. Площадь трещала, будто была готова провалиться. И никто из горожан не знал, что большая часть Вселенной в этот момент находилась у них под ногами.
Тем временем, полным ходом шли репетиции в театре. Иосиф был сосредоточен на выпуске спектакля. Ну а Джек прославлял имя Господа в своих речах, и Библия звучала в его устах, скорее, как юмористическое радио. Джек изменился до неузнаваемости, сам не осознавая, насколько он крутой и талантливый. Это никогда не приходило ему в голову, потому что в голове закончилось свободное место. Конечно, бесы, как попугаи на обоих плечах, шептали ему о поводах для тотального расстройства и признания себя абсолютным дерьмом. Но они не знали, что Джек научен не верить в абсолюты. Конечно, подкатывали мысли о Розе, Максе, Марии. Но что тут поделаешь. Верное решение – пока расслабиться; другого решения не было. И Джек нашёл в себе силы отложить этот груз и ориентироваться по ситуации. Ну а пока – ситуация вполне весёлая. Пусть грустят идиоты, думал Джек. Действительно, лучший тест на идиотизм – это посмотреть на себя со стороны. Если ты грустен и серьёзен – значит, в этот момент ты конченный идиот; если весел, – значит, мудрец. И чем больше было людей под пьедесталом, тем интереснее было Джеку выступать. Он и представить не мог, что ему так понравится это делать. А Иосиф, идиот, пропускает такое шоу. Ему пока не снился Элвис, но стрелка его компаса объединила четыре стороны света в одну линию – в сторону Голливудских холмов. Именно там, в Калифорнии, ожидает раскрытия своей великой тайны волшебное Эльдорадо. То самое Эльдорадо, о котором говорил Элвис. И Джеку предстоит открыть людям эту великую тайну. На него с вершины театра смотрел белый Аполлон. Ах, как хотел бы он оказаться на месте Джека! Джек чувствовал эйфорию; он на кураже, по-шутовски взывал к Господу и просил прощения за всё человечество. И люди подхватывали его слова. Конечно, с юморком, а не всерьёз. Театральная площадь превратилась в место паломничества. Сюда стекались сотни людей. Джек превращался чуть ли не в богослова. Благо, церковь молчала. Оно и правильно, пусть светское общество насладится своим кретинизмом вдоволь – думали церковные кретины.
За Аполлоном наверху чернел не то человек, не то тень демона. Это был Иосиф. Выйдя на перерыв, он присел на гребне крыши, рядом со статуей. Пролетающие между ним и Джеком птицы сравнялись с ним цветом и размером. Казалось, они его либо унесут, либо заклюют. Поначалу он изрядно удивился, увидев громыхающую синхронными криками и смехом толпу, но затем с упоением стал слушать речи Джека, голос которого не утихал. Это было похоже не то на Афины, не то на Дельфы, где собирались люди послушать мудрость оратора или оракула.
Джек, увидев на крыше Иосифа, вспомнил о его просьбе и обратился к толпе:
– Уважаемые горожане! Я должен открыть вам величайшую тайну, которая пронесётся ударной волной над вашими причёсками и сдует шляпы. Ибо тайна эта весьма серьёзна, и скорлупа её крепка, как невежество планетарного масштаба. Крепитесь, друзья! Открываю секрет своего эпохального выступления. Я здесь для того, чтобы прорекламировать спектакль, который скоро пройдёт в этом театре. И главный режиссёр этого спектакля – наиредчайший душнила, давайте поаплодируем ему!
Иосиф засмущался, но ему было приятно. Джек продолжил.
– Я, честно говоря, не в курсе, будет ли этот спектакль гениальным или паршивым, как сам Иосиф, но, как бы то ни было, давайте подарим этому режиссёру мотивацию и похвалим его. Повторяйте за мной!
– И-ди-от! И-ди-от!
Толпа в три сотни глоток подхватила:
– И-ди-от! И-ди-от! И-ди-от!
Сегодня городские кинозалы были более пустые, чем обычно по субботам. Наконец-то в городе началась интересная жизнь и можно обсудить что-то крутое. Пока Иосиф не ушёл, Джек поспешил добавить:
– Дамы и господа! Перед вами лотки с тухлыми яйцами! Просьба. Если режиссёр с крыши покажет большим пальцем вниз, тогда вы берёте яйца и бросаете в меня, пока они не кончатся. Для моего же блага, иначе он не будет удовлетворён этой пыткой и придумает что-то серьёзнее. Он же больной. А если он повернёт палец вверх, значит – пощада. И тогда бросание яиц – это уже нарушение конституции театральной площади. Кстати, здесь противозаконно ходить с грустными, как задница бабуина, лицами!
Толпа смеялась. Все ждали вердикта сидящего на крыше режиссёра.
Палец указал вниз, и желающие (их было чертовски много) похватали тухлые яйца и принялись швырять их в Джека. Со стороны это походило на фонтан, струи которого дугой летят к центру. Не для того куры старались на фермах, чтобы их яйцами бросались в артиста; но разговор совершенно не об этом. Абсолютно. Джек повернулся к столбу, чтобы ему не прилетело в лицо, и терпел прижигающие шлепки. Из тысячи яиц цели достигли около ста. На кандалы Джека сел ворон с чернейшим клювом и стал лакомиться яичницей-глазуньей. Хорошо, что глаза целы.
– Дорогие мои, спасибо! – По Джеку текли яйца.
Народ ему аплодировал. Сидящий рядом ворон, похоже, тоже был доволен.
2
– Друзья. Теперь мне нужен перерыв. Я должен буду испражниться. Прошу привести ко мне лилипута.
Иосиф распорядился – к нему прибежал лилипут. Он поставил трап на место. Ему это как-то ловко удалось, на раз-два. Джеку разрешались получасовые перерывы дважды в день. В кабинете режиссёра плескался телефон. Иосиф, вернувшийся выпить кофе, поднял трубку.
– Что за вакханалия происходит у вас на площади? – это был министр культуры.
Иосиф не напрягался и разговаривал по-приятельски:
– А, это развитие культуры в самом лучшем смысле. И бесплатно, кстати.
Из окна министерства, как заячьи уши, торчали два ботинка. Это министр сложил ноги на подоконнике.
– Продолжайте развивать культуру. Мне нравятся всякие странные штуковины. Очень интересно. Я бы с радостью сам погулял по площади, лет пятьсот не видел такого зрелища. Я почему спрашиваю. Мне звонил министр культуры мира и сказал, что до него дошли вести о вашей вакханалии. Я говорю, что не вопрос, сейчас узнаем. Вот, узнал, спасибо, передам ему.
– Вас понял, – ответил Иосиф.
– Люблю работать с профессионалами. Как дела, мой лысый друг?
– Несмотря на мои скошенные волосы вашим раскосым взглядом, приходится блуждать в джунглях невероятнейших курьёзов.
– Недурственно, весьма недурственно. Ну ладно, всего доброго. Главное, чтобы этот артист не призывал сместить царя.
– Такого не произойдёт. Цари уже давно в прошлом.
– И то верно. С тобой, дружище не поспоришь, мать твою.
– Твою мать.
– Нет, твою.
– Твою.
– Вот и поспорили. Блестящий вы персонаж моей биографии, – сказал министр.
– И вам того же.
Министр был, на самом деле, серьёзным человеком. Просто он развлекался во время обеденного перерыва, разбавив кофе-брейк разговором с другом. Человек без юмора менее эффективен в делах. Он причёсывался, как Ретт Батлер и носил красивые недлинные усы, что говорило о его вкусе. Рубашку предпочитал белую в синеватую полоску и большим воротником, а сверху принципиально надевал коричневый вельветовый пиджак. Иногда он покуривал трубку. Но не из-за тяги к курению – он презирал эту привычку – а из-за качества своего портрета. Без трубки он был не так симпатичен – всё равно, что пароход без дымовой трубы – чёрте что.
Тем временем карлик собирал с народа деньги. Их они с Джеком делили на двоих. Проверить честность карлика возможности не было. И навсегда останется загадкой: обманывал ли карлик? Он проложил в толпе великанов коридор, поставил лестницу и сказал:
– Ваше величество, можете спускаться.
Джек спускался по трапу, удовлетворённый произошедшим. Во всём этом, конечно, отсутствовал смысл, но и бессмыслицы не было. Единственное – он сам себя не узнавал, будто воспарил и перестал себя наказывать переживаниями. Карлик протянул ему руку, но, поняв, что это лишнее, принялся разгонять людей с дороги к главному входу в театр.
– Не расходитесь! Антракт полчаса. Антракт полчаса! Не расходитесь.
Половина толпы разошлась, но это не помеха. Придёт другая половина. В Гольфстриме – не всегда одна и та же вода. Джек и карлик вошли в фойе. Коротышка слегка стеснялся и посмотрел вверх на Джека, как впервые на отца своей невесты.
– Ты такой талантливый мужик, – сказал он.
– Как тебя зовут? – спросил Джек, капая желтками яиц на узоры каменной плитки портретного фойе.
– Как это “как”? Разве непонятно? – в нём не умещалась возможность существования такого вопроса.
Джек испугался искренности своего помощника.
– Непонятно, ты уж извини.
– Меня зовут Карл, – каркнул карлик. – А от того, что я небольшой, в учебниках истории меня называют карликом. Прошу не спрашивать о моём возрасте. Это было бы ещё более бестактным.
Продолжать диалог было невозможно. В общем, Джек, закованный в деревяшки, стоял у зеркала на полстены и смотрел, как его одевает и зашнуровывает карлик, то запрыгивая на скамейку-банкетку, то спрыгивая с неё, как заяц. Он справился шустро и гордился своей работой. Грязную одежду обещал отдать в прачечную за счёт Джека – с заработанных на площади денег. Ещё он купит ему еды, и тот поест в следующий перерыв. Сейчас на это нет времени. Джек лишь выпил немного воды и сходил в туалет. И вытащил ключ из куртки, припрятав его за портретом Иосифа на стене.
Тем же способом море толпы было раздвинуто, и Джек поднялся к столбу, где продолжал свой позор. Но уже чистеньким, в тёплых лохмотьях.
Карл достал из внутреннего кармана пиджака часы на цепочке со своими инициалами, посмотрел на стрелку, совпадающую со стрелкой на башенке в углу площади и, убедившись в своей королевской пунктуальности, одёрнул ручонками вниз слегка задравшуюся зелёную жилетку и высокомерно смерил взглядом толпу бездельников и простофиль. И пошёл отдыхать.
Кстати, нельзя не отметить, что в этот сентябрьский день паляще светило солнце. В любом великом романе хотя бы раз солнце должно быть палящим. Ну, или надо описать, как оно проливалось лучами над городом. Это стоило написать сразу в начале главы, в первом же его предложении, но пусть останется здесь.
Карлик спал и видел сны, как вырученные на площади богатства он сможет вложить в воздушные замки. Весьма почётная инвестиция. В перерыве Карл бродил по рынку по причине ненависти к магазинам и в ближайшем кафе купил Джеку бифштекс с картофелем по-восточному. Себе же он купил сетку овощей всех цветов радуги. Это был его дневной рацион; Карл не употреблял ни мяса, ни, к слову, яиц. Ещё он не мог пройти мимо источника божественного кофейного аромата – его готовил парень в котелке, купая турку в раскалённом песке. Народу было на базаре – не сосчитать! Карл заказал чашечку кофе, отказавшись от скидки в пятьдесят процентов. Это было бы оскорбительно. Вместо этого он рассчитал количество кофеина в чашечке и, проматерившись, по вкусу понял – фруктоза в кофе отсутствует – ему подсунули дешёвую робусту. В знании кофе ему нет равных. Учитывая рост Джека – он в два раза больше – Карл выпил лишь треть напитка, остальное оставив Джеку. Даже если бы это был самый лучший кофе – он всё равно поделился бы с Джеком, не меняя долю. Пока кофе не остыл, Карл помчался на театральную площадь быстрее паровоза. Он напоил Джека, а сам потом мерил шагами площадь, сравнивая количество шагов с предыдущими днями, и грыз оранжевую, как апельсин, морковь. Её хруст был слышен даже в главном кабинете правительственного здания. Может быть, поэтому теперь окно там было заперто.
Так прошёл день. В синеве небес пробуждались перламутровые звёздные ракушки и открывали свои веки – там появлялись волшебные жемчужины. Как же хорошо прошёл день, – думал Джек. Глядя на звёзды, он просил их служить ему, и у них не оставалось другого выхода, как услышать его. Но, в свою очередь, они ответили ему тем же – чтобы и он служил им. Леской могучего желания дотянулся Джек до центра космоса, и в этом он был прав. Если мыслить горизонтально, то не долетишь до Солнца.
Часть 22. История о том, как полностью изменился Иосиф
1
Лёгкий ветер с парфюмом бензина и метро касался священных писаний на пьедестале и ничего не мог разобрать. Нечего материальным стихиям совать нос в духовные дела. Только Джек своим носом мог листать эти страницы. Он спал сидя на пьедестале и смотрел цветной сон.
По склону Голливуда, на белых камнях под буквами журчали серебристые отблески луны. Девять букв, по количеству фильмов Тарантино. Но их у него должно быть десять. И Джеку нужно не зевать, а продолжать разрабатывать лучший сценарий. Эти девять букв наблюдали, как внизу рябь из золотистых ламп слегка колышется до самого горизонта – до обрыва мира, – разливаясь планктоном по всему полотну равнины. Огни Калифорнии кланялись буквам, изображая всемирный электронный потоп, и холм, точно ковчег, обещал им спасение.
Вот она, золотая Калифорния. Там сверкает земля до горизонта и реки светящегося золота текут по руслам дорог; и тащат это золото вереницы чёрных фонарных столбов; и лихорадит оно глаза, призрачные глаза неустанных искателей золотого кармашка, глаза тех, кто ещё не утратил надежду обрести покой на просторах Эльдорадо. Так и Джек ищет этот кармашек, ради которого дрались кровожадный Смит и быстрый, как ветер, Кватоко; продажный Альфонсо и красавчик Остин; (кто все эти люди – известно лишь ветрам) бескомпромиссный политик Джон и голубоглазый мечтатель Антуан; хитрейший Диего и острый, как стрела, Точо. Но за все калифорнийские сокровища не купить то, о чём во снах говорил Джеку Элвис. Он точно знает, что там находится.
Над землёй словно истаяли века, и теперь разливающиеся лампы цивилизации сменились прошлым – здесь, внизу, чагравая равнина вперемежку с камнями переходила в холм. Может быть, там была россыпь индейских вигвамов. Но предводителем и хранителем этой земли на протяжении веков был раскалённый от бронзового солнца всадник, что стоит сейчас на пике холма – в том месте, где в будущем прославлять эти земли будут вместо него белые буквы. Он был в чёрной шляпе из обугленной кроличьей шерсти – её тулью огибал тонкий ремешок, – и пончо его было зелёно-болотным. Посыпанный пылью столетних миль, древний ковбой стоял спиною к зрителю сновидения – Джеку. Это был не простой ковбой, а дух Калифорнии. И это был древний Элвис. Он не серый и не синий, его любимый цвет – цвет воздуха.
Было бы правильнее сказать не отдельно про всадника (Элвиса) и его лошадь. Они были едиными в жаркой бронзе. Под таким углом они смотрелись в одном окрасе, как живая скульптура из рыжего крепкого песчаника. Время торопилось вдохнуть аромат пылающей на ветру конской гривы. Острова алых облаков плыли в синем небе. Ржавый рельеф переливался под коралловыми абажурами облаков, перегоняя стада их теней по лицу старой Калифорнии. Долины же перестали гнать этих тенистых бизонов в своих руслах – там теперь был свет – матовый терракотовый бархат ороговевшей шкуры пустынных пейзажей.
Пыль млечно-шёлкового тумана над холмами всколыхнулась и поплыла в потоке восточного ветра, окрасив его своим цветом. Пончо ковбоя Элвиса вместе с редкой флорой потянулось шлейфом к западу, сползая со спины лошади на левый бок. У правого переднего копыта, там, где впереди был обрыв, в суглинистой почве сквозила щель. В ней поселился ветерок – дух старого индейца; он наигрывал на флейте мелодии предков, вдыхая в неё музыку веков. Элвис видел вдали бесконечность и без слов звал Джека за собой, напоминая о важной миссии.
Такой художественный сон рисовал слегка иные рельефы Голливуда. Сомневаться и переживать больше не оставалось времени; слишком много возложено на каждого человека, и меньшего требовать от себя – преступление, за которое платят внутренней свободой.
2
Собралась куча людей. Любопытные птицы скрипели когтями по металлическому скату крыш и ждали новых проповедей. Уважаемый всей площадью Карл жевал табак, облокотившись на монумент, и табак ему не нравился. Он не знал, куда его сплюнуть – кругом люди. И плюнул на мнение людей. Слегка расслабленный Джек сидел наверху, и мысли его были не то чтобы легки, как вчера – вчера был исключительно весёлый день – но и не тяжелы, как это было свойственно ему в предыдущие дни. Он подумал о Розе, и облако над площадью нарисовало её портрет. Может, это и случайно. Облако из реки, в которой растворился Макс. Он нарисовал её собою. До сих пор Джеку не верилось в эту историю. Но когда об этом говорит сам Элвис – не поспоришь. Боже мой, – думал Джек, – кому ни расскажи, подумать могут, что я чокнулся.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
