Андрей Юдин
Тени на снегу
Роман
Пролог
«Почему меня постоянно преследует этот жуткий сон? Будто я убил человека, потом закопал его труп и все время боюсь, что тело откопают, и узнают, что это сделал именно я. И каждый раз, я просыпаюсь в холодном поту. Ладно, сейчас. Так ведь это наваждение длится уже давно». Мужчина проснулся и с ужасом вглядывался в темноту. Он не знал, сколько сейчас время и наступило ли утро. Человек лежал в темном подвале на теплых трубах, укутавшись в собственный пуховик. Пуховик был хороший, поэтому снизу тоже было тепло. Трубы были укутаны какой-то тканью, а сверху обернуты плотной бумагой. Она шуршала при каждом движении, но звук был негромкий, и к нему можно было привыкнуть. Подвал был почти сухой, но откуда-то все равно пахло гнилью. Вверху находилось маленькое окошко, но стекло на нем было мутное, а сверху еще и прикрыто решеткой. Он увидел его, когда глаза стали немного привыкать к темноте. Оттуда все же пробивалось некое подобие света. Мужчина сделал предположение, что уже наступает утро.
Он не знал, бывают ли здесь люди, поэтому решил на всякий случай не задерживаться в этом месте. Мужчина встал, насколько это возможно в темноте, почистил одежду. Хотелось есть и пить. Впрочем, пока еще вполне можно было терпеть. Правда, отлил он прямо здесь, в уголке подвала: все равно возвращаться сюда больше он не планировал.
Назад человек вышел таким же путем, как и пришел сюда минувшим поздним вечером. Толкнул посильнее дверь, с которой накануне сорвал хлипкий замок и вышел на улицу, аккуратно прикрыв ее за собой. Светало. Мороз щипал щеки и уши. «Градусов 12-13», – прикинул мужчина и посмотрел на часы. Часовая стрелка приближалось к восьми. Он огляделся. Перед ним была небольшая и непонятная промзона. Некоторые строения были явно заброшены. Но кое-где теплилась какая-то жизнь. На окнах виднелись занавески. Откуда-то пробивался дымок. Понять, что это такое, не представлялось никакой возможности, впрочем, ему это и не было нужно. Мужчина прошел вдоль здания. Слева вдали виднелись дома. Судя по всему, окраина городка или поселка. К нему вела дорога, но свежих следов шин видно не было. Рядом с ней шла лесополоса. Человек поежился, но после секундного раздумья шагнул в снег, стараясь на всякий случай скрыться за стволами голых деревьев.
Для бродяги он был одет вполне прилично. Теплый черный пуховик, джинсы, высокие ботинки, черная шапочка почти до самых глаз. Все теплое и добротное. А главное – не бросающееся в глаза, не выделяющее его из общей массы.
Накануне вечером ему пришлось выбираться из Москвы. Как ему удалось это сделать, он и сам не мог объяснить. Скорее всего, сработал фактор быстроты. Он спустился в метро, выбросил в урну мобильный телефон, вышел на первом попавшемся вокзале, сел в первую пригородную электричку, проехал час с небольшим и вышел, не доезжая до первого большого города на пути. На станции он перешел пути и по целине в темноте, ориентируясь лишь на дорожные огни где-то слева, добрался до угрюмых строений. Пошел вдоль одного из них, внешне заброшенного, но не потерявшего еще приличного облика. Увидел дверь в подвал и неожиданно для себя сорвал хлипкий замок. С подвалом ему случайно повезло. Здесь бы его точно искать никто не стал. Ну, по крайней мере, пока. И ему удалось передохнуть и выспаться. Только вот что делать дальше, он пока еще абсолютно не знал.
Глава первая.
Я родился в Москве в середине семидесятых. История моего появления на свет мне достаточно известна и никаких тайн не содержит. Хотя она, да, впрочем, и все мое детство отличается от историй миллионов советских детей, появившихся на свет в среднестатистических семьях. Мой отец был известным советским писателем. Вернее, не так. Он был глыбой социалистического реализма, гигантом отечественной официальной литературы. Да и внешне он производил впечатление глыбы – повыше среднего роста с квадратными плечами, полуседым буйным чубом и пронзительным взглядом из-под жестких бровей. Когда я появился на свет, ему уже было за пятьдесят, поэтому молодым я его, естественно, не знал. Отец был официально женат, но в то же время являлся и известным любителем женского пола. Жена его, Клара Алексеевна, о его интрижках знала и относилась к ним равнодушно. Или пыталась делать вид, что ей все равно. Мол, любит он только ее. И система эта до определенного времени работала.
Матерью моей была эстонская баскетболистка. Во времена общего Союза она была на сборах под Москвой в составе какой-то сборной. Рядом на даче жил отец. Каким-то образом они познакомились, и отцу удалось сделать так, чтобы она его полюбила. Хотя бы на время. Она была младше его лет на тридцать, высокая (а какая же еще?) длинноволосая светлая шатенка. И получилась так, что забеременела от классика советской литературы. Вся эта история не то чтобы афишировалась, но и не была скрыта под завесой тайной. Мать решила рожать и на какое-то время прервала свою карьеру. Отец, по его словам, всячески ей все это время помогал и даже собирался дать мне свою фамилию, но она отказалась. Только взяла при регистрации его отчество. Так я стал Виктором Георгиевичем Лаасом
Родился я в Москве и какое-то время меня растили моя эстонская мамочка со своей московской подругой. А потом вдруг баскетболистка решила возобновить карьеру, и просто привезла меня полугодовалого на квартиру к отцу и передала с рук в руки. Первое время Георгий Иванович был, мягко говоря, не слишком рад такому положению дел и сильно возмущался. Но произошло чудо: он полюбил меня, своего сына. А потом произошло и второе чудо: меня как родного полюбила и Клара Андреевна. И когда через два года родная мать решила снова забрать меня, на этот раз в Таллин, они просто-напросто отказались возвращать ей ребенка. И все попытки эстонской мамы разбились о скалу гиганта российской словесности. У Георгия Ивановича и Клары Андреевны был и свой общий сын. Но к моменту моего появления на свет ему было уже двадцать пять, и он считался отрезанным ломтем. В их шикарной по тем временам квартире на набережной Тараса Шевченко он появлялся крайне редко, поскольку закончив горный институт, большую часть жизни проводил в экспедициях, а постоянной пропиской обзавелся где-то на Дальнем Востоке.
Но мои детские приключения на этом не закончились. Когда мне было шесть лет, отец увлекся очередной молодой барышней и неожиданно заявил, что на этот раз все серьезно. А потом привел Эллу к нам в дом. Клара Андреевна и смеялась, и плакала, и ругалась, но все было тщетно. В итоге она уехала в небольшую двухкомнатную квартирку в Медведково, которую отец умудрился выбить под «кабинет», а я остался с отцом и Эллой в сталинке на Набережной имени украинского классика. Но тут случилось еще одно чудо – двадцатидвухлетняя выпускница филологического факультета искренне полюбила чужого ребенка. Впрочем, и Клара Андреевна, как это ни странно, не потеряла теплых чувств ко мне. И вместо одной родной у меня появились две неродные, но очень добрые мамы. В основном я жил в центре, но периодически Клара (а так я ее чаще всего называл) забирала меня к себе. Отец сначала немного нервничал в таких случаях, но убедившись, что со мной ничего плохого не происходит, успокоился. Потом я пошел в школу. Обычную, хотя и в центре Москвы. Одноклассники тоже были разные – и дети известных родителей, просто дети начальников и дети родителей совсем обычных. У одного мальчика папа даже был дворником. У всех были какие-то свои компании и поэтому никто никого особенно не трогал. Я усиленно занимался спортом, благо вырос за сто восемьдесят уже классу к восьмому. Предпочтение почему-то отдавал легкой атлетике, потому что во время бега у меня получалось побыть одному и подумать. А в старших классах я вдруг заметил, что больше всего мне нравится рисовать. Причем и получается это весьма неплохо. Я не заканчивал никаких «художек», но однажды отец показал мои наброски знакомому и довольно известному художнику. Тот одобрил и даже обещал протекцию при поступлении в суриковский институт, в который я в итоге поступил и благополучно закончил.
Когда я завершал среднее образование, то в нашей странной семье произошло еще одно событие – у отца и Эллы родился сын. Отцу было под семьдесят и, похоже, он был сам несколько напуган этим событием. А я вырос и то, что на меня стали обращать меньше внимания, шло мне даже на руку. Кроме этого, если что, то у меня всегда была Клара.
Родная мать практически не давала о себе знать и, хотя лет в пятнадцать, отец рассказал мне все об истории моего рождения, она тогда волновала меня не слишком. А еще отец с Эллой и маленьким сыном все чаще жили на даче, и в моем распоряжении была вся четырехкомнатная квартира. Одну из комнат я превратил в мастерскую, а кроме этого частенько проводил время в институте и у ребят в общежитии. О том, что у меня есть свободная «хата», знали единицы. И посещали ее только избранные (в основном, девушки). В общем, шла обычная студенческая жизнь. Причем, прожигал я ее, так скажем, в меру. Видно, сказались все же эстонские гены.
Между тем, в стране началась новая эра. Отец сначала отреагировал на происходящее со спокойствием философа и писателя. Однако рублевые накопления его лопнули, книги прекратили печатать многотысячными тиражами, и он оказался попросту выкинутым из седла нормальной жизни. Отцу было за семьдесят, рядом молодая жена с маленьким еще ребенком. Но это не могло остановить его, когда он почти бросил писать и начал прикладываться к рюмке. Элла боролась, как могла. Она работала в издательстве, которое начало выпускать литературу, ранее не издававшуюся в СССР и практически содержала семью. Но отца это только раздражало. Я учился, денег мне не хватало, и поэтому я иногда шел к подземному переходу и пытался продать некоторые свои работы. До поры до времени продавались они плохо. Гораздо лучше шли портреты и шаржи, которые я рисовал за десять минут в парке. Хотя, если честно, мне не очень нравилась портретная живопись. Больше душа лежала к пейзажам.
Так прошло несколько лет. И в один летний день, когда я только успел проснуться, на городской телефон позвонила Элла и сказала, что отец умер от сердечного приступа. Краски жизни сразу померкли. А после похорон встал вопрос о том, как делить недвижимость. Это был серьезный кусок, оставшийся от прежней шикарной жизни.
К тому времени старший сын отца, Петр, развелся и вернулся к матери в Москву. И в итоге было принято общее решение: Элле с младшим достается дача, Кларе с Петром квартира в сталинке, а я еду в двушку в Медведково. Как это ни странно, вся эта дележка прошла тихо и мирно.
Я переехал в Медведково, забрав с собой личные вещи, а также кисти, краски, мольберты, этюдники, подрамники… Здесь я почувствовал воздух свободы. Одну из комнат я приспособил под мастерскую, точнее склад необходимых для живописи приспособлений и место для хранения готовых работ. Писать картины я больше любил на природе. Во второй, собственно, жил. Я окончил институт, получил диплом и устроился работать в художественную школу, которая находилась неподалеку от дома. Моя работа мне не очень нравилась, тем более, что платили опять же мало. Поэтому я пошел проторенным путем: портретики, шаржики, иногда кому-то из знакомых или через знакомых удавалось продать какую-то из моих картин. Тогда наступал кратковременный праздник души и тела, а в основном – желудка.
Быт мой был совершенно неустроен. Но меня это совершенно не волновало. Жил я тем, что, когда выпадало свободное время, садился в электричку и ехал в Подмосковье рисовать пейзажи. А пейзажи там были великолепные. Несмотря на мою необщительность и нападавшие порой приступы неразговорчивости, женщины периодически появлялись в моей берлоге. Подозреваю, что мне, благодаря родителям, повезло с внешностью. От матери мне достался высокий рост, стройная фигура и серые глаза. От отца – темные жесткие волосы, пронзительный взгляд и утежелявший (или уравновешивавший) сухощавую фигуру и узкое лицо, почти квадратный подбородок. Дамы практически все и практически сразу пытались хоть как-то облагородить место моего обитания. Но я в свою очередь быстро объяснял им, что менять образ жизни не намерен. Реагировали они по- разному. Некоторые уходили, но большинство через какое-то время возобновляли попытки. Но второго шанса я практически никому не давал. Впрочем, было одно исключение – Катя.
Она, как и я была художницей. В училище она поступила на три года позже меня, и мы пересекались с ней совсем редко. Познакомились уже позже на одной из тех редких тусовок, куда меня смогли затащить однокурсники. Кажется, это было пятилетие выпуска. Мы сидели в какой-то мастерской, довольно большой, пили и болтали ни о чем. В какой-то момент мне надоело пить, еще раньше надоело есть. Я встал и, попрощавшись со всеми, пошел к выходу. Катя неожиданно догнала меня и попросила проводить ее. До метро. Я пожал плечами и согласился. Закончилось это у меня дома. Там она и осталась. Потом стала наводить порядок, хоть и относительный. Она тоже была привычна к хаосу, но все же была женщиной. Поэтому, если беспорядок и создавался ей, то вполне художественный. И все же периодически она что-то выкидывала, что-то перекладывала с места на место. Когда я злился на нее, то она только пожимала плечами. Но иногда, как и другие, уходила. Потом приходила сама. Или я звонил и просил ее прийти. Но однажды она ушла и не вернулась. Просто исчезла. На этот раз пожал плечами я: мол, переживу. Но переживал долго и мучительно. Не раз ее образ в клетчатой рубахе с торчащими острыми ключицами, таким же острым носиком, широко распахнутыми голубыми глазами и пшеничными волосами, собранными в хвостик вставал передо мной. И это были не лучшие минуты моей жизни, тоскливо ныло под ложечкой и хотелось выть на луну. Я топил эти воспоминания в работе, рюмке, других женщинах.
Только через несколько лет эта боль немного утихла. А у меня неожиданно началась новая жизнь. Когда я продавал свои картины на Арбате, ко мне подошел иностранец. Он хорошо говорил на русском, хотя и с заметным акцентом. Его звали Алекс Киз. Он был англичанином, но с русскими корнями. Алекс долго смотрел на мои картины, потом приобрел пару из них и попросил мои координаты.
Он позвонил через два месяца, напросился приехать ко мне в берлогу, выбрал еще несколько картин, тут же на коленке набросал что-то вроде каталога моих работ. Он объяснил, что те картины очень понравились любителям русского искусства. Их привлек в них минимализм и скупость русской природы. Они высоко оценили манеру моего письма. На этот раз он заплатил за картины гораздо больше и попросил открыть валютный счет в банке. Через некоторое время туда поступила сумма в долларах с четырьмя нулями, на которую до определенного времени я просто не мог до определенного времени рассчитывать даже в самых смелых снах. А потом Алекс стал делать заказы на мои работы. Как выяснилось, я стал на Западе модным художником. Правда, любая сказка имеет особенность быстро заканчиваться. Закончилась и эта, но не совсем. Мода на меня, скажем так, поутихла, но несколько небедных поклонников моего таланта остались ему верны. Счет в банке продолжал расти, пусть и не столь астрономическими темпами.
И в один момент передо мной стал вопрос: что делать с деньгами? Я, как и прежде, жил в Медведково, семьи у меня не было, предметы роскоши меня не интересовали. О том, что деньги можно куда-то вложить, теоретически я знал, но как это сделать на практике, представлял мало. Так же мало меня привлекало слово «бизнес». Да, я стал покупать себе разные вкусности, которые не мог позволить раньше, не стеснялся в выборе одежды, качество моих холстов и красок стало лучше. Пару раз я выбрался в Европу. Алекс устроил мою выставку. Я пожимал руки каким-то серьезным дядям, целовал ручки их чопорным спутницам, но жизнь за границей совершенно не прельщала меня, хотя может быть тормозило слабое знание языка. В любом случае, меня тянуло обратно в Россию.
Тогда я решил посоветоваться с родными людьми. Кларе Андреевне было восемьдесят, но она была вполне в здравом уме и трезвой памяти. Чего не скажешь о моем непутевом сводном брате Петре, который в свои почти шесть десятков продолжал поиски той, с которой мог бы построить новую жизнь. Зато с бабушкой жили его сын Алексей и подружка Клары Зоя Серафимовна, лет на десять ее моложе. Две достойные женщины надавали мне массу полезных советов, из которых главными были построить или купить дачу за городом и переехать туда жить, а также купить новую квартиру. Я ушел от них в некоем замешательстве, так как плохо понимал, что покупать, а главное, где жить, если я все же приобрету недвижимость.
Элла жила на отцовой даче с новым мужем, подрастающим сыном, который, впрочем, тоже появлялся здесь изредка – переночевать только, поэтому видел я его крайне редко, парой собак и тремя или четырьмя кошками и чувствовала себя замечательно. Она удивилась тому, что я – известный в Европе художник живу в двушке в Медведково. Посоветовала, пока не поздно завести семью, детей и купить себе усадьбу с большой мастерской. «И подальше от цивилизации», – подчеркнула она на прощание.
Из всего услышанного мне запали именно эти слова. И я купил старый, хотя и крепкий деревенский дом на окраине села Ивановка в сотне километров от Москвы, в десятке километров от железной дороги и в пяти от автотрассы. Рядом текла река, и шумел лес. Дом был совсем не похож на усадьбу. Он был небольшой и очень уютный. Но главное тут были виды, которые как художник я не променял бы ни на что. Вот здесь я и живу последние лет десять.
Глава вторая
– Что с покушением на банкира Кириллова? – спросил полковник Тихомиров, и Шкадов невольно вздрогнул, хотя и ждал этого вопроса. Ведь именно он был старшим группы по раскрытию этого резонансного преступления. Надо было докладывать, хотя докладывать было особо нечего.
– Как известно, вчера около семнадцати часов вечера Кириллов Василий Павлович, президент банка «Цезарь» выходил из здания банка в сопровождении охранника. К нему подошел мужчина в черной куртке и черной шапочке достал нож и ударил Кириллова в область сердца. К счастью для последнего нож пробил ткань пальто и ушел выше. В смысле, выше сердца. Ранение мягких тканей и ключица слегка задета. Жизни Кириллова ничего не угрожает, хотя крови он потерял изрядно. Охранник бросился за нападавшим, но тот скрылся в толпе по направлению к метро. Тогда охранник вернулся назад и вместе с сотрудниками банка стал оказывать помощь раненому. Потом вызвал полицию. Время было упущено. Включили план «Перехват», но он ничего не дал.
– А запись на видеокамерах?
– Есть. Но было пасмурно, и видимость так себе. Мужчина в черной шапочке, надвинутой на глаза, среднего роста, худощавого телосложения.
– Что еще? – недовольно спросил полковник.
– Опросили прохожих, сотрудников банка. Ничего подозрительного они не видели.
– Что сам Кириллов?
– Вечером допросили. Состояние удовлетворительное. Врагов, говорит, нет.
– А что другие о нем говорят?
– Что врагов полно. И в бизнесе он не очень разбирал пути и с личной жизнью все очень сложно. От жены ушел, живет с молодой женщиной. Ее в Москве сейчас нет, она отдыхает в Таиланде. Ждала его, но теперь сама вернется.
– Короче, Шкадов, – прервал его полковник, – Дело резонансное. Пресса шумит, следком оправдывается, так что работайте. Не покладая рук. Понятно, капитан? Иначе никогда ты не станешь майором.
– Так точно, – устало сказал капитан Шкадов.
В кабинете он собрал свою немногочисленную группу. Он, да два молодых лейтенанта.
– Докладывайте. – сказал он, – Что нарыли? Сначала ты, Фарафонов.
Максим Фарафонов, которого в отделе все звали Фараоном, веснушчатый парень с длинным лицом, удивленно поднял брови, отчего лицо его стало еще длиннее:
– Нового с утра ничего не произошло. Вы же сами знаете, Дмитрий Андреевич.
Шкадов не любил, когда его звали по имени-отчеству, но вынужденно смирялся, как-никак почти на десять лет старше молодых подчиненных. Знал и то, что нового в деле пока ничего нет, равно как и зацепок. Поэтому спрашивать второго подчиненного Кирилла Зудина не стал, тем более что в кабинете звонил телефон. Тихомиров.
– Меня тут опять теребят, – сказал он, – Может, тебе помощь нужна?
– Спасибо, товарищ полковник. Пока нет.
– Ладно. Следаку не забывай докладываться. И сроки, сроки. Хоть что-то прессе кинуть надо.
– Так, у следственного комитета своя пресс-служба.
– Спросят-то все равно у тебя, – резонно заметил полковник и отключился.
– В общем, так, – сказал Шкадов, – Макс, по соседям его пройдись, поговори, может что видели, может, следил кто. А ты, Кирилл, узнай все про семейную жизнь, поговори с женой бывшей, может родственники какие, с кем он общался, что за личность. А я – в банк. Ясно?
– Ясно, – ответил невысокий темноволосый Зудин, – Поехали, Макс.
Они ушли. Шкадов еще немного покрутился на скрипучем офисном кресле, слушая его странный звук, собрался с мыслями, потом оделся и вышел из кабинета.
Максиму Шкадову было тридцать два года, и он еще успел чуть-чуть застать те времена, когда в милиции платили немного, и большинство оперов ходили в заношенных брюках, дешевых джинсах и скатанных свитерах. Сам он терпеть не мог такую манеру одеваться и сразу стал тратить большую часть зарплаты на одежду. Благо, жил с родителями и мог себе позволить. Сейчас в полиции получали неплохо, и его щеголеватость не бросалась в глаза, а тогда кое-кто из коллег смотрел на него не очень добро. Те времена прошли, но капитан Шкадов, хоть и ездил на честно заработанной «Киа Рио», по-прежнему жил с родителями, только стал больше нервничать и уставать. Он считался отличным работником, но не очень ладил с начальством, порой был ершист и колюч, когда этого не требовалось, посему и карьера особенно не складывалась. И он все чаще задумывался: а что дальше?
Но сейчас Дмитрий Шкадов не был озабочен этими мыслями. Он просто сел в машину, и поехал в банк. Накануне вечером он разработал план поиска нападавшего на банкира, но, если честно, и сам не верил в этот план. Раз не взяли по горячим следам, то теперь придется тупо копать и искать какую-то зацепку. По другому – никак.
В банке его синий костюм и серая рубашка с распахнутым воротом смотрелась очень к месту. По коридорам сновали совсем молодые парни и юные девушки в мини-юбках. «Что-то не так у них с дресс-кодом»– усмехнулся он про себя. В приемной вице-президента банка сидела такая же юная особа. За ней висело огромное зеркало. Пока девушка в очередной раз изучала его удостоверение, Шкадов быстро, но внимательно изучил свою внешность и остался недоволен. С костюмом и рубашкой все было в порядке, а вот лицо казалось каким-то помятым, зеленые глаза почти потеряли цвет, под ними набухли темные мешки, а темные волосы явно не поддавались расческе. Последние дни Шкадов вел образ жизни почти монашеский, не употреблял спиртного, спал один, но нервные перегрузки, связанные с работой (а с чем же еще?) явно давали о себе знать.
Хотя вице-президент банка Евгений Еремеевич Баскин выглядел, на его взгляд, куда хуже. Полный одутловатый мужчина лет шестидесяти с трудом вмещался в кресло, большая почти лишенная следов растительности, голова словно старалась спрятаться в плечи, а взгляд выражал тоску.
Впрочем, говорил Евгений Еремеевич гладко, вполне хорошо поставленным баритоном;
– Враги? Нет, уважаемый… Дмитрий Андреевич, не думаю. У нас стабильный банк. Нам доверяют. У нас кредитуется мэрия, другие солидные клиенты. У Василия Павловича отличные связи в разных сферах. Он ведь здесь уже давно, с самого начала, можно сказать. У него репутация, которую, извините, за деньги не купишь. Конкуренты? Ну, это смешно. Все давно цивилизовано. И посудите сами: какой конкурент пошлет сумасшедшего, который ткнет его столовым ножиком на улице? Кстати, удивляюсь, как его не поймали. Это прокол, конечно, и нашей службы безопасности. Но такого никто и предположить не мог.
Шкадов и сам понимал, что не похож был дилетант с ножиком на профессионального киллера, но легче ему от этого не было.
– Евгений Еремеевич, – сказал он, – А частные лица? Мог кто-нибудь, к примеру, взять кредит и потерять возможность расплатиться? А потом попытаться договориться с президентом банка, ну, к примеру, о рассрочке? Тот ему отказал, а он в отместку…
– Вам бы только, Дмитрий Андреевич, фантастические рассказы писать, – хихикнул Баскин, – Невозможная версия. Мы ведь почти не работаем с частными лицами.
– Почти?
– Почти. Есть особые клиенты по чьей-то рекомендации. Там солидные суммы фигурируют. Ну, например, на строительство завода. Естественно, под поручительство. Причем, чаще всего юридических лиц. Потребительские кредиты – не наш профиль. Вы еше скажите: деньги на пять дней в долг.
И он снова хихикнул.
– Хорошо, – кивнул Шкадов, – А отношения в коллективе? Не было проблем ни с кем?
– Вы поймите, мой хороший, – заговорил Баскин, – Василий Павлович он как небожитель. Он почти основатель банка. А у нас тут молодежь в основном. Все ему в рот заглядывают. Я практически с ним вместе сюда пришел, да и то на него снизу вверх смотрю.
– Я знаю, что он недавно во второй раз женился.
– Ну, это личное дело каждого, – развел руками вице-президент.
– А вы с его женой знакомы?
– Ну, конечно. Наталья Вадимовна – прекрасная женщина. Молодая, но очень умная. Естественно, красивая. Еще и самодостаточная, управляется с магазином модной одежды. Дома не сидит на шее у мужа.
– Но детей у них нет?
– Нет, – кивнул Баскин, – Пока нет. Но, извините, это опять же их личное дело.
– Понятно. Скажите, он жил в городе? Но у него ведь есть загородный дом?
– Он оставил его первой жене, строит новый, насколько я знаю. Но я не лезу в эти дела. Спросите у него сами.
– Вы дружили? – поднимаясь, спросил Дмитрий.
– Нет. Чисто рабочие отношения.
– Хорошо, – Шкадов протянул Баскину руку, – У меня все. Если у следователя появятся вопросы, он вас вызовет. У меня все.
– Всего доброго. Вас проводить?
– Нет. Сам выберусь.
– Хорошо, – Баскин развел руками.
Из кабинета капитан вышел раздосадованным. Толком ничего выяснить ему не удалось. Скользким оказался этот Баскин. Или осторожным. Это как удобнее сказать.
Не спеша он шел по коридору к лестнице. Слева Шкадов увидел табличку «Начальник отдела кадров». Он интуитивно толкнул дверь. Немолодая стройная женщина с короткой стрижкой и в очках в золотой оправе подняла голову:
– Что вы хотели?
Дмитрий прикрыл за собой дверь и достал удостоверение.
– Полиция. Можно задать вам несколько вопросов?
Женщина сняла очки и близоруко щурясь, посмотрела на него, потом быстро произнесла:
– Вы по покушению на нашего президента?
Шкадов кивнул. Тогда она быстро вскочила с места, пронеслась мимо него и повернула ключ в двери. Капитан был немало удивлен таким поведением, но вида не подал.
– Присаживайтесь, – сказала она негромко.
Когда Шкадов устроился на гостевом стуле у окна, то женщина, выдержав паузу, продолжила:
– Вас как зовут?
– Дмитрий Андреевич.
– А меня Эльвира Петровна. Я здесь с самого начала работаю. Еще, когда десять сотрудников было. Поэтому спрашивайте – кроме меня вам все равно никто ничего не расскажет. Боятся или не знают. Или то и другое вместе.
– Тогда скажите, Эльвира Петровна, кому мог насолить ваш шеф? Так, чтоб его ножом ударить.
– Вообще-то, он был человеком не очень добрым…
– Почему был? – удивился Шкадов. – Он вроде жив вполне.
– Оговорочка по Фрейду, – усмехнулась кадровичка, – Есть, конечно. Так вот, он многих отсюда убрал. Кого почти сразу. Кого потом. А своих посадил на эти места. Записывайте: Каширина Анна Прокофьевна, главный бухгалтер. Самсоненко Вера Антоновна, начальник кредитного отдела. Ливенцев Виктор Васильевич, начальник службы безопасности… Но вообще-то это все без надобности вам. Эти ничего бы не сделали – не те люди. Вот Ливенцев мог. Ваш бывший. Серьезный мужчина. Вроде спокойно ушел, без истерик. Но кто его знает. А еще Христюк Герман Ильич. Бывший вице-президент. Вот с этим они цапались. Вы его тоже на карандаш возьмите.
– А вас он почему не убрал? – спросил капитан. – Вы ж тоже из старых кадров.
– Не убрал, потому что я шкатулка секретов. Человеческих. Не денежных, нет. Там все куда опаснее. А человеческих. Боится – уйду и трепаться начну. Пока тут – молчу.
– Ну, а мне-то почему рассказываете?
– А я на пенсию ухожу. Хватит. Пора внуков нянчить. Да и сплетни вам не нужны. Я ж только по делу.
– Скажите-ка мне тогда, Эльвира Петровна, а где живет ваш президент. Правда, что особняк жене оставил бывшей?
– Правда. Майе с детьми оставил. Сам с новой живет в квартире. В центре в новом доме. Хотя мог бы и покруче апартаменты купить. Вам адрес сказать?
– Спасибо, есть он у нас.
– Молодцы. Работаете, – она усмехнулась, – Ну, а еще он новый дом строит. Средства позволяют. Туда и переедет с женой…
…молодой, – подхватил Шкадов.
– Да, как сказать, двадцать семь лет. Он ее от мужа увел. Дом бывшей оставил.
– Любовь?
– Не очень верю я в такие чувства Василия Павловича. Но вот зацепила она его чем-то. Самому-то за полтинник уже. Конечно, больше двадцати лет разницы, но такие обычно совсем на малолеток бросаются.
– Значит, есть в нем что-то человеческое, – спросил Шкадов, – Как считаете?
– Не знаю, не знаю, – она неопределенно повела рукой.
– А жена бывшая? Не могла мстить?
– Майя? Не думаю. У нее свой бизнес – салоны красоты. И вообще для Кириллова самостоятельная очень. Наверно, это и стало раздражать его.
– А дети?
– Паша в Англии учится, а младший, Денис, школу заканчивает. Балованный мальчик, папа денег на него не жалеет. Так что, не думаю, что там что-то. Ищите, Василий Андреевич. Хотя, если честно, мне Кириллова не очень-то жалко. Не убили ж его, инвалидом не сделали. Так?
– Ну, да.
– Пускай отдохнет тогда. Ну, ладно, спасибо, что выслушали. Но говорить о том, что я вам это рассказала, не надо никому. У нас же приватный разговор. Так?
– Так? – усмехнулся капитан.
– Ну, а больше вам здесь никто ничего не расскажет. Ливенцева прощупайте, и за женой его новой проглядите. Мало ли какой шлейф за ней, я ведь ее толком не знаю.
– Да, вы прямо мисс Марпл, – не удержался Шкадов, – Знаете в каком направлении нам идти.
– Это у Агаты Кристи что ли? Да нет, не увлекалась никогда. Голый жизненный опыт.
Дмитрий попрощался с кадровичкой и быстрым шагом спустился вниз. Над Москвой светило холодное зимнее солнце. Возвращаться в управление не хотелось. Он набрал номер:
– Игорь, пробей мне все по Ливенцеву Виктору Васильевичу. Бывший начальник службы безопасности банка «Цезарь». Из бывших наших. Где живет. Где работает, если работает. Телефончики. Ага. Жду.
Он сел в машину и включил мотор. Пусть прогревается, заодно и самому погреться не мешает. Заработала печка и Шкадов расстегнул пальто. Игорь отзвонился буквально через пять минут. Ливенцев жил неподалеку. На пенсии. Шкадов решил не звонить ему, а подъехать прямо к дому. Ему повезло. Виктор Васильевич оказался дома. Удостоверение оказало на бывшего сотрудника серьезное влияние, и он рассказал все, что мог. Но, впрочем, все эти знания показались Шкадову совсем не интересными и к делу мало относящимися.
– Давно это уже было, в конце девяностых, – рассказывал Ливенцев, седой плотный мужчина в спортивных штанах и растянутой футболке, – Банк до этого был небольшой и служба безопасности так, для профанации. Вахтеры, считай. Ну и я над ними. Кириллов пришел и через некоторое время дела в гору пошли. Ну и своих людей он везде стал ставить. Но я не в обиде. Хотя… мог бы и поработать, наверно. Мне чуть больше полтинника было. Крепкий еще. Но он своих поставил, да.
– А потом вы куда-нибудь устроились?
– Конечно. Я же спец. Майор МВД. В ОБЭПе работал. После банка в супермаркете охрану возглавлял. Но сейчас решил – хватит. На пенсии уже.
– Он же не только вас уволил. Были и другие недовольные. Кто-то мог обиду затаить?
– Мог. Только это двадцать лет назад было. Вряд ли кто камень столько лет за пазухой держал.
Вышел от Ливенцева Шкадов недовольный. Пустой след, только зря время убил. Зазвонил телефон. Следователь назначал встречу, обговорить результаты. Договорились на конец дня. Следователя этого, Юрия Кокошкина, Шкадов раньше не знал. Но он ему решительно не понравился. Был этот Юрий из породы людей, которых капитан не особо привечал по жизни. В потертом свитерке, мятых джинсах, нечищеных ботинках. Да и лицо было какое-то серое невыразительное. Хотя вроде как ровесники, что Дмитрия особо задевало.
Он постоял немного на улице, подышал морозным воздухом и поехал в управление. После обеда потянулись и его подчиненные. Тоже с невесть какой информацией, но время у них прошло поинтереснее.
Максим долго не мог проникнуть в элитный дом. Консьерж, лысый мужик с пропитым лицом, долго вертел его удостоверение и все требовал сказать, к кому он. Мол, Кирилловых дома нет, а честных людей незачем беспокоить.
– Припугнуть пришлось, что заберем в отдел, – смеялся Фарафонов, – Он тогда звонить кому-то кинулся, а я – цап за руку и сжал. Не знаю, уж, что он подумал, но стал разговорчивее. Толку, правда, чуть. Кириллов ни с кем особо не общается, заходит в подъезд с охранником, тот его до дверей провожает. Причем, это только в последнее время. Раньше охранник в подъезд не заходил. Территория двора там закрытая и просто так не попадешь. Так что, не очень понятны эти действия. Жена поприветливее будет, здоровается, улыбается. Он про нее рассказывал, и аж слюни текли. Видно, впечатление произвела.
– А соседи что?
– Не принято там дружить. Только одна бабушка говорит, что из окна видела, как Наталья, жена банкира нашего, на улице с мужиком каким-то беседовала. Вроде как отношения выясняла. Правда, видно ей из окон плоховато было.
– Подожди, – прервал его Шкадов, – Территория там закрытая, все на машинах въезжают. А Наталья?
– Да, непонятно. Бабуля говорит, что она раньше иногда пешком куда-то даже ходила. Сейчас вроде перестала.
– После того разговора?
– Да, неизвестно. Они ж там чуть больше месяца постоянно живут. Раньше Кириллов иногда появлялся. Консьерж говорит, что и женщин водил. Но прошмыгнут как тени. Ни одну не запомнил.
– Одна была или разные?
– Он не помнит.
– Ясно. А у тебя, Кирилл, что? – повернулся он к Зудину.
– Супруга бывшая, Майя Антоновна, меня принять соизволила. У себя в салоне красоты. «Зеркало» называется. Но ничего она хорошего про бывшего мужа не сказала. Вернее, сказала, что благодарна ему за все хорошее, что он для нее сделал.
– Не понял, – хмыкнул Шкадов, – Ты поточнее излагать можешь?
– Могу, Дмитрий Андреевич. Пытаюсь. Сказала, что дом оставил, салон опять же. Детям помогает. Материально. Но общаться с ним она не хочет и вообще жизнь его нынешняя ей не интересна. Дословно: «ничего хорошего не скажу, а плохого не хочу. У него своя жизнь теперь, у меня – своя».
– Уточнить не пытался?
– Пытался. Смысл такой, что кобель он был.
– Так и сказала?
– Нет. Вроде того: что гулял много, и уже не жили они как муж с женой.
– Ну, вот что-то выяснил. Родственники?
– Его? Родители умерли. Есть брат где-то под Рязанью. Отношения не поддерживают.
– А у Майи этой?
– Она не москвичка. С Кубани. Все – там.
– А как она тебе вообще?
Кирилл задумался, ответил не сразу:
– Старая уже. Но молодится. Прическа – волосок к волоску, обколотая, наверно. В смысле – ботокс или как его там. Я плохо в этом разбираюсь.
– Старая, – хмыкнул Шкадов, – Лет-то ей сколько?
– Сорок семь.
– Ну да, для тебя старая. На пять лет его моложе. В общем, хрен их поймешь, банкиров. Да и вообще эту жизнь семейную. Так, мужики?
И Кирилл, и Максим были неженаты. Впрочем, Фарафонов постоянно встречался с девушкой, а вот у Кирилла в этом плане было вообще глухо. Но оба они ответили почти в унисон:
– Ага.
– Вот вам, и ага, – передразнил их Шкадов, – А дело на данный момент тухлое и вялотекущее. Как шизофрения. Ладно, пока следователь не приехал, давайте хоть перекусим, а то с этим банкиром голодными останемся.
В соседнем кафе на бизнес-ланч они опоздали, поэтому перекусили кофе с пряниками и сухариками. Шкадов, впрочем, толком не знал, ели ли его подчиненные. Он-то точно пообедать сегодня не успевал, правда, пока не очень-то и хотелось.
Приехал скучный следователь. Выслушал доклады сыщиков, делая какие-то пометки в толстом гроссбухе. Это тоже раздражало капитана, но он старался сдерживаться и не смотреть на стоптанные туфли Кокошкина, отводил взгляд на окно. Солнце стремительно садилось, в кабинете зажгли свет, и за окном мелькали только огоньки автомобилей, да светилось точками здание напротив.
– Понятно, – сказал следователь, закрывая гроссбух.
– Что понятно? – переспросил его Шкадов.
– Что ничего не понятно, – ответил тот, – Топчемся на месте. Завтра жена банкира прилетает. Встретьте ее и сразу ко мне.
– Передохнуть с дороги даже не дадим? – улыбнулся капитан.
– Нет, а то начнет с кем-то переговоры вести. Мы же ее роль не выяснили. Рейс во сколько прибывает?
– Рано утром, около шести. Веселое ее утро после перелета ждет.
– Ничего, возьмем тепленькой.
Следователь вскоре распрощался и ушел. Получив задание на завтра, ушли и два лейтенанта. Шкадов откинулся в кресле, полузакрыв глаза. Ему почему-то стало жалко незнакомую женщину, которая восемь (или сколько там?) часов будет лететь из Таиланда, а потом ее будут допрашивать, а потом она поедет к мужу в больницу…
Да, кстати, о больнице. Дмитрий набрал номер, попросил к телефону лечащего врача.
– Доктор Моисеенков, – ответили на том конце провода.
– Капитан Шкадов. Я по поводу Кирилова. Как его здоровье?
– Стабильно, – сдержанно сказал доктор, – Общаться может, но не очень хочет.
– Пока и не надо. Пусть отдыхает. Ему еще долго отдыхать?
– Недельку полежать надо. Но мне кажется, что он сам не очень домой хочет. Теоретически могли бы через пару дней на амбулаторный режим перевести.
– Не путайте меня, доктор, – Шкадов рассмеялся, – Два дня или недельку?
– Недельку в идеале. Два дня, если надо выписать.
– Завтра жена его приезжает. Посмотрим, как события повернутся. Спасибо за информацию.
Шкадов повесил трубку, но телефон зазвонил снова.
– Тихомиров. Что там по банкиру у тебя?
– Зайти?
– Не надо. Коротко доложи.
– В банке обиженных на него много было, но никто конкретно планы не вынашивал. Жена говорит, что кобель. Будем и это направление отрабатывать. Места отдыха и прочее. Хотя может обида, что к молодой ушел. В доме говорят, что тихо себя вел. Завтра жена приезжает, будем отрабатывать.
– Короче, не знаю, чем вы там занимаетесь, – Тихомиров с трудом скрывал раздражение. Сроки, сроки… Работайте, короче!
Он повесил трубку, а Шкадов стал собираться домой. Он подумал, что так и не выяснил толком, были ли у Кириллова близкие друзья, с которыми тот проводил время. Или только с молодой женой? Со времени нападения на него прошли только сутки. Казалось бы, немного, но Дмитрий почти физически ощущал, как уходит время. Он оделся и вышел из здания. Было холодно и неуютно. Чего-то хотелось? Выпить? Женщину? Или ничего не хотелось? Шкадов сел в машину и поехал домой, в квартиру, в которой он жил с родителями. Внутри себя он почувствовал какую-то пустоту, и это напугало его. «С психологом, что ли поговорить, – подумал он, – А, впрочем, что это даст?»
Глава третья
Утро было что надо. Морозное, с удивительным небом – серым, но подсвеченным изнутри багровым солнечным светом. В феврале светало довольно рано, поэтому ко времени моего пробуждения план действий на день был для меня уже ясен. И именно сегодня я хотел начать писать картину, которой уже дал название: «Тени на снегу». Как раз в такой день они должны быть неяркими, суровыми, как русская природа, находящаяся в состоянии зимней спячки, но уже неясно грезящая о весне. И, кстати, именно такие картины, как говорил мне Алекс, могут пользоваться особым спросом у любителей русской живописи. Значит, соединим приятное с полезным. Я встал, оделся и вышел во двор. Умываться я предпочитал холодной водой, горячей, впрочем, в доме не было. Можно было установить бойлер, но я не видел в этом необходимости. Тепло в печке, которая отапливала дом, поддерживалось с помощью дров. Хватало ее обогрева зимой толком на одну комнату. В кухне и другой комнате, где у меня было некое подобие склада, всегда стояла весьма бодрящая температура. Но большую часть времени я проводил в зале, как я его для себя называл. Он был большой и просторный. Вдаль смотрели сразу три окна. Зато благодаря антеннам у меня было спутниковое телевидение, интернет и вполне приличная мобильная связь.
Дом стоял на пригорке, на краю села. В центре даже был газ и, страшно сказать, зимой иногда чистились дороги. А на моем краю все было занесено снегом. Внедорожник отдыхал в гараже. Сейчас выезжать на нем было рискованно, снегу нынешней зимой навалило прилично. И в такое время я вставал на лыжи и ехал за продуктами в центральный сельмаг. А с недавних пор на трассе появился неплохой супермаркет. Даже по такой погоде с рюкзаком за спиной я добирался туда меньше, чем за час. Набирал всего чего нужно и возвращался. Кстати, сейчас продукты подходили к концу, значит, скоро в путь. Но не сегодня. В лучшем случае после обеда.
Я принес в дом дров, подбросил их в уже слабо тлевшую печку, пошел на кухню и поставил чайник. Тени на снегу не давали мне покоя, поэтому ехать на свой пленэр я решил сразу после завтрака. Одевался я почти как рыбак на зимнюю рыбалку – сидеть на морозе предстояло ни один час. Но для этого все было подготовлено. Потом оставалось навьючить на себя мольберт, холст, складной стул, встать на лыжи и отправится в путь. Благо, был он недолог: вниз с горки через поле, туда, где редкими деревьями наступала лесная опушка.
На улице я вдохнул полной грудью. По ощущениям градусов десять-двенадцать мороза. Не Бог весть что, но надо бы поосторожнее. Хорошо еще, что ветра не было. Со стороны села раздавались какой-то шум. Я скосил глаза – до ближайшего дома было всего-то каких-то полсотни метров, но он стоял в низине. Так и есть – до окраины добрался тракторок, разгребавший снежную целину. Ко мне забраться ему было невозможно. Я подумал, что теоретически мог бы и сам разгрести остаток дороги. Но это только теоретически. Вот если б кто – то пришел на подмогу.
Ближайшим соседом был сельский фельдшер Колян. Вернее, Николай Сидорович. Или просто Сидорыч. Годков ему было прилично за шестьдесят. Но мужик крепкий, хоть любил выпить и поговорить под это дело. Но знал секрет здоровья и знал меру. У сельских мужиков это, скажу вам, редко. Видимо, потому что медик. Так что, с соседом мне, в основном, повезло. Почему иногда? Потому что большей частью мне было интересно посидеть и поговорить с Сидорычем. Особенно зимними длинными вечерами за рюмочкой с деревенскими разносолами. Их мне приносила жена Коляна, Мария Сергеевна. Она была рада нашему общению. Я по ее мнению был хорошей компанией для ее мужа. Но иногда долгое общение утомляло меня, хотелось побыть одному, посидеть за компьютером, поработать над набросками. Сказать Сидорычу в глаза это мне было неудобно, а он не всегда понимал мои чаяния, продолжая общаться. Колян на самом-то деле был городской. Четыре десятка лет назад приехал сюда после медучилища. Собирался через три года вернуться назад и поступить в медицинский, но вот понравилась ему сельская жизнь. Он женился, за это время с Марией они родили троих детей, которые разъехались по стране, а он для всей Ивановки был главным авторитетом по медицинской части. Доктора в местной амбулатории менялись, а Сидорыч не менялся и по его словам даже не старел. Кстати, и по медчасти такое соседство было мне очень кстати, хоть и болел я пока (тьфу-тьфу) нечасто.
Конечно, можно было бы пригласить Сидорыча, тот бы кликнул еще мужиков и мой пригорок бы быстро почистили. Но работа вручную была бы нелегкой, и расплачиваться в таком случае пришлось бы изрядной дозой спиртного. Но плохо не это, а то, что в таком случае распивать бы все это мужики устроились, ясное дело, в моей избенке. Всерьез и надолго. А такие застолья меня утомляли. Если только у самого не появлялось бы настроение, требующее многоградусного катарсиса. Только такие моменты случались нечасто и требовали одиночества. Или близкого товарища, которому я бы доверял. А с этим здесь было напряженно. Несмотря даже на то, что в Ивановке я уже стал своим человеком. И даже, несмотря на то, что в селе были люди, с которыми я периодически общался, в том числе неформально. Например, директор местной школы Геннадий Данилович Семыкин. У него ситуация была похожа на ту, что у Сидорыча. Учителя у него менялись, а он оставался. Директорствовал он лет пятнадцать уже, а до этого просто преподавал здесь историю. Но в отличие от фельдшера, Геннадий Данилыч был местным. Отслужил в армии, потом закончил пединститут и вернулся домой. Он был почти моим ровесником, старше на три года. Мужик интересный, разбираться старался во всем и обо всем имел собственное мнение. Подозреваю, что где-то в другом месте ему с таким характером было бы сложновато. А в Ивановке он чувствовал себя в своей тарелке. И, как я понимаю, районное руководство такой директор вполне устраивал.
Еще одним моим нередким гостем был местный участковый Слава Деревкин. Молодой старлей работал здесь недавно, зато был парнем общительным и завидным женихом. Жил один в небольшой служебной квартирке через стенку от участкового пункта полиции. Однако одиночество не очень любил, поэтому в любую погоду мотался на служебной «десятке» по Ивановке и трем небольшим деревенькам, где жили в основном пенсионеры. Подозреваю, чтобы не скучать одному. Славе не раз намекали (да что намекали – говорили прямым текстом, что пора бы жениться), но был он, похоже, переборчив, да и невеста у него была – в городе, куда он тоже вырывался, когда получалось. Но получалось не всегда, и Слава иногда по этому поводу нервничал.
Сегодня я не очень-то ждал гостей, до моего пригорка добраться было непросто, хотя чем черт не шутит. Зато поработаю спокойно. Когда до дома доберусь.
За мыслями и размышлениями я добрался до облюбованной опушки. Пристроил в снегу раскладной стульчик, достал мольберт. Все было, так как я и думал: рассеянный свет, серые остовы деревьев со зловеще нависшими ветками и, главное, тени. Тени на снегу. В такую погоду сложнее всего подобрать краски, чтоб не замерзали. Решив эту проблему один раз, больше с ней не сталкивался, а вот руки даже в шерстяных перчатках стали мерзнуть. Да и, несмотря на теплую одежду, минут через сорок тело начало чувствовать мороз. Я специально не беру с собой ничего согревающего – чтобы не отвлекало и не расслабляло. Когда станет совсем невмоготу, отправлюсь назад, благо добираться не так далеко. К тому же быстрый бег на лыжах поможет отогреться. Пока же встал и попрыгал, размахивая руками и проваливаясь в снег. И снова работать, пока солнце радует таким странным приглушенно-малиновым цветом.
Окончательно я начал замерзать, тогда, когда почувствовал голод. Время приближалось к обеденному, и я понял, что на сегодня надо завершать, тем более, что основная часть картины была написана, оставалось довести ее до совершенства. Это, впрочем, можно было сделать уже и в теплом доме.
