Страница 4 из 4
Открыл глаза, ну где же стих,
вчера загадочно красив,
в нём девушка и фортепьяно…,
да мы чуть —чуть наверно пьяны
и клавиш чёрных дикий визг,
зачем там туфельки взялись,
блаженный взгляд из Лета Муз,
в окно из туч мигнул француз.
Они такие любодеи,
глаза шершавы, словно реи,
все в нос запрятаны слова,
а ручка ищет кружева.
Стихи подвисли в снах, в круженьи,
лишь к вечеру пришли в себя,
на белый лист их вороженье
спасает девушку любя.
Хочется кричать
Деревья нынче все загадочно черны,
их не обманешь солнечной метелью,
они ещё как робкие челны,
качаясь ждут усопшую Офелию.
Страданья все за девичьей рукой
в её глазах доверчиво крылатых,
любовь зелёная не ходит на покой,
она за панцирем и в золочёных латах.
Крылатые слова пинают небосвод,
слеза обиды пала на осину,
и прошлая листва за ветром в хоровод
тревожат загрустившего мужчину.
И хочется кричать…, на веточке черкни,
иль выжги слово на своем колечке,
и снова вспоминая – хохотни,
сидя на розовом от прошлого крылечке.
Солнца донце
Я долго жил в углу одном
за речкой на отшибе,
тут бабкой закалился дом
рябин вобрав вершины.
По осени крылатый ад,
кто громче, кто сильнее,
кровавых ягод звездопад
на радость Дульцинее.
Но время не щадит и их
и бьёт по ним больнее,
и вот остался только штрих,
и крестик пободрее.
Построил сын своё жильё
в кругу, на косогоре…,
тут протекает, там новьё,
где коротать мне горе.
Изба, как новая сосна,
всё блещет, веселиться,
и в вазочке всегда весна,
и в баньке веник злиться.
Но что то ноет изнутри,
как будто непогода,
в ушах под шапкой звонари
и лемех пашет годы.
Ну что же думаю – весна,
пойду, поставлю свечку,
иконка там в углу без сна,
то память человечку.
Сел на порожке, аж затлел,
водицы из колодца,
попил, протёрся, как атлет,
веселье, солнца донце.
***
Отца конечно я не знаю,
его я видел только раз,
он знал, что я как все варзаю,
шёл разговор без лишних фраз.
Закат тогда дрожал клюкою
в печи у западных высот,
до них прошёл солдат ногою,
фашизм изъял из чёрных сот.
Крылечко паровито сохло,
как будто память ожила,
далёкие дрожат всполохи,
то дед зажился у весла.
Он был недавно очень болен,
сказался голод и война,
лежит, не ест седой соколик,
всё вспоминает: Днепр, волна.
Лекарством дочери терзают
а он твердит: «Не то, не то,»
внучок скворчит, пойдём по краю,
одень плешивое пальто.
Плечо мальчонка, палка с боку,
склоняясь до сырой земли,
дошли почти ползком к оброку,
в сарайке к лодке горбыли.
Топорик постучал с поклоном,
срезая ризы из коры,
а вот досочка стала коном,
червовый туз из конуры,
Неделька проскочила боком,
теперь дед первый за столом,
всё замечает дерзким оком,
лекарства в печь, как старый лом.
Я чёлн, работник моря
Нет я не гений, подожди,
я чёлн, работник моря,
несу к устам твоим дожди,
с холодного поморья.
От этих дедов, баб, ребят,
что крестик держат в изголовьях,
глядя в окно, где звездопад,
и мнутся старые зимовья.
И лунный взгляд в серпе зрачка,
да кудри златы от отца…,
но видим старого сверчка,
он от Акимова* венца.
Предел Николин*, рубка в крюк,
над кедрами взметнулся сруб,
тут холод, снег, отнюдь не юг,
теперь развалин конский круп.
Зачем крушили жизнь у дна,
там чресла мати, что земля,
и корни, славы семена,
славянства свечи, вензеля.
*Н. Клюев «Песнь о великой Матери»
Там был Белов В. И
Коргозеро былинный край,
болот лесистый календарь,
там озеро из стари в старь,
живого небушка в нём рай.
Земли затерянная стать,
как Китеж в водах и крестах,
ходить, ходить не отыскать,
собачий лай в шести верстах.
Он деревушку охранял,
то быль, народный сказ, скандал,
в трёх соснах – деда пятерня,
загонит в пот, уйди вандал.
Тут дух, причастье и причал,
там тлеет смех, застигнутый врасплох,
для тех кто слово прокричал,
и в книжицу, на русский оселок,
и уволок, в Тимониху,
где Родина и светлый Бог.
***
На крыльце, на косяке
бабочка присела
солнце вякнуло в руке,
тень в крыло влетела,
повернулась в синеве
усики задела,
бабочка как человек,
двинулась на лево.
Всё богатство у неё
совпаденье плоти,
васильковое враньё,
на раскрытой ноте,
Приуныла, замерла,
ветреная право,
надо сфоткать вымпела
из морского права.
Сжала крылышки восстав
в женские причуды,
у коленок нет октав
замужем этюды.
Нежные почти духи,
синенький подснежник,
распечатали верхи,
то крылатых вежды.
Распахнула прилегла
в робкие качели
небом синим расцвела
став форматом цели.
***
Какая жажда, белый снежный ком,
он поперхнётся, от зимы устал,
ад мартовским поспешным ручейком,
что растянулся на седой квартал,
О памяти раскрытой полынья
вонзает холод, зубы визави
стучат, а где же те мои друзья,
все в даль ушли, ты их благослови.
Как молоды… и зубоскалов пыл
в сверканьи солнц развяленной брони,
тот караван на север тихо плыл
по берегам раздавленной Двины.
Петля дороги мимо деревень,
порой пустых, похожих лишь на тень,
колодцы холода, испей кремень,
захватит дух и зубы на плетень.
дорога сырь, для гусениц ничто,
а вот болот мешок…, тут на бревно,
оно одно, отнюдь не веток чмо,
находит край, цепляет торфа дно.
Припомнив всё, стою над ручейком,
один и нету сил ледок поцеловать,
лучи весенние терзают ком,
я вновь учуял жизни аромат.
***
Пернатые вот, вот,
пока им только честь,
чирикает лишь бот
в стекло, что не учесть.
Съедаются снега
земля темна от бега
разделась до нага,
загар ища у брега.
Я тоже не спешу,
но притомилось око,
на белом напишу,
а там уже сорока.
Мозги на перекос,
от Гавриша прогноз,
рука коснулась кос
ты рядышком, до слёз.
Да, да свеча души
моя, руби с плеча,
не стою я гроша,
прогорк и для рвача.
О чувственная морось
на чёрный ствол и совесть,
зайдём под свод собора
свечи печальной повесть,
что пред святыми млела,
плаксиво возле веры,
запутавшись сгорела,
так разбивают сферы.
А если что, из Либерти*,
(мы в чёрной маковке весны,)
открытку с праздником пришли
без слов, они мне не нужны,
Весна в хрустальной пытке
и на златых цепях,
лучи светила прытки
расселись на ветвях.
Но запах прелый в сквере
болотные шаги,
для верующих ересь,
а сказка для Яги,
и умиленье в пытку,
вчера вдруг мурава
и пух зелёный в ветку,
сегодня покрова.
Всё в белой поволоке,
седые кружева,
писать бы некрологи,
но нам всё трын —трава.
Красавица спустилась
на ложе под дождём,
проспала Наутилус,
а Немо за углом.
Ну что же: «так всё было,»
шепнуло мне дитя,
мне просто опостыло
поддакивать страстям.
Но встала, заворчала,
коснулася ветвей,
наполнила корчагу,
отогревай халдей.
А он ещё в кровати
небес простынка смята
и облачную вату
раздёргали галчата.
В безумии теней
куда же ты пропала
разложим на виней,
цыганка прошептала.
Открыл вчера «Плейбой»
у самого начала,
стихами на прибой…,
ногою мне качала.
Пойди, да и найди
источник вдохновенья,
запрячь его в горсти
и сохрани мгновенье.
*Либерти – остров в Верхней Нью-Йоркской бухте,
где установлена статуя Свободы.
Победа надела штаны
Я видел калек на булыжнике в свете
в то тёплое послевоенное лето,
то чёрные дыры в палитре победы,
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
