Елена Азореш
Краски Африки: нарисовать себя заново
Пролог. Откуда это все?
Идея этой книги родилась в тот момент, когда я мчалась по единственному приличному в Танзании шоссе, вдоль красной реки Руаха. На мне было желтое платье-балахон в стиле «Мама Африка». Внутри булькала радость и странное чувство нахождения в параллельном мире. За плечами – месяцы душевного хаоса после ухода с высокой должности в международной компании. Эта работа длилась всю мою взрослую жизнь, а ушла я в “никуда”, да еще и в возрасте 45+.
Друзья и бывшие коллеги наблюдали за моим демаршем с недоумением и любопытством. Поработать еще несколько лет и дотянуть до пенсии – разве это не логично? Вместо этого я купила билет в Африку в один конец и начала записывать все, что со мной происходило – снаружи и внутри.
Меня всегда вдохновляли трансформации, когда люди решались пойти за своей мечтой, исчезали с радаров, пробовали, ошибались и находили. Или не находили, но все же искали. Мне было интересно, что происходило в их сознании в тот переходный период? Как менялось их окружение и образ жизни? В какой момент они понимали – это то, что нужно? Когда были готовы сдаться? Как собирали себя и двигались вперед?
Теперь у меня есть свои секретные данные на этот счет, и находятся они в этой книге. Я пишу ее для людей, находящихся в поиске себя и своего пути. Я делюсь в ней всей гаммой пережитых чувств, сомнений и озарений. Потому что верю, что для кого-то это важно, как когда-то было важно для меня.
И все же эта книга не только о самоопределении и о муках рождения моих творческих (и не очень) проектов. Она об Африке, которую я открыла для себя и которую полюбила всем сердцем. Африка подарила мне заряд радости и дух свободы и свела меня с удивительными людьми, которые изменили мою жизнь. Она дала мне краски, которыми я начала рисовать свою жизнь. Этим счастьем я не могу не поделиться.
Вначале мне казалось, что книга завершится непременно хэппи эндом и жирной точкой в виде финального решения. Оглядываясь на этот прекрасный хаос под названием жизнь, признаю: меня не накрыл успешный успех. Со мной произошло нечто более важное: я сумела прожить несколько новых жизней, о которых раньше даже не мечтала, потому что не позволяла себе мечтать.
Добавлю, что я не африканист и описываю все глазами путешественника и немного философа. Выросла в семье ученых-биологов, училась на лингвиста, маркетолога, управленца и коуча. Вырастила двоих сыновей и очень дружу с ними. Танцую сальсу и играю на гитаре и барабанах. Посетила 35 стран и никак не могу остановиться. В Африке я суммарно провела чуть более года: не так уж и много, но друзья уже называют меня “Лена Африка”. Я не возражаю.
Глава 1. Бирюзовая: сила творчества
В Африку с билетом в один конец
Я сижу на крыше с видом на Каменный Город, сердце Занзибара. Площадка обрамлена белой зубчатой стеной, похожей на кремлевскую, только зубчики эти полукруглые, а сама стена – метровой высоты. В прогалине между зубчиками рассматриваю крыши города – голубые, серые, рыже-ржавые. За ними просвечивает полоска океана: серое небо сливается с голубой сталью воды. Сегодня пасмурный день, что редкость для Занзибара. Все-таки середина февраля – это разгар лета.
«Аллаааааа» – звучит где-то близко голос. Начинается намаз. «Аллаааааа акбар», – слышу уже из другой мечети, а потом из третьей, четвертой, пятой…. Голоса сплетаются в фугу: кто-то только берет первую ноту, кто-то уже заканчивает фразу. Это музыкальное действо длится еще несколько минут: голоса муэдзинов возникают из пустоты в самых неожиданных местах, образуют многоголосье и так же внезапно замолкают.
Вид на Каменный Город с крыши SwahiliHouse. Танзания, Занзибар. Февраль 2021.
Занзибар – остров мусульманский, это видно по одежде местных жителей. Мужчины носят рубашки ниже колен и шапочки, похожие на таблетки. Женщины и девушки ходят в длинных балахонах и похожих на колокол платках с вырезом для лица. Платки изготовлены явно из синтетической ткани. Непонятно, как в них можно ходить в 30-градусную жару с такой влажностью.
Я сижу в позе нахохлившегося воробья: плечи задраны и прижаты к ушам, будто жду какого-то подвоха. Как давно я в таком состоянии? Сутки? Месяц? Год? Уже все, можно выдыхать, дорогая моя. Дышу, наполняю легкие теплым влажным воздухом, впитываю в кожу вибрации молитв – и меня постепенно отпускает.
Беру в руки телефон: вот документ, над которым я работала последние пару недель. В нем я спланировала эту поездку как проект: цели, критерии успеха, маршрут, даже типаж фотографий и темы постов для социальных сетей. Не могла же я сюда ехать просто так, без плана, показателей эффективности и пользы для будущего. Пауза. Заношу палец над иконкой прекрасного плана и… отправляю его в корзину.
Еще один вдох. Еще три. Еще тридцать. Приходит странный импульс – или пока не оформленное в логику давнее желание. Палец очумел и не хочет останавливаться. Я открываю Букинг и… отменяю все предстоящие брони отелей. Все, что остается, это две ночи здесь, в Каменном Городе, в Swahili house. Послезавтра я решу, куда мне двигаться дальше. Хочу теперь так – дышать, слушать себя и планировать буквально на пару дней вперед. Интересно, куда меня это приведет?
Я должна была оказаться здесь ещё пять дней назад. У меня был удачно купленный билет: рейсов в разгар пандемии из Москвы было мало, а по стоимости они уверенно конкурировали с хорошими ноутбуками. Мне непременно нужно было прилететь на Занзибар к музыкальному фестивалю Sauti za Busara, я помнила о нем весь год. Вот только ровно на день вылета у меня была назначена вторая прививка: утром прививка, вечером рейс. Мне было о чем беспокоиться: первая инъекция послала меня в трехдневный нокаут с температурой 34.5. Что будет, когда на вторую вакцину наложится 10-часовой перелет и климатический прыжок из московской зимы в африканское лето? Лететь без прививки? Не вариант. Мне стало страшно, и я сдала билет.
Как назло, организм мой вторую прививку просто не заметил. Три дня я ждала ухудшения, но была бодра и весела, как французский гусь. Может, все-таки еще успею на фестиваль? Набрав в поисковике комбинацию «Москва-Занзибар», увидела дешевый билет российским чартером. Билет был в один конец, а лететь надо было… на следующий день. Все сошлось. И вот я здесь: с сертификатом о вакцинации, который никому тут не нужен, но который нужен мне: перспектива заболеть в Танзании меня не радует. Тем более, что сама болезнь в этой стране как бы не существует, и лечение отсутствует.
Про козла и папайю
Во всей истории с ковидом 58-миллионная Танзания стояла особняком. В первые месяцы пандемии ситуация с заболеваемостью в Танзании не отличалась от соседней Кении. Затем в июне 2000 в стране прекратили тестировать на коронавирус, а заодно и считать больных. Официальное число заболевших навсегда замерло на отметке 509.
Отношение к “короне” в стране было скептическое. Мне рассказывали, что сначала танзанийцы не признавали сам факт такого заболевания (никакая это не болезнь, а заговор мировых империалистов). Затем скорректировали позицию: болезнь есть, но африканцев она не берет, потому что они сильнее европейцев и азиатов. А если и берет, то легко лечится традиционными средствами: лечебными травами, паровыми процедурами и смесью из имбиря и лука.
Протест против “белой” медицины был колоссальным: дело происходило на фоне движения Black Lives Matter. Отвергалось все. Под горячую руку попали и тесты на коронавирус. Президент Магуфули распорядился проверить их необычным способом: образцы для проверки взяли не только у людей, но и у животных и даже растений (о чем врачи, конечно, не подозревали). Когда коронавирус был подтвержден у дикого козла и у мирно растущей папайи, президент прилюдно высмеял эффективность западных тестов. Он попросил народ Танзании молиться об избавлении от напасти, уделять внимание физическому здоровью и делать паровые ингаляции с травами. После этого он объявил Танзанию свободной от “короны” зоной и… открыл страну для туристов.
Вакцинировать свой народ президент тоже не пожелал: нельзя, чтобы танзанийцев использовали в качестве подопытных кроликов. Он назвал вакцины опасными и бесполезными, приведя убийственный аргумент: «Если бы белые были способны создать работающие вакцины, они бы уже давно нашли вакцину от СПИДа, рака и туберкулеза». Эту фразу я потом многократно слышала от танзанийцев – причем, каждый из них утверждал, что пришел к такому выводу самостоятельно.
На якобы свободную от “ковида” Танзанию с недоумением косились соседние страны, успевшие закрыть границы и посадить людей на карантин. На занзибарские же пляжи потянулись туристы. Когда в августе 2020 Россия объявила это направление разрешенным для выезда, запросы на Танзанию (а заодно и на принадлежащий ей остров Занзибар) выросли в сотни раз.В октябре же случилось неслыханное чудо: на Занзибар полетели российские чартеры, высаживая по 400-500 туристов в день. Русских тут сроду не видели, а теперь их появилось столько, что занзибарцы начали срочно учить русский язык.
Можно по-разному относиться к парадоксальным взглядам и методам ныне покойного президента Магуфули. Одно очевидно: открыв страну для туристов, он спас своих людей от нищеты. Конечно, гости привозили и вирус – при въезде на тот момент не требовали никаких тестов, только измеряли температуру. Некоторые танзанийцы начали сомневаться в иммунитете целой нации от этой заразы: они стали замечать, что их соседи и знакомые начали больше болеть и даже умирать. Другие же продолжали утверждать, что пандемии нет. Паники в стране не было. Как еще могли относиться к этой болезни в стране, где есть малярия, смертность от которой достигает 40%?
Итак, президент распорядился не носить масок и победно разрешил проводить массовые мероприятия, одним из которых стал музыкальный фестиваль “Саути за Бусара” в Каменном городе Занзибара.
Консервная банка и зеленый океан
Вода невозможного зеленого цвета, слепящая белизна песка и скрип качающихся на волнах традиционных лодок-катамаранов: такой была моя первая картинка Занзибара. Вернее, вторая.
Бирюза Индийского океана. Танзания, Занзибар. Февраль 2021
Первой была раскаленная жестянка аэропорта, в котором я провела часа два (новый международный тогда еще не достроили, а старый захлебывался, пропуская через свое тесное тельце сотни пассажиров пузатого Боинга). Дышать было нечем: кондиционеров, конечно, не было и в помине.
Для получения танзанийской визы люди стояли в трех разных очередях. Багаж после этого предлагалось искать самостоятельно, дефилируя вдоль выстроенных в ряды сотен чемоданов различных мастей: хммм, это мой? Возможно, но это не точно…. Преодолевших эти препоны счастливчиков ждал новый челлендж: “труба” безопасности. Да-да, проверка при выходе из аэропорта, а не при входе. Серьезно? После всех лишений при вылете? После прогулок в одних белых носках сквозь железную рамку и горьких слез из-за выброшенного в ведро черничного смузи? Не иначе, местные секьюрити подозревали нас в чем-то ужасном. В чем именно? Что мы смастерили взрывчатку из бонусного коньяка и арахиса в туалете? Или что мы пытались провезти “дурь” в страну, где она и так есть на каждом углу? Непонятно.
Процесс доказательства своей непричастности к терроризму был сделан максимально мучительным: черный туннель правды существовал в единственном числе на весь аэропорт. Сотни пассажиров зазмеились к нему очередью – и начали забрасывать свои сумки в его чрево. Самые смелые успевали за время ожидания отбежать и решить еще две важных задачи: обменять доллары на местные шиллинги и купить местную сим-карту. Вот там-то сервис был почти безупречным: плавные женщины в мусульманских одеяниях медленно, с достоинством ставили всем желающим карту местного оператора Зантел. Всего двадцать долларов за две недели или тридцать долларов за три. Три недели пойдет: вряд ли я останусь тут дольше.
Фух, и вот я снаружи. Устало пробиваюсь с фиолетовым чемоданом через толпу водителей и турагентов в белых рубашках, с белыми же табличками в руках, чтобы найти своего. Внутри – бездна усталости и раздражения. Час в такси по колдобинам – и вот я на восточном берегу. Вижу белые восковые цветки франжипани, бирюзовую бесконечность воды, ослепительно белый песок и… все им прощаю: и этот чудовищно неустроенный аэропорт, и ту самую издевательскую чёрную трубу на выходе, и дырки на дорогах.
Это было год назад. Сейчас я уже знала место,в которое лечу: я не могла забыть его весь год.
Занзибар – это остров, своей формой похожий на ныряющего бегемота. К востоку от острова и до рифов тянется плоское песчаное дно. Когда океанская вода тянется за Луной и следует за ней, у океана случаются приливы и отливы. Он то поднимается вверх на три метра – и тогда бирюзовые волны подбираются прямо к пальмам и хижинам, то уходит прочь – и тогда вы видите перед собой два километра белого песчаного дна с водорослями и морскими звездами. Так дышит океан дважды в день, шесть часов на вдох и столько же на выдох. Я десятки раз наблюдала за этим явлением и фотографировала его – каждый раз поражаясь и удивляясь. Скоро я научилась угадывать время отлива по затишью, а прилива – по бризу, даже не видя океан. Местные ребята научили меня.
Когда океан убежал на километр. Танзания, Занзибар. Февраль 2021
Жить рядом с океаном значит быть частью природы с ее мудростью и цикличностью. Это хорошо для философов вроде меня, а если приезжаешь на Занзибар с целью наплаваться вдоволь, то вид убегающего океана удручает: половину дня в океан невозможно зайти просто потому, что его рядом нет! Но есть выход: пляжи на северо-западе острова. Там дно океана уходит резко вглубь, и гуляющий вверх-вниз уровень воды не обнажает дно настолько радикально. Поэтому созерцателям я от души рекомендую поселиться на востоке острова в деревнях Джамбиани или Падже, а любителям идеальных пляжей лучше сразу ехать на север, в Кендву. Там будет людно и шумно, но океан с 30-градусной бирюзовой водой гарантированно будет при вас.
Водоросли и революция
Утро. Сижу на берегу, наблюдаю любимый отлив. Вижу женщин, медленно шагающих вдоль океана в длинных цветастых платьях. В руках у них веревки, палки и плетеные корзины. Прямо в этих платьях они заходят в океан и долго бредут к каким-то зеленым островкам. Там сейчас глубина по колено, не больше. Женщины наклоняются, что-то рассматривают и начинают ковырять под водой, не обращая внимания на намокшие подолы.
Оказалось, что на дне морском плантация… водорослей. Выращивают их особый вид – ярко-салатового цвета, по форме напоминающие кораллы. Гигантские приливы и отливы делают этот бизнес возможным. Пучок таких водорослей привязывают к палке, которую потом ввинчивают в песок океанского дна. Рядом ставится другая палка, и еще одна. Плантация может представлять собой частокол из тридцати-пятидесяти рядов палок с пучками водорослей. Во время прилива огород заливается водой, во время отлива – обнажается. Через полтора месяца урожай подрастает, его собирают, а на место ушедших товарищей сажают молодые пучки.
Эти водоросли можно есть: на вкус они напоминают хрустящие соленые огурчики. Говорят, они чудесно действуют на мужскую силу и энергию, но проверить это не удалось. Зато удалось убедиться в их косметических свойствах: на Занзибаре есть заводик элитной косметики, который назвали Mwani (что и означает “водоросли” на суахили). Здесь водоросли сушат под навесами – и они становятся фиолетовыми. Затем измельчают и смешивают с мыльной основой – а когда она застывает, режут на куски металлической нитью, вручную обрезают острые углы, ставят штамп, заворачивают в пальмовые листья и дают отстояться в холодильной камере. Потом это ароматное чудо экспортируют либо продают в местные пятизвездочные отели.
Основали проект европейцы в 90е годы. Только они не знали тогда, что проект запустит настоящую социальную революция на острове. Дело в том, что традиционно в мусульманских семьях Занзибара женщины не работали и по понятным причинам были полностью зависимы от мужчины в семье. Для работы на плантациях и на фабрике требовались женщины. Мужчинам было чуждо это занятие – ввинчивание палок в песок, стоя по щиколотку в воде. А женщинам оно подошло.
Идея нового “женского” бизнеса была воспринята мужчинами в штыки. Им не не нравилось, что их жены куда-то уходили из дома и зарабатывали собственные деньги. Еще больше им не нравилось то, что с работы женщины возвращались усталыми и совсем не поддерживали романтические порывы супругов – те даже шутили, что это новая программа по ограничению рождаемости.
Но женщин было не унять. Постепенно “водорослевый” бизнес стал символом освобождения женщин на острове. Ранее они покидала дом разве только для посещения родственников, свадьбы или похорон. Изоляция женщин от внешнего мира отражалась и в архитектуре традиционных мусульманских жилиц: рядом с домом всегда были большие каменные скамейки, на которых хозяин дома мог беседовать с гостями, не приглашая их внутрь дома (чтобы лишний раз не знакомить жену с чужаками). А тут, представьте себе, женщина уходит на работу за пределы своей деревни и работает на дне морском под пристальными взорами всех окружающих и прохожих. В домах кипели страсти почище мыльных опер. Многие мужья грозили своим женам разводом. И разводы действительно были!
Дальше – больше. Для продажи “товара” женщинам понадобилось самостоятельно ездить на рынки в другие города, что было вообще неслыханно, ведь раньше покупками на Занзибаре занимались исключительно мужчины. На фабрику стали водить туристов, проект привлек журналистов, статьи о Mwani появились во многих блогах и даже на ВВС. “Океанские огородницы” стали почти звездами. А еще они стали состоятельными дамами теперь они могли позволить себе купить и мебель для дома, и школьную одежду для детей, и даже мотоцикл. А все началось с водорослей.
Я купила два кусочков мыла с водорослями на заводике Mwani. Они добавили туда ароматические масла, завернули кусочки мыла в пальмовые листья и перевязали бечевкой. Точно такой же, которая держит молодые пучки водорослей на дне морском. Я выбрала запахи корицы и лемонграсса. Эти пахучие кусочки сейчас лежат передо мной и напоминают мне о Занзибаре, когда-то известном как Остров Специй.
1.Что такое афро-соул?
Я поняла: мне нужна гитара. Я не знала еще, что буду играть, просто захотелось перебирать струны и творить нечто созвучное окружающей красоте. Попросила о помощи хозяев гостиницы, они кому-то позвонили, а этот кто-то позвонил кому-то еще.
Канал обмен информацией через друзей, соседей и знакомых в Африке многократно мощнее и важнее интернета. Самое вопиющее свидетельство этого факта – местные таксисты. Работает это так. Я сажусь в такси и называю место назначения. Таксист радостно кивает: конечно, он прекрасно знает, куда и как меня везти. Когда же мы подъезжаем к населенному пункту, начинает происходить нечто странное. Таксист подруливает к группе мужчин, сидящих на обочине, и о чем-то спрашивает. Ответ приходит в форме разнонаправленных жестов. Таксист кивает и едет дальше. Через 100 метров ситуация повторяется, при этом водителю велят ехать в обратном направлении. Вначале я еще надеюсь, что он уточняет не адрес, но потом понимаю: зря надеюсь. Еще через сто метров происходит еще одна сверка с информационным полем деревни – после чего водитель обескураженно разворачивается ко мне и говорит: “Такого отеля здесь нет”.
Тут наступает мой звездный час: я вынимаю из рюкзака планшет с закачанной на него картой Танзании. Печатаю название места: красный флажок показывает, что объект всего в паре километров. Одно касание – и пунктир маршрута ведет нас по песочной дороге между серыми каменными домами. Водитель с сомнением поглядывает на указания навигатора, но следует им – и скоро мы приезжаем. Если вы думаете, что водителя нет доступа к онлайн картам, то ошибаетесь. У каждого есть смарфон, который используется для чего угодно (например, для просмотра фильмов и роликов прямо во время движения), но но только не для Гугл карт. Видимо, это некое репутационное табу. После двух-трех таких бесплодных поездок с петлянием по поселкам я стала заранее строить маршрут на своем устройстве и настойчиво предлагать водителю с ним сверяться. Это сэкономило мне много часов жизни.
Но в случае с гитарой занзибарский “интернет” сработал безупречно. Через 2 часа у меня в руках телефон музыканта, готового расстаться со своим инструментом в обмен на 10 тысяч шиллингов в день (это около 300 рублей). Через 2 минуты мы договариваемся, где и как я могу ее получить. Парень вызывается лично привезти мне гитару – видимо, очень нужны деньги.
Спустя пару часов передо мной стоит темнокожий красавец в небесно-голубой рубашке, красной бандане и черных очках. Его зовут Ричи, хотя по паспорту он Салум (так назвал отец, но он не согласен). Забираю гитару, а он не уходит. Предлагаю поиграть вместе, парень широко улыбается: конечно!
Начинаю я. Мой выбор по умолчанию – “More than words”, лучшая песня всех времен и народов (по крайней мере, для меня – из-за нее я и научилась играть на гитаре 3 года назад). Передаю ему гитару: может быть, сыграем что-то из классического рока?
– Я не пою каверы.
– Что, и не знаешь даже?
–И не знаю.
– А что же тогда ты поешь?
– Свои собственные песни. Сыграть?
– Давай.
Я заинтригована. Африканская музыка разве это не бешеный ритм барабанов и радостные пляски? Как это соотносится с гитарой? Ричи берется за струны: слышу грусть и нежность. Голос сильный, чуть сиплый. Наверное, так звучала бы необработанная терракотовая земля с песком, если бы умела петь. Не понимаю ни слова на суахили, но ощущаю позвоночником, что песня о любви, в которой не все благополучно.
Какой красивый язык. Что значит “moyo wangu”?
– Сердце мое. Moyo – это “сердце”.
– А muongo?
– Это значит ложь.
– И о чем эта песня?
– «Не лги, будто любишь меня».
– О, гневная песня. А так не скажешь.
– Я не пишу злых песен. Музыка нужна для исцеления.
– Расскажи, что это значит?
–Я хочу писать песни, в которых мои современники узнают себя и свою реальную жизнь. И поймут, что их не одни.
– Здорово. А как ты пишешь песни? Сначала стихи, потом музыку, или наоборот?
– Все начинается с чувства, – он кладет ладонь на сердце. Я сижу на берегу, перебираю струны и подбираю аккорды, которые созвучны этому чувству. Что-то появляется. Потом приходят первые слова, и я их напеваю под эту мелодию. Иногда все заканчивается одной строчкой, иногда получается целый куплет. Бывает, что второй куплет я сочиняю только через месяц.
Я вспомнила, что недавно смотрела курс о создании песен. Там был описан знакомый мне стратегический подход: сформулировать основные “посылы” песни, продумать ритм и тип рифмы, построить тексты куплетов так, чтобы смысл и чувства раскрывались постепенно, по нарастающей. Оказывается, можно сочинять и вот так: просто от импульса, от сердца.
Ричи играет новую мелодию и смотрит на меня.
– Пой, – говорит он.
– Что петь? Я же не знаю этой песни. И тем более твоих слов на суахили.
– Это неважно, просто пой как поется.
Я осторожно беру голосом несколько первых нот, следя за его левой рукой и пытаясь предугадать ход мелодии. Это бесполезно: он пользуется креативными аккордами, тональность которых я не считываю. Тогда я закрываю глаза и пытаюсь ощутить мелодию в теле. Я чувствую, как в центре моей груди сидит чистый, теплый камертон. Когда мой голос попадает в гармонию музыки, он отзывается вибрацией удовольствия. Когда не попадает, я продолжаю гудеть дальше, чтобы поймать нужный звук, и временное напряжение снова перетекает в легкость и кайф. Я пою свободно, естественно.
Через пару минут моих безбашенных экспериментов ко мне подстраивается и Ричи. Он тоже импровизирует. Двойная неопределенность! Это уже похоже на полёт с горы на дельтаплане, когда страх высоты и неловкого движения смешан с восторгом парения, когда перед тобой открываются пейзажи немыслимой красоты, а тело гудит от радости и созвучия с миром.
В этот момент я замечаю, что гости и хозяева отеля (мы сидели на террасе) смотрят в нашу сторону: “Как давно вы вместе поете?” Давно. Целых двадцать минут.
Когда песня закончилась, я замолчала, пытаясь понять: что это было? Может быть, это и называется «чувством потока»? Это разрешение себе петь свободно, а не как надо. Это позволение отпустить контроль и желание быть правильной. Чтобы просто наслаждаться течением.
Сейчас я понимаю, каким значимым был для меня этот момент. Внутри меня вылупилось что-то новое: бесстрашие, желание пробовать и творить в моменте. Пусть в рамках одной мелодии, в рамках одной террасы, одного восточноафриканского острова, но это было. Какое это освобождающее, расширяющие ощущение – не думать о логике и смысле, а исследовать абсурдное сочетание звуков и находить гармонию. Странным было и ощущение гармонии и мгновенного взаимопонимания с человеком, которого не знала еще полчаса назад. Музыка соединяет, иначе и не скажешь.
Удивительным оказался и путь Ричи в музыку. Он вырос в городке Багамойо на материковой части Танзании. Когда ему было пятнадцать, его мать умерла от воспаления легких, и воспитывала его тетя вместе с четырьмя своими детьми. Жили очень бедно. Когда настал момент решать, куда идти после школы, его определили в медицинский колледж, но через два месяца он оттуда ушел. А еще через месяц он договорился с одним лодочником, чтобы тот перевез его на остров Занзибар: прослышал от друзей, что там всегда можно найти работу. На Занзибар он плыл посреди тюков с картошкой и помидорами. В первый же день он сел играть на гитаре перед входом в занзибарскую музыкальную академию. Знал он на тот момент всего три аккорда, но песня получилась цепляющая. Проходящий мимо человек пригласил его внутрь – он оказался директором этой школы. Через день он предложил ему учиться в академии… бесплатно. Так он стал музыкантом, а Занзибар стал его вторым домом.
Эта встреча с Ричи произошла год назад, а потом я вдруг узнала, что он будет выступать… на том самом “Саути за Бусара”, фестивале моей мечты. Как будут звучать с большой сцены его камерные песни, созданные под дыхание океана?
Звуки мудрости или Пир во время ковида
«Ты выступаешь на “Саути”? Да ладно!» – эту фразу я произнесла дважды. Моим друзьям-музыкантам несказанно повезло: понадобилась срочная замена исполнителей на известнейшем фестивале Восточной Африки, а они оказались в запасном списке. Звезды из ЮАР, Ганы и Гамбии не смогли пересечь границы своих государств из-за карантинных ограничений. На их место пригласили “своих”, и в итоге 11 из 14 выступающих были местными. Среди них – о чудо – оказались Джон и Крис.
Судьба этого грандиозного события была под вопросом почти до последнего момента. В мире бушует пандемия (которую Танзания, напомню, старательно игнорирует). Приедут ли в итоге зрители? Разрешат ли собираться большой фанатской толпой в условиях социального дистанцирования? Смогут ли приехать все артисты? И наберется ли достаточное количество спонсоров, чтобы оплатить это мероприятие?
Когда стало очевидно, что зрителей не набрать, а список исполнителей тает, организаторы сократили масштаб мероприятия. Вместо четырех дней – два. Вместо двух больших площадок – одна компактная. Да и слоган для этого фестиваля подобрали дерзкий и жизнеутверждающий: Alive and Kickin’ (“Жив курилка!”)
До пандемии маленький Занзибар принимал несколько фестивалей в год. В июле сюда приезжали звезды на кинофестиваль Zanzibar International Film Festival. Сентябрь привлекал молодых авторов из Восточной Африки на литературный Jahazi. Сразу за ним проходила Неделя Моды, а потом начинался гедонистический Фестиваль еды суахили. И все же самым колоритным всегда считался музыкальный праздник Sauti za Busara. Название его переводится как “звуки мудрости”, но для меня это были звуки радости.
Место действия: старинный португальский форт. Внутренний двор переделан под сцену и зрительный зал, слева и справа возвышаются мощные десятиметровые стены серого цвета с уже знакомыми мне полукруглыми зубчиками. Прохожу через лавочки, маски, фигурки из черного дерева, кожаные браслеты и почему-то китайские платья. Ныряю через арку к сцене – и меня обдает волна густого, сильного звука.
«Zanzibar, are you readyyyyyyy?» – вопрошает со сцены парень с эффектными дредами до плеч.
«Yeeeeeeeeeeeah!!!» – шумит пятитысячная толпа. Прямо перед собой вижу блондинку, сидящую на плечах шоколадного парня и размахивающую флагом Танзании. Рядом трое девушек в фирменных футболках фестиваля синхронно шагают и двигают бедрами. “Хочу такую же майку с гитарой в форме Африки”, – думаю я, а сама змейкой пробираюсь к сцене. Это непросто: люди стоят плотно. Социальной дистанцирование здесь никому неизвестно, а маски не используются и подавно.
На сцене появляется мускулистый мужчина в красных штанах и с обнаженным торсом. На голове его красуется высоченная желтая шляпа заостренной формы. Она похожа на шпиль готического собора и чудом держится на его верхушке. Время от времени он падает на колени и воздевает к небесам золотой жезл. Мелодия циклически повторяется, при этом этом громкость, густота и напряженность звука нарастают, как волны при шторме. От этой ритмичности тело и ум погружаются в транс: хочется слушать эту мелодию в двадцатый и тридцатый раз. Но больше всего цепляет голос солиста: мощный, тревожный, скрипучий, первобытный. Звучит как племенная молитва богам. Это бэнд из Лесото. Я слушаю их до конца, не в силах сдвинуться с места. Шаманы, не иначе.
Я жду Ричи. Он выходит с бэндом: в его составе есть даже перкуссионист и саксофонист. От первых же звуков у меня бегут мурашки: я знаю эту песню. Это та самая мелодия без слов, под которую я пела, управляемая внутренним камертоном. А теперь у этой песни есть слова: значит, муза все же посетила его! “Keeeeshooooo” – звучит вторая песня, мощная и ритмичная. Это слово на суахили я узнаю безошибочно: kesho значит завтра. Толпа прыгает и подпевает ему. Саксофон переводит страсть музыкантов и толпы в тягучие, стонущие звуки. «А эта песня будет о наших планах на будущее и наших мечтах»– говорит он и зажигает ритмы самбы. Горячий перкуссионист стучит на пяти африканских барабанах одновременно и извлекает серебристый звук из висящих металлических трубочек. Ого, Ричи, ты можешь и так! Как же он преобразился за год: шагает по сцене уверенно, успевает о чем-то договариваться с ребятами на сцене, управляет настроением толпы одним жестом правой руки, завораживает своим голосом с призвуком песка.
Бегу за вожделенной футболкой с Африкой-гитарой. Купив, тут же натягиваю ее на себя и вижу парня с флейтой в руках. Сначала я узнаю флейту, потом его.
– Крис, это ты? Ой, ты же сегодня тоже должен был выступать. Я опоздала, что ли?
– Я был первым, открыл фестиваль, всех разогрел!
– А это та самая флейта?
– Да, та самая, от Светы. А ты здесь надолго? Через неделю в академии Доу концерт, я играть буду. Приходи.
– Не знаю, где буду через неделю, но запомню.
– Кстати, классная футболка.
– Спасибо, охотилась за ней весь вечер, – я похлопала себя по гитаре-Африке где-то в районе пустыни Сахара.
Добыть флейту у военных
Света – это моя боевая подруга по исследованию острова Унгуджа (настоящее название Занзибара) годом раньше. Мы знаем друг друга сто лет: когда-то мы вместе работали в датской компании, а потом она стала замечательным коучем и автором книги. Именно у нее я училась “Чистому Языку”, моему любимому методу коучинга.
До сих пор не знаю, чем именно я ее воодушевила, но она спонтанно рванула со мной в Африку посреди плотного рабочего графика. Так и сказала мне: “Лена, решено, я лечу с тобой! На тот же рейс не смогла взять билеты, так что встречай меня”.
На третий день нашего вояжа мы оказались в отеле, состоявшем из множества хижин с банановыми листьями вместо крыши и окнами без стекол. Клумбы были оторочены частоколом из бутылок попками вверх, а рядом с забором гордо красовались вкопанные в землю… унитазы с декоративной раскраской. Местный дизайнер был большим юмористом либо просто слишком долго слушал регги. Регги тут звучало повсюду, а с плетеных стен шалаша-ресепшена (там, где полагается размещать фотографию правителя страны или на худой конец владельца отеля) на нас смотрел сам Боб Марли, главный растаман всех времен и народов.
Вечером в этом модном отеле был заявлен концерт и джем-сейшн с местными музыкантами. На микро-сцену под шатром вышли гитарист, барабанщик джембе и длинноволосый парень с флейтой. Исполнив несколько песен, они начали приглашать зрителей к ним присоединиться. Света решительно шагнула под свет цветных рамп: “Ребята, я спою русскую песню, вы ее не знаете. Но вы же подберете аккорды?” И запела она… Земфиру. Голос у Светы чистый, звонкий, летящий. Музыканты на сцене, конечно, не могли даже предугадать ход мелодии, но они начали подстраиваться к ней, импровизируя с аккордами и создавая диковинные гармонии. Музыкальная фантазия местного бэнда выдала мелодию, не имеющую ничего общего с оригиналом, но это было уже неважно. На шестом градусе Южной широты, посреди Индийского океана, в мире суахили звучало “Знаешь, каждую ночь я вижу во сне море”.
Скоро Света переключилась на Гребенщикова, а бэнд продолжал творить свою альтернативную аранжировку. Оригинал знали только мы с ней, а все остальные придумывали на ходу. Гитарист подбирал аккорды, перкуссионист экспериментировал с ритмом, а флейтист (это и был Крис) плел узор мелодии, подстраиваясь к голосу Светы. Не было соперничества, не было стремления быть правильными. Была радость со-творчества и внутренняя свобода.
На следующий день мы мчались в Каменный Город в такси, похожем на микроавтобус. С нами ехал тот самый Крис и бережно держал в руках футляр с этой флейтой. Он взял ее на пару дней у музыканта военного оркестра – нелегально, конечно, потому что на казенных инструментах не полагалось наживаться. Но это здесь обычная практика: музыканты часто отдают свои инструменты в аренду, чтобы заработать, потому что на одном сочинительстве и выступлениях не проживешь.
И вот мы едем, и Света вдруг спрашивает:
– Крис, а сколько стоит эта флейта?
– 10 тысяч шиллингов в день.
– Это если арендовать, а если купить?
– Я не знаю, продает ли ее этот военный.
– Ну все-таки сколько она может стоить? Ты же знаешь местные цены.
– Думаю, долларов сто.
– Знаешь, я хочу тебе ее подарить.
Крис сжал флейту и очень странно посмотрел на Свету.
– Но…
– Я не шучу. Я вчера пела с тобой и видела, как ты играешь, ты творишь что-то невероятное. Она должна быть твоей.
– Спасибо. Но этого не может быть. Это очень дорогой подарок.
– Поверь, это лучшее в моей жизни вложение ста долларов.
Флейту он выкупил у того военного через месяц после нашего отъезда со славного острова. Крис записал видео для своего мецената, на котором трогательно сыграл «I will always love you”. И вот этот инструмент дошёл до самого большого фестиваля Восточной Африки! На сцене Sauti za Busara Крис выступал с красавицей флейтой. Своей.
Африканский хостел: террористы или раненые?
Фестиваль закончился. Бронь отеля тоже. Пора уезжать из Каменного города – только вот куда? Для начала неплохо было бы найти место для жизни. «А что, если пожить в настоящей африканской деревне или… в хостеле?» – размышляла я, разглядывая такие варианты жилья на Букинге. Я никогда прежде не останавливалась в хостелах. Ни в Европе, ни в Азии я не соглашалась на снижение планки приватности. Чуткий сон и желание спокойно ходить по комнате в одних трусах было важнее экономии. Тем более хостел в Африке должен быть совсем ужасным, думаю я и все же открываю страницу заведения. Выглядит неплохо, но там есть только общий номер для женщин и мужчин. К такому авантюризму я не была готова… первые десять минут. Потом появилось любопытство: что если попробовать?
Что за люди будут со мной жить? А вдруг они курят или что похуже? Не ограбят ли меня? Есть ли там нормальный душ? Страхов много, но приключение есть приключение. Бронирую на два дня: ничего, переживу. Если будет плохо, уйду и отосплюсь в другом месте.
Хостел оказался вполне приличным одноэтажным домиком прямо на берегу океана. Аккуратный дворик весь в цветах, посреди дорожки лежит чей-то кайт, под навесом диванчики с дизайнерскими подушками. Нищетой и не пахнет. Ко мне подбегает парень и от души улыбается: он владелец заведения и заодно менеджер по расселению. Неподалеку сидят его жена-итальянка (сам парень местный, танзаниец) и двое их детей.
Вхожу в комнату и попадаю в воздушное завихрение: на потолке два вентилятора, с двух сторон окна. Комната продувается, какая невероятная удача для этих жарких дней! Справа и слева стоят по три кровати с москитными пологами. Никаких двухэтажных “нар”, расстояние между лежбищами адекватное, я немного успокаиваюсь. В комнате пусто и тихо, на трех кроватях лежат вещи. Выбираю самую дальнюю от входа пустую кровать, двигаюсь к ней и мысленно молюсь: пусть в этой комнате будет еще одна девушка!
– Привет, ты новенькая? – звучит низкий мужской голос из пустоты, и я вздрагиваю. Только теперь замечаю, что на одной из кроватей, под мутным москитным пологом лежит кто-то длинный в бежевых шортах.
– Новенькая, и это мой первый хостел. Я надеюсь, тут есть хотя бы одна девушка?
– Пока нет, только прекрасные джентльмены, – парень говорит спокойно и иронично. – Меня зовут Конрад, я из Польши.
– И давно ты здесь?
– Здесь в хостеле? На Занзибаре? В Танзании? В Африке?
– Ну… везде.
– Начну с конца. Мне нужна была перезагрузка, и я подумал о Занзибаре, потому что был здесь пару лет назад. Но решил сначала пожить в Моши у горы Килиманджаро, а потом уже сюда. Здесь я почти две недели, но скоро возвращаюсь в Польшу. К несчастью.
– Тут… безопасно?
Я мысленно просканировала содержимое своего рюкзака: паспорт, пачка наличных долларов, еще более толстая пачка танзанийских шиллингов, кредитные карты, планшет, фотоаппарат с модными объективами. Где все это хранить, уходя на пляж, в магазин или просто на завтрак? Неужели таскать с собой? Охраны на входе нет. Мебели тоже нет: не заметила я ни шкафчиков, ни сейфов, чтобы спрятать вещи и документы. Есть только открытая плетёная полка, на которой все и хранят вещи, цепляя в том числе проволочные вешалки. На краю полки, посреди мужских вещей, одиноко лежит кружевной лифчик и большая соломенная шляпа. Как потом выяснилось, их забыла дама из Италии.
– Тут абсолютно безопасно. Я оставляю на кровати свой ноутбук, документы и деньги. Никого не грабят. Я не знаю, как и с кем договариваются хозяева хостела, но это так.
– Ну, а…соседи по комнате?
– Здесь безопасно, – спокойно повторил он. Тут хороший народ останавливается, такие же путешественники, как ты и я. Увидишь. Ты, кстати, откуда?
– Отгадай!
– Ну, если судить по акценту, то ты англичанка или голландка. Если по внешности, то… все же англичанка.
– Двойка тебе, Конрад, – смеюсь я. Я в тебе сразу же брата-славянина признала, а ты девушку из соседней страны не узнаешь.
– Эй, нет у тебя славянского акцента.
– Русская я. Елена.
– Рад знакомству, Елена. Добро пожаловать в нашу интернациональную банду.
Второго члена «банды» я увидела через час. На койку уселся смуглый парень с длинными иссиня-чёрными волосами, закрепленными в петлю резинкой. Выглядел он подозрительно: на нем были надеты кожаные куртка и штаны (это в тридцать-то градусов липкой жары). Козырек кепки скрывал его глаза. «Похож на пакистанского террориста» – подумала я и на всякий случай проверила, как поживают мои доллары, свернутые в трубочку и запрятанные в носок. Через день мне стало ужасно неловко за эти мысли, а сейчас тем более. Саим (так звали парня) оказался добрейшим и деликатнейшим существом. Честным и порядочным настолько, что я могла ему доверить не только пачку валюты безо всяких носков, но и собственную безопасность.
Третьего «сокамерника» я смогла оценить только на следующее утром: на соседней кровати под пологом сопел блондин. Наверное, он вернулся глубокой ночью и теперь отсыпался. «Hi, good morning” – слышу я и поворачиваю голову. Голубые глаза и застенчивая улыбка. Я только-только начала подозревать, что передо мной еще один славянин, как он упредительно впечатал: «Я Джош, из Германии».
С этого момента мои глаза постоянно слезились, а рёбра ужасно болели – от смеха. Не помню, когда ещё я столько хохотала. Мы ходили везде вчетвером, плавали на лодке на километр от берега, к самому краю рифа, смазывали ожоги от медузы, рассказывали анекдоты и комичные истории из жизни, танцевали под традиционную музыку Мтукузи, кривлялись на фотосессии, гуляли по дну океана во время гигантского отлива и наблюдали за крошечными змеистыми морскими звёздочками.
По вечерам мы сидели за деревянным столом, уплетая космически вкусные морепродукты на гриле и рассказывали друг другу свои истории жизни. Я узнала, что в этой точке пространства сошлись уязвимые, внутренне «раненые» люди, наделавшие в жизни ошибок, пережившие разочарование в близких, стоявшие в какой-то момент на краю бездны. Эти люди теперь искали новые векторы для своей жизни, нащупывали внутри себя новые смыслы – там, где совсем недавно была пустота. Открытые и лучистые, они открывали себя заново через путешествия. Прямо как я.
Джош – побег через Австралию
Мы сидели с Джошем за низким деревянным столиком с видом на марсианский пейзаж отлива: песчаное дно и водоросли. Завтрак был обычным, как во всех отелях острова: свежевыжатый сок манго, тарелка с кусочками арбуза и ананаса, омлет, два тоста и растворимый кофе.
– А ведь год назад в это время я жил в Австралии, – неожиданно начал он.
– Ого, как ты там оказался?
– Мне нужно было куда-нибудь уехать. Просто в тот момент все достало: работа, учеба и особенно отношения. Я продал все, что у меня было, купил билет в Сидней и в итоге остался там жить на полтора года.
– Так плохо было?
– Мне вообще было плохо постоянно, сколько себя помню. Лет в десять чувствовал себя полным тупицей и неудачником, учеба вызывала у меня отвращение, а мама ни о чем слышать не хотела и давила на меня. В итоге я зашёл в депрессию – это в десятилетнем возрасте-то, представляешь?
– Не представляю. И как же ты справился?
– Попросился к отцу, он тогда жил в Швейцарии. У него не было времени со мной возиться и тем более меня контролировать. Он просто отпускал меня и говорил, что я со всем справлюсь. Я не верил, но и правда справился.
– И потом вернулся в Германию?
– Да, и зря. Колбасило меня потом очень. Вот поверишь, что я был наркоманом?
– Да ладно. – я посмотрела на его полудетское лицо и голубые глаза ангела.
– И не только, и продавал наркоту. Теперь все позади, но я был реально плохим парнем.
– А почему ты здесь? Опять хочется все поменять?
– Нет, просто хотел новую страну посмотреть. Я тогда в Австралии понял, что нельзя себя насиловать. Надо ценить и слушать себя. Вот я послушал и в Африку приехал. А ещё послушал и поменял профессию. Вместо инженера стал садовником, учусь на ландшафтного дизайнера.
– Тебе нравится?
– Это кайф, совсем другая жизнь. А все началось с Австралии, я там помогал одной семье с их садом. Видишь, все не случайно.
– Как много ты всего испытал. А сколько тебе лет, если не секрет?
– Двадцать четыре.
Такая еще короткая жизнь – и столько кризисов уже произошло в жизни парня.
Компьютерщик с задатками фермера
С возрастом Конрада я тоже ошиблась: он казался мудрее и старше своих лет. Высоченный, худой, ироничный, невозмутимый. На плече его – старый глубокий шрам, как будто кто-то срезал бритвой длинный лоскут кожи. Понимаю, что это не просто несчастный случай, но Конрад не хочет рассказывать подробности. Хорошо, пусть прошлое останется прошлым.
– Вижу, ты постоянно за компом. Работаешь?
– Да, я уже два года вот так, на удаленке.
– Ясно, айтишник значит.
– Сейчас да, эксперт по базам данных SQL.
– Вот как, я смутно знаю, что это такое.
– И я не знал. Но когда искал работу, увидел в объявлении, что им нужен специалист по SQL. Я быстренько откликнулся на вакансию, хотя понятия не имел, что это такое. Они меня тут же пригласили на собеседование…
– И как же…
– Сказал им, что готов встретиться через неделю, а пока ужасно занят. На эти семь дней обложился учебниками и курсами по SQL. Этих знаний хватило, чтобы пройти первое собеседование, а потом я уже доучился в процессе работы. И вот теперь я работаю и путешествую по миру.
Меня поразила эта история. Вот что значит верить в себя! Действительно, очень многое можно изучить и подтянуть всего за неделю!
Недавно мы с ним созвонились. Выяснилось, что теперь Конрад хочет стать… фермером. Он купил участок земли, поступил в университет на бакалавриат по земледелию и ботанике и мечтает открыть собственное хозяйство. В качестве доказательства серьезности своих намерений он продемонстрировал мне цветочную рассаду на своем балконе. Вот вам и еще один профессиональный вираж!
Как шифровался парамедик
– Саим, проводи меня, пожалуйста. Уже десять, кругом темно, мне страшно идти одной.
– Конечно.
До хостела было минут двадцать. Недалеко. Проблема в том, что идти нужно через деревню, в полной темноте. Занзибарская деревня – это череда каменных домов с цементными парапетами без какого-либо освещения. Фонарей нет ни на улице, ни во дворах. Нет света и в окнах: ощущение такое, что идешь по вымершему поселению. Все очень прозаично: электричество здесь непомерно дорогое, тратить его по вечерам на освещение невыгодно. Люди просто рано ложатся спать, чтобы утром пораньше встать. Восход здесь всегда в полседьмого утра, а закат – в полседьмого вечера, плюс-минус пятнадцать минут (это почти экватор). Вечером темнеет моментально: в семь часов уже кромешная тьма, а в десять тем более, как сейчас.
Саим бодро включил фонарик в мобильном: «Let’s go”.
– Расскажи о себе, Саим. Ты же из Индии?
– Да, из Дели.
– А как здесь оказался?
