S-T-I-K-S. Начни сначала

S-T-I-K-S. Начни сначала

Увертюра

Растревожил звук. Отбивала такт ударами метронома распахнутая сквозняком форточка. Хлопала, бренчала, лязгала, заставив вернуться в сознание и открыть глаза. Потолок, знакомый до последней выбоины, поплыл и изогнулся. От такого зрелища тугим комком в груди заворочался страх. Она зажмурилась и быстро открыла глаза. Ничего страшного нет, это просто слёзы искажают реальность, а потолок вот он, такой же, как всегда: плоский, серый, ободранный.

“Блим, блим, блим” – словно будильник, стучала форточка расхлябанным замком. В голове вертелась мысль: “Будильник, подъем, надо встать”. Она завозилась на жесткой кровати, подтянулась, тело отозвалось острой болью, отчего в глазах потемнело, сознание стремительно убежало из реальности, предоставляя телу самостоятельно справляться с командой “подъём”. Форточка бьется под сквозняком: “Блим, блим, блим…” И вторит ей металлическим лязгом открывшийся электромагнитный замок двери палаты. “Бли…м–ги… бли…м–ги…бе…ги,.. бе–ги!”

Рука уперлась в шершавую стену, ноги жжет холод кафельного пола, жгуты от катетера запутались вокруг колена, словно скользкая змея. “Беги!” – раздается одновременный грохот форточки и двери: “Беги–ги!”

Она делает шаг. Пол опасно приближается, тело теряет равновесие, она наступает на шланг катетера, и снова боль пронзает её от паха до макушки. Вспышка в глазах, но тело движется, ему хочется жить. Это ей хочется жить. Одна-единственная мысль бьется жилкой по виску: “Прочь… прочь… прочь отсюда! Пока тюремщики и мучители не опомнились, пока двери открыты. Беги!”

И она пошла за звуком, придерживаясь рукой за стену, шла на этот стук. Ну, как шла, она еле-еле переставляла ноги в такт ударам, задыхаясь и грозясь упасть на каждом шагу от слабости. Пол предательски менял положение в пространстве, желудок пытался выскочить наружу. Мокрая от пота больничная операционная рубашка противно липла к коже. И только пульсирующая в голове мысль: “Беги!” заставляла двигаться.

Стена палаты, наконец, закончилась. Она с удивлением смотрела на свободно болтающуюся дверь. Впервые за всё её пребывание здесь путь на свободу был открыт. Откуда сквозняк в больнице? В этом особо охраняемом учреждении для тех, кому отказано в праве на свободную жизнь. Но незакрытые окна и дверь её тщательно охраняемой палаты вслед за движением ветра брякали разблокированными замками, устраивая концерт. Этот разноголосый оркестр лязгающих, звякающих, стучащих и скрипящих инструментов был самой прекрасной для неё музыкой. Увертюра свободы!

Она робко толкнула дверь палаты. За ней тусклый коридор с тремя окнами, едва освещаемый аварийным светом. За окнами серой стеной шумит ливень, литаврами и барабанами гремит гроза. Теперь по коридору направо, там будка охранника, санитарный пост отделения судебной психиатрии. Над ним тускло светится зеленая вывеска с бегущим человечком. Она оценила расстояние до манящего свободой человечка – тридцать два. Тридцать два мучительных шага до заветной таблички “Выход”.

За коридорными решётками – будка охранника-санитара. Он следил в основном за тем, чтобы пациенты трёх палат не сбежали, несмотря на сигнальные браслеты, принудительную кому и накрепко закрытые двери с окнами. Этот охранник заботился о том, чтобы другие обитатели больницы не совали нос в «судебное психиатрическое отделение», мол, здесь буйные и очень-очень страшные психи. В тусклой подсветке аварийки надпись «Судебная психиатрия» спровоцировала набор бессвязных мыслей и образов: рука, открывающая дверь, быстрый укол в изгиб локтя, испуг в груди, сползающее по косяку тело. Свет, боль, темнота, безумие. И снова страх и боль. Машет рукой бегущий человек на зелёной полоске над дверью, бьётся молоточками в висках: “Беги!”.

С миром что-то не так. Пол шатается, стена иногда вырывается из-под руки. Надо передохнуть пару минут. Осталось всего три шага до заветной двери. Она прислонилась к стене напротив будки санитара. В будке темно. Рука тянется к задвижке на двери, и тут кто-то прыгает на стекло будки. Сжатые до боли пальцы продолжают судорожно дергать задвижку, страшное распухшее лицо напротив прижимается к стеклу и вращает глазами, нечеловеческими темными зрачками, серые руки скребут по стеклу, оставляя влажные полосы.

Тишина.

Психи не должны никого беспокоить, стекло будки прочное, зарешеченное и звуконепроницаемое. Липкий холодный пот стекает от ужаса, пальцы, наконец, справились с задвижкой, и она рвёт на себя дверь, вываливаясь в темный холл. “Беги!” – разрывается в висках, а впереди призывно мигает человечек на зеленой табличке “Выход”. Горло сдавливает, рвётся наружу её собственный крик, лёгкие разрываются от спазма, но звука нет. Она бросается к выходу: тело дёргается, сопротивляется боли. “Беги!”

Слева в темноте холла – переход в другое отделение. Там движение, гулкий удар в дверь. Что-то страшное бьется за дверью, и в животе стягивается тугой комок ужаса. “Беги!” – гремит форточками и замками больница. Снова в мозгу злорадное: “Нет, у нас не те двери! У психов они открываются вовнутрь”.

Выход на лестничную площадку. В замке – связка ключей. Поворот. Ей кажется, что она несется вниз, как ветер, судорожно сжимая ключи в кулаке. Но в реальности тело шатается, цепляясь то за перила, то за стену.

Второй этаж.

Те же зарешеченные двери, лестничный пролет, и человечек бежит на зелёной мерцающей табличке “Вниз”.

Первый этаж.

Широкий предбанник заканчивается подъездом с крыльцом, накрытым полуразвалившимся козырьком, с которого струями льют нити дождя. Дождь, словно ледяной душ, хлещет по телу.

Холодно.

В десяти метрах от крыльца – две столкнувшиеся машины скорой помощи. Одна подозрительно накренилась на бок и прижалась к старому дубу. Вторая пока твердо стоит на четырех колесах, отчаянно мигая маячками. Никого вокруг. Но в затуманенном мозгу эта картина не вызывает паники или удивления. Маячки машин подмигивают и взвизгивают: «У-уходи! У-уходи!»

Она прижимается к шероховатой стене больницы, и измученное тело, пронизанное болезненными ударами, снова отпускает сознание в темноту.

Акт 1. Сцена 1. Безымянная.

Свет. Страх.

Стена, покрытая каменной крошкой.

Новый приступ тошноты и головокружения застал её крадущейся вдоль стены больницы к кустам буйно цветущей сирени. В зарослях пряталась тропинка, по которой можно было незаметно дойти до конца больничного забора, к пролому в стене. Там снова выскользнуть в переплетении веток и, прячась за нестриженной городской растительностью, уходить и уходить прочь. Метра за три до кустов она замерла, ей показалось, что услышала хлопки, очень похожие на выстрелы. Задумалась: «Куда? Домой. Да, домой. Дом где? Дом там – повернула голову направо – обязательно дойду».

Кое-как добравшись до конца больничной ограды, она снова нырнула в едва заметную тропинку в плотных кустах сирени.

Тело живет какой-то своей жизнью, жизнью бесконечной боли. Шатается и бьётся в ознобе. Однажды она неудачно упала прямо в мелкую лужу, перемазав своё странное одеяние, и оно потеряло бледно-зелёный больничный цвет, превратившись в липкую серую тряпку. Встала. Пришлось отдышаться.

Ей надо домой. Сколько сейчас время? Неизвестно. А какое время суток? Утро? День? Вечер? Серая мгла и дождь никак не помогли с ответом.

На следующих пятидесяти метрах к ней под ноги вывалился из кустов большой рыжий кот. Молча потерся о ее ноги мокрой шкурой, и она с удивлением обнаружила, что стоит босая. Как она за это время не рассекла в кровь ноги? И где найти хоть какую-то обувь, ведь любой встречный сразу сообщит в психушку. Вернёт к мучителям. От этой мысли внутри вспыхнула всепоглощающая ненависть, перекрывая дыхание, вливая адреналин в тело. Обратно нельзя.

Шагов через двадцать дурнота снова накатила на неё, и пришлось делать перерыв. Кот, семенивший перед ней, остановился, уселся на мокрую тропинку в ожидании. Ещё через десять минут шатания по тропинке кусты прерывались протоптанной дорожкой к остановке.

И тут она увидела первого человека, вернее то, что от него осталось: обглоданный костяк рёбер и гладко обгрызенный череп. Рук и ног у скелета не было, зато тянулась дорожка внутренностей, воняя кислым дерьмом.

Раскиданные кости перекрывали прогалину, которую надо было преодолеть, чтобы нырнуть в следующую полосу кустов. Сюрреализм, остро пахнущий cмертью.

Её вывернуло. Горло отказывалось издавать хоть какие-то звуки, но желудок отчаянно рвался наружу. Она упала на колени и, опираясь руками, выплевывала из себя испуг. В больнице её, наверное, не кормили, кроме болезненных спазмов и воздуха ничего не выходило. Кот укоризненно посмотрел на неё, фыркнул, потряс лапками, спокойно перепрыгнул через костяк, уверенно пошёл к кустам. Там он снова уселся на тропинку, внимательно посмотрел на неё и, как ни в чём не бывало, начал приводить в порядок промокшую шкуру.

Почему-то ей стало стыдно перед котом. Зажмурив глаза, она решительно пошла через прогалину. Это был неумный поступок, в любой момент можно было наткнуться на скользкие внутренности или запнуться о кости. Но ей повезло. Добежав до кота, она решительно понеслась прочь от трупа. Рыжий ободрил такой подход к проблеме, поднял хвост трубой, обогнал её весёлой припрыжкой и снова возглавил их маленький отряд. Внутри поселилось чувство уважения к коту. Она тут же уверилась, что кот специально пришёл за ней, и его надо слушаться.

Дикие заросли упирались в небольшой облагороженный сквер у перекрёстка. Кот остановился у последних кустов и внимательно стал оглядывать дорогу, нервно подёргивая кончиком хвоста. На перекрёстке столкнулись несколько машин и автобус, оттуда несло гарью и ещё каким-то смутно знакомым неприятным запахом. Слева от перекрёстка послышались выстрелы и звук мотора какого-то тяжёлого транспорта. Рыжий оглянулся на неё, затем крадучись заскользил вправо. Ей захотелось стать таким же котом и так же незаметно красться прочь от опасных звуков. Прятаться у неё получалось плохо, но Рыжий выбирал безопасные пути, и устрашающие звуки остались позади. Пару раз кот замирал, вжимался в куст, скамейку или машину. Она пыталась повторить его маневры, не шуметь и быть незаметной.

Мимо них проходили странные люди, спешащие в сторону канонады. Часть из этих странных прохожих двигались какой-то неестественной походкой, были среди них и очень резвые, некоторые почему-то без штанов. От этих людей пахло экскрементами, кислятиной и гнильём. Коту они не нравились, ей тоже. Она не хотела бы встречаться с людьми вообще, а с этими в особенности.

Через квартал Рыжий решительно пересёк дорогу, направился к небольшому магазину с крыльцом шириной в два окна на первом этаже пятиэтажки. На вывеске красовалась большая рыба рядом с надписью «Мастер карп». Окна магазина были закрыты рольставнями, а вот дверь приоткрыта, словно человек утром пришёл на работу, открыл дверь, но что-то отвлекло его, и он ушёл, забыв закрыть за собой. Она с трудом взобралась на крыльцо, скользнула в магазин за котом и быстро закрыла дверь. На прилавке нашла ключи, проверила замок, опустила рольставни на дверь. Делала всё на автомате, вообще не отдавая себе отчёт в том, зачем именно так надо поступать.

В магазине стало сумеречно. Свет пробивался из небольшой незакрытой фрамуги в торцевой стене дома, прямо под ней стояла касса на столе. Кот решительно забрался на стойку, внимательно посмотрел на нее, а затем начал вылизывать мокрую шерсть.

Она начала собирать вещи: футболку, штаны, куртку, термобелье, носки, прорезиненные кроссовки, шляпу с сеткой, майку, жилет, купальник. Вещи она показывала коту, почему-то решив, что его одобрение необходимо. Ей вообще показалось, что кот знает, что нужно делать, и именно он среди них двоих главный. А может, она боялась одиночества или это воспалённый, ещё не отошедший от препаратов, мозг нашёл того, кто о ней может позаботиться. Пусть небольшого и не сильного, но однозначно умного и понимающего толк в её побеге. То, что это был просто кот, её не смущало.

И она тащила вещи, тряся перед рыжей мордой, он или фыркал, или одобрительно молчал. Наконец, куча вещей была сложена рядом с примерочной. Она сняла с себя грязную больничную рубашку и посмотрела в зеркало. Из полумрака на неё смотрело измученное, худое существо неизвестного пола, бледное, с ввалившимися глазами и ёжиком из волос. На шее виднелся глубокий розовый шрам, такой же безобразный шрам с нитями швов шёл по животу и спине. Ко всему прочему, она была заляпана грязью.

У кассы нашлась бутылка воды и влажные салфетки. Она принялась оттирать себя от грязи. Ярость на больничных мучителей и жалость к себе давили на горло, слёзы катились из глаз, а она всё тёрла, тёрла и тёрла, пока кот не спрыгнул со стойки и не боднул её головой в колени. Она прижала его к себе, Рыжий замурлыкал, и она беззвучно заплакала.

Минут пятнадцать её трясло, но после истерика иссякла. Она начала собирать всё нужное, как ей казалось: сметая с полки и скидывая в рюкзак вещи по принципу “чтоб не большое”. Нашла наколенники и налокотники, перчатки без пальцев, складной матрас-пенку, палатку-“одноместку”. Эти девайсы Кот явно одобрил. В результате рюкзак распух, отяжелел. А она стала натягивать вещи, одевшись, как капуста: пару футболок, белье, штаны, носки в двух экземплярах, но почему-то разного цвета, поверх сапоги-чулки то ли для подводного плавания, то ли для шастанья по плавням. Еще штаны с верёвками под коленками и кучей карманов, прорезиненные, для лазания по болоту. Два пояса, один с подводным ружьём, второй с ножом. Плащ-непромоканец, большая широкополая рыбачья панама с сеткой от комаров. Рюкзак на плечо. Из зеркала на неё смотрела копна из одежды на тонких ножках.

Закончив грабить магазин рыбаков, она задумалась и прислонилась отдохнуть к кассовой стойке, мучила жажда, стало жарко, но кот решительно пошел к служебной двери. Перебрав несколько ключей, они выбрались в небольшую комнату без окон, но с двумя дверьми: одной в туалет и второй дверью в подсобку продуктового магазинчика. Увидев еду, она побросала свои пожитки. Кот тоже не стал стесняться и залез в витрину с колбасами. Сначала она ела всё подряд: булочки, конфеты, колбасу, запивая всё это газировкой. Еда нещадно драла горло, но голод был сильней боли. Затем бросилась набить рюкзак по тому же непонятному принципу “что поменьше”. В дело пошли «дошираки», тушёнка, овощные консервы, кошачья еда, чай и конфеты. Прихватила полторашку воды, открыла и жадно залила в себя. И без того набитый рюкзак ещё добавил несколько килограмм. Она с трудом его подняла, но расстаться хоть с одним полезным предметом было жалко.

После еды хотелось спать, живот надулся, а ещё болела голова. И очень не хотелось выходить на улицу под дождь. Но Рыжий нервничал, упорно топчась у наружной двери магазина. И она натянула большой рюкзак, шатаясь от тяжести и головокружения, вышла за котом.

Улица уходила вниз, ей показалось, что внизу улица должна упереться в набережную. Кажется, за рекой через пару кварталов был её дом. Дом… вернуться домой. Кот решительно повернулся в ту сторону и снова заскользил вдоль стен домов, прячась за кустами палисадников. За ним, пыхтя и очень стараясь быть незаметной, пошла она.

Внезапно снизу улицы послышались взрывы, частая стрельба. Кот вжался в куст в палисаднике очередной пятиэтажки и замер. Она плюхнулась рядом, замаскировавшись за клумбой буйно разросшегося водосбора.

Канонада длилась минут двадцать. Всё это время она прижималась к земле, старательно смотря вниз, как будто, если не смотреть по сторонам, то ничего не случится.

Наконец, стрельба утихла, но они продолжали лежать. Через некоторое время снизу показалась колонна, впереди ехала машина с кузовом, утыканным арматурными прутьями, словно ёж иголками, наверху кабины стоял пулемёт, и огромный мужик в камуфляже с яркими наушниками подпрыгивал, ворочая стволом вправо-влево. От колонны доносился усиленный мегафоном голос: «Граждане, это эвакуация, выходите к колонне на площадь, мы вас эвакуируем в безопасное место». Проехал автобус, такой же камуфляжный, как остальная техника, с зарешеченными окнами, а потом остроносая, явно военная машина на восьми колесах.

Несмотря на призыв, ей не хотелось встречаться с этими людьми, да и с людьми вообще.

Через квартал обнаружилась причина канонады. Посреди улицы стояла и чадила развороченная военная остроносая машина и грузовой Урал. На дороге валялись трупы людей в камуфляже. Кот начал обходить место боя по дуге, все так же придерживаясь защитных кустов и деревьев. На одном из пригорков в зарослях они наткнулись на тело усатого мужика, который обнимал большую винтовку с оптическим прицелом. Под ним расплывалась лужа крови, рядом валялся пустой одноразовый шприц, в метре – небольшой пухленький рюкзачок. Рыжий вдруг начал яростно царапать карман на бедре мужика, она сняла с себя свой огромный рюкзак, наклонилась, открыла клапан, и кот выудил из кармана полулитровую плоскую пластиковую флягу. Она же подобрала рюкзачок мужика, бегло осмотрела содержимое находки: аптечка, магазины к винтовке и гильзы в мешочке, пара банок тушенки, сухой спирт, какая-то замызганная книжка и бумажки, пластиковый контейнер с чем-то непонятным внутри. Из оружия у мужика, кроме винтовки, оказался нож, ледоруб, пистолет и пара гранат. Обалдев от такого количества оружия, она зависла. Взяла винтовку, которая была почти с нее ростом, пистолет засунула к себе в рюкзак, нож, ледоруб и гранаты оставила. С гранатами она не знала, что делать, а вот винтовка почему-то внушала уверенность. Кажется, когда-то занималась биатлоном? Слово это в голове крутилось. Стоп, а точно занималась? Да, занималась, кажется. Винтовка в руках немного отодвинула страх. Только пугали размеры оружия. Вот те винтовки, с которыми она наматывала круги на лыжах, были легче и меньше, намного меньше. Руки привычно перекинули тяжелое оружие за спину, широкие лямки двойного ремня легли на плечи. Приклад повис ниже ягодиц, а дуло возвысилось над головой, выше шляпы. Она убедилась, что приклад не будет больно колотить при ходьбе по ногам. А еще надо было натянуть свой рюкзак. С винтовкой на плечах, которая не давала сгибаться, натянуть ужасно тяжелый рюкзак было трудно. Вся эта конструкция грозила придавить её прямо на месте, ну или через пару шагов. А ещё хотелось взять рюкзак убитого мужика. Мужик, кстати, почему-то не вызвал у неё никакой паники или эмоций. Он был обычным человеком, не вонял, лежал спокойно.

Пока пыхтела, напяливая груз, и размышляла о добыче, кот активно жевал пробку фляги. Заметив, с каким остервенением он кусал пластиковую крышку фляги, она опустила свой рюкзак с плеч. Нагнулась параллельно земле, так как винтовка не давала возможности нормально согнуть позвоночник. Взяла флягу у кота, открутила крышку, понюхала содержимое: воняло какой-то гадостью и алкоголем. Кот впервые тихо мяукнул, глядя на флягу. Она налила содержимое в крышку и поставила перед котом. Винтовку при этом пришлось снять снова. Рыжий жадно вылакал вонючую жидкость и уставился на нее. Они переглядывались пару минут, и она поняла, что кот предлагает ей тоже выпить. Так как из их парочки именно кот был в авторитете, то она подумала, что стоило бы послушаться более умного собрата по несчастью, и поднесла флягу ко рту. Вонь вызвала рвотный спазм. Но она решилась. Сделала глоток и чуть не выплюнула гнилостно-алкогольное содержимое вместе с недавно съеденным. С трудом проглотила. Что-то теплое прошло по горлу и согрело тело. Через несколько минут тошнота прошла, ещё через пару минут и головная боль стала отпускать. «Лекарство» – приняла она очевидный вывод и сделала еще три жадных глотка прямо из фляги, стараясь убедить себя, что лекарство может вонять как угодно, главное, чтобы лечило.

Она кивнула коту, одобряя такой подход к делу, и снова повторила навьючивание на себя пожитков. Показалось, что груз существенно «потерял» в весе, и она решилась поднять маленький рюкзак бородача и надеть его спереди. Вся эта процедура повторного одевания и раздевания ужасно доставала. Но бросить то, что она уже посчитала своим, не было никаких сил. Два рюкзака дополнили ее худую фигуру почти до полного шара, увешанного камуфляжными лохмотьями и широкополой шляпой на голове. Зрелище со стороны, наверное, было тем ещё: нечто круглое на тонких ногах, с торчащей поверх палкой ствола винтовки. Рыжий одобрительно потерся о её ноги и засеменил к реке через очередные кусты.

Они снова крались, перебегали, переползали или замирали в кустах. В очередных зарослях американского клёна они наткнулись на мертвое чудовище. Вид животного её озадачил. Такого она в жизни не видела. Огромная, гориллоподобная туша, лишенная волос, с тёмно-серой кожей и пастью, как у акулы, вся в костных наростах, была разорвана пополам. Один его вид испугал её до трясучки в коленях. Кот же не испугался, он прыгнул чудовищу на затылок и стал яростно царапать шишку в основании черепа. Кот царапал, ворчал и поглядывал на неё. В конце концов до неё дошло, что он что-то пытается вытащить из шишки. Нарост был похож на утопленную в череп головку чеснока. Она повторила операцию, вытащила нож с пояса и стала ковырять нарост по бороздам. Нож с трудом вгрызался в полоски между дольками, но нарост держался. Тогда она подобрала валяющийся рядом кирпич и стала стучать по рукоятке ножа. Звук ударов показался ей слишком громким, она занервничала, но тут кожа на наросте лопнула, и он раскрылся. Кот запустил лапу внутрь, вытаскивая какой-то комок черной паутины с шариками и бусинами. Рыжий выбрал из паутины зеленую бусину-виноградину и начал ее жевать. «Ну, раз ему это нужно, возьмем» – подумала она и положила всю массу в карман рюкзака убитого снайпера. Кот, пожевав виноградину, зажал ее во рту, словно пойманную мышь, и уверенно побежал к реке. Она повторила манипуляции с рюкзаками и поспешила за спутником. Вскоре они добрались до набережной. И тут её ждал сюрприз: вместо привычного пейзажа знакомых домов на противоположном берегу реки стояли корпуса какого-то завода. Она точно знала, что в ее городе такого не было; теперь на месте ее дома стояли ангары, в свинцовое небо тянулись трубы. Её охватила паника и отчаяние – как ей вернуться домой? Из ступора вывел кот, боднувший её по ноге. Затем он нетерпеливо зацепил когтями штанину и бросился в лесопосадку слева от набережной, за которой виднелась лодочная станция. Она рванула за единственным близким существом – котом. И вовремя. Сверху по улице вслед за ними спускалась группа странных людей, позади которых мелькала горилоподобная фигура, очень напоминающая мертвое чудовище, которое они недавно обобрали. Липкий страх охватил тело. Кот спешил к мосткам, где были зашвартованы лодки. Перед мостками высился большой ангар и небольшая бревенчатая контора с террасой. На террасе, покачиваясь с пятки на носок, стояли два странных человека. Перед самыми мостками стоял джип с раскрытыми дверями и багажником, на мостках – ящик с шестью бутылками водки. Машина перегораживала вход на причал, оставив слева и справа узкий проход.

Кот прошмыгнул мимо джипа, пронесся по деревянным мосткам и заметался, не понимая, в какую лодку прыгнуть. Она же с трудом протиснулась своим немалым багажом из рюкзаков в узкий проход к мосткам. Пот заливал лицо, рюкзаки и оружие пригибали к деревянному настилу, она задыхалась от тяжести и бега. Но ужас от возможной встречи лицом к лицу с толпой, возглавляемой чудовищем, подстрекал её, и она бежала.

У мостков стояли лодки и катера самых разных видов. Но у большинства моторы были зачехлены и подняты, и она не была уверена, что справится с ними. Да и в открытые лодки дождь изрядно налил воды. К концу мостков были пришвартованы железные понтоны, у крайнего она увидела алюминиевый катер с высоким тентом, такой прямо с рекламного проспекта для рыбаков. На корме торчал погруженный в воду подвесной мотор. На понтоне стоял еще один ящик водки и какой-то пластиковый органайзер. Похоже, что люди, разгружавшие джип у мостков, как раз собирались куда-то на этом катере. Самое главное, в уключины на бортах были вставлены весла, а сам катер привязан к понтону двумя капроновыми веревками с синими овальными подушечками. Боковой отсек тента был поднят. Это существенно облегчало угон лодки. Чтобы оценить ситуацию и сделать выбор, понадобилось несколько секунд, но за это время толпа опасно приблизилась. Она бросилась к катеру по понтонам, железо под ногами гулко забухало, и два качающихся человека на террасе резко повернули в её сторону головы. Раздалось урчание.

У катера скинула рюкзаки и винтовку, в панике заталкивая свои баулы под тент лодки, которая от её усилий ходила ходуном. Туда же полетел ящик водки и органайзер. Затем судорожно вцепилась в веревки, привязывающие катер к понтону. Руки дрожали, она не знала, как развязать накрученные швартовые узлы, схватила нож и яростно начала пилить плотный реп-шнур, сам по себе приспособленный переносить нагрузки и истирание, поэтому процесс обрезания концов затянулся. Урчащие странные люди уже бежали по деревянным мосткам, а из-за кустов появились те, что спускались с улицы во главе с гориллой.

Носовой шнур лопнул, катер стал отходить от понтона, качаясь и заваливаясь от её дёрганных, неумелых движений. Она кинулась к корме, яростно пиля второй шнур. Толпа очень быстро приближалась к понтону. Урчащие то ли люди, то ли уже животные толкали друг друга. Несколько особей свалилось в воду.

Едва конец лопнул, она оттолкнула причал руками и рванула к вёслам, нелепо тарабаня по воде, загребая кормой на реку. Катер из-за её неумелых и суетливых движений двигался вдоль понтона крайне медленно, значительно медленнее, чем бежали преследователи. Лодка только-только прошла край понтона, а группа с гориллой догнала двух стражей лодочной станции и уже загрохотала по металлическому настилу. Метр, два, три. Разогнавшись, чудовища прыгали, целясь в лодку, но промахивались. Она яростно гребла вёслами, поднимая кучу бесполезных брызг. Часть преследователей, неудачно спрыгнувших с понтона, барахтались, хлопая по воде руками, и тонули. Задние напирали на передних и сталкивали их с причала. Расшвыряв мешающих, горилла утробно зарычала, примерилась и прыгнула, когда лодка отошла от понтона на пять метров. Прыжок почти удался, монстр зацепился за край борта, катер накренился, угрожая зачерпнуть воду. Чудовище тянуло ко дну и не могло вытащить своё тело на борт лодки, не имея опоры под ногами, вода же сильно сковывала движения. Взвыл кот, она бросила вёсла и кинулась долбить ножом по руке гориллы, ещё сильней накреняя катер на тот же борт с риском зачерпнуть воды и потонуть. Ужас подстегивал, она яростно колотила по руке, рубила по конечностям чудовища. Пара крючковатых лап с когтями отлетели в лодку. Но горилла упорно подтягивала своё тело наверх. Вдруг голова чудовища дёрнулась, и туша тут же камнем ушла под воду, пару раз проскрежетав по днищу. Не дав себе отдышаться, она кинулась снова к вёслам: «Грести, надо грести прочь от берега. Как развернуть этот чёртов катер носом к реке?» Она тарабанила вёслами по воде, влево-вправо. Катер медленно разворачивался. Надо грести, грести, катер широкий, а руки слишком маленькие, и вёсла явно не для спортивной гребли. Кое-как отгребя от понтона метров на двадцать, она вздохнула и затряслась. А где кот? И закричать нечем. Она осмотрелась: рыжий кот забился у двери в носовую каюту и с ужасом таращился на неё. Бросив вёсла, кинулась, обняла единственное родное существо в этом страшном мире, прижала к себе мокрое тельце и снова беззвучно заплакала. Катер подхватило слабое течение, и понесло от берега, слегка покачивая с бока на бок на мелких волнах. Тем временем к лодочной станции стекались всё новые и новые существа. Вскоре маленькая площадка перед пирсом наполнилась урчащей на все тональности толпой. Рыча на удаляющуюся добычу, толпа потянулась вдоль берега за катером. Никем не управляемую лодку слабое течение волокло дальше к стремнине. Двум пассажирам внутри не пришло в голову оглядеться по сторонам, выбрать маршрут движения или, на худой конец, поправить расставленные в разные стороны вёсла, отчего лодку изрядно крутило. На стремнине сильное течение подхватило катерок, понесло вниз, где русло реки разливалось так, что противоположный берег едва было видно. Через пару километров, закрутив ещё несколько раз катер, течение выбросило его в слабый поток, огибающий небольшой остров. Могучая река когда-то намыла мель вокруг гранитного останца, куда регулярно выбрасывало несомый рекой мусор, там же нашёл своё последнее пристанище старый речной корабль, разбитые лодки и другой хлам. Постепенно коса белого речного песка выросла вокруг холма мусора, затянулась кустами ивы, наверху, среди гранитных плит, прижились несколько тополей и осин, а мелководье занял рогоз и кусты ивы. Угасающее течение прижало катер к кустам, неубранные вёсла стали цепляться за торчащие из воды ветки ивы и тростник. Эти скрежещущие звуки вывели её из оцепенения, она выглянула из-под тента катера, увидела остров и снова заработала вёслами, заметив небольшую протоку в плотных зарослях тростника. Наконец катер заскрипел днищем по песку, она неуклюже перевалилась через борт в холодную воду, пыхтя, подтащила катер к берегу.

Познаний в морском деле у неё, видимо, не было, но в памяти всплывали какие-то простые рыбацкие истины, то ли из детства, то ли подслушанные где-то, то ли подсмотренные в кино. Лодку следовало вытащить хотя бы на треть на берег и закрепить. С крепежом были проблемы: канат, скромно привязанный к носу, она обрубила у понтона, и метровый огрызок веревки некуда было привязать. Наверное, стоило поискать в катере или в вещах что-то подходящее. С этой мыслью она вернулась под тент и принялась раскладывать вещи. Погружаясь в процесс, мозг, ещё не отошедший от препаратов, мысль о верёвке потерял. Зато её обуяла радость приобретения: вещи раскладывались на кучки – на полезное и не очень, но смысл этого перебора тоже очень скоро забылся. Простые, хотя и бессмысленные действия её успокоили. В конце концов она бросила возиться с вещами, обнаружив, что на улице наступили сумерки. Внутри лодки было сухо, но с реки поднимался холодный влажный ветерок, и всё ещё шёл небольшой дождик. Она расчехлила и опустила тент до бортов, отчего катер превратился в маленький домик на воде. Сложила кресла, распахнула мини-дверку в носовую каюту, постелила коврик-пенку на дно, переоделась в сухие вещи и уже собралась закутаться в спальник, который нашла в носовом отсеке лодки. Тут кот отвлек её: Рыжий снова вытащил флягу с вонючей жидкостью из кармана рюкзака и требовательно посмотрел на спутницу. «Как в больнице», – подумала она, вздохнула и налила в крышку коту, сама сделала два глотка из фляги. «Обязательные лекарства для психов приняты», – усмехнулась она сама себе. Кот вытащил из развала вещей маленький пакетик корма, она молча протянула руку, открыла пакет и высыпала на скамейку рядом. И сама захрустела кошачьей едой вместе с котом. Затем завернулась в спальник, уставилась в потолок тента.

Безумный день подошел к концу. Был ли это день вообще? Может, ей все снилось? Завтра придет санитарка, грубо растолкает ее, затем принесут капельницу, и она снова уснет. Может, так и будет. Закрыв глаза, она прислушалась: в борт лодки мелодично стучали мелкие волны, шумел тростник и ивы, шуршал под дном катера песок, тихо моросил по крыше дождь, и с тента в воду капали звенящие капли. Чуть поодаль заплакала мелкая птичка-крапивник, начали в заводях разводить трель лягушки. Мягкие, мирные звуки окутывали ее, сплетались в незатейливую мелодию жизни. Где-то на границе звуков она услышала далекие хлопки и урчание, но так далеко, что общей канвы музыки реки они не нарушили. Мягкая мелодия успокоила, и она уснула спокойным сном человека, которому нечего терять. Рядом удовлетворенно вытянулся рыжий кот и замурлыкал.

Акт 1. Сцена 2. Антей.

Я устроил точку на крыше двенадцатиэтажки. Палило полуденное солнце. Мысли текли вяло, и всё в сторону философии, что для этого мира было плохим признаком. В Улье или Стиксе философствовать некогда, но мысли крутились сами по себе, с размышлениями о природе Улья, куда нас всех, тут живущих, закинуло непонятной силой перезагрузки. И мы сразу попадали в кошмар. Да, именно в кошмар, потому что даже самые продвинутые бойцы, самые четко ориентированные на насилие, не ожидали такого. Стикс – то ли божественная синекура, дающая второй шанс и бессмертие, то ли преддверие ада.

Люди, и не только люди, попадая сюда, заражались разумным грибом, который просто жил и размножался внутри тел. Большая часть попавших в Улей теряла контроль над своим телом и сознанием, превращаясь в биомассу. Постоянно изменяющуюся биомассу. Каждый стремился стать крупнее, мощнее, и ел своих собратьев по несчастью, переводя белки, жиры и углеводы в реформацию своего тела. Не все теряли разум, были те, кто имел иммунитет к заразе Стикса. Очень небольшой процент, прямо скажем, и из него еще меньший процент адаптировался, выживал здесь, и еще меньше из выживших оставались людьми.

В мире, где всё, что тебе надо, подгрузит Улей, надо только выжить и не стать кормом для зараженных. В мире, где каждый иммунный новичок, по сути, получал бессмертие, правда, бессмертие в вечно жрущем аду. Крышу сносило многим, ибо Стикс – это право сильного. Многие это право, вместе со съехавшей от чудачеств Улья психикой, переводили в право безнаказанности. По сути, все жители Улья – конченые отморозки.

Да, можно сказать, что рейдеры, таскающие хабар из вновь прибывших кластеров, – самые что ни на есть "простецкие" парни с "понятиями", которые просто выживают. Или трейсеры – герои, чтоб их, сокращающие поголовье разожравшихся зараженных, – тоже с "понятиями", делают нужное дело. Или вот такие, как я, работающие на организацию исследования Стикса, Институт. И я тоже с "понятиями". Но вот прижми нас в угол, и первое, что мы станем делать, – убивать. А если, не дай бог, лишить ресурсов, то любой, даже очень приличный, рейдер или трейсер должен рассматриваться как враг. Кто его знает, что там в черепушке у пожившего в Улье иммунного? Да и я, по сути, мало чем отличаюсь. Так же сначала устраню угрозу, а потом буду говорить с тем, что осталось, а может, и не буду вовсе. Каждую минуту, час, день – сплошная борьба и напряжение. Немудрено, что психику сносит даже у стрессоустойчивых.

М-да. А самое главное в этой вечной борьбе теряется смысл. Вроде как я жил когда-то в другом мире, где меня звали, кажется, Андреем, а теперь болтаюсь между выживанием и смертью, строю, понимаешь, какую-то жизнь. Я усмехнулся. Жизнь! Ну да! Грузятся в Улей стандартные кластеры – осколки или кто-то считает, что копии чужих миров, принося новую биомассу. Жмутся иммунные к стабильным кластерам, стабам, строя свои общины, налаживают быт и даже вот философию какую-то. Рвутся в мир Улья вечно жадные до бессмертия внешники из нормальных миров, вылавливая иммунных, словно скот. Все жрут друг друга. Вот и вся философия Стикса. От таких мыслей настроение резко пошло вниз. Хотя, возможно, это предчувствие? Задание, которое всучил мне в стабильном кластере "Последнее убежище" руководитель местного отделения Института, мягко говоря, раздражало. И злился я не на Улей, а на этот приказ. Мою изыскательскую бригаду редко обременяли какими-то "почтовыми поручениями", как их называл Бастард. Не наша специфика – таскать по кластерам "пассажиров", понадобившихся зачем-то Институту. Тем более тех, кто большую часть своей жизни в Улье сидит по стабильным кластерам. В конце концов, для этого есть другие, хм… специалисты. А мои бойцы совсем не трейсеры и тем более не телохранители, чтобы таскать чьи-то тушки в узком горлышке перехода на соседний домен Улья. Тут и так хватает безумия, бардака в перезагрузках и вечной войны.

Хотя в Стиксе всегда война всех со всеми и с зараженными, конечно. Но опять же, нам-то что с того? Я собирал мою пятерку для изучения и описания Улья, ну, в крайнем случае, для разведки маршрутов или для поиска чего-нибудь полезного Институту. А тут – доведи и передай из рук в руки. Да еще и не спрашивай ни в коем случае, кого ведешь, и что он может, хотя бы в плане своей защиты. Вообще от такого поручения сразу попахивало дерьмом. А я не очень-то хотел, чтобы мои парни запросто так отдали вечно голодному Стиксу душу.

Но возражения и уточнения никто слушать не стал, и нам всучили три тушки “стабилов”, два “Водника”, которых велено было оставить на ближайшем к Червертаку стабе. А дальнейшую транспортировку обеспечивать на месте теми средствами, которые найдем. Так себе план, да ещё и без подготовки.

Развязку “Червертак” никто из моих парней не любил. Но в радиусе трехсот километров почитателей этого места было множество. И их понять можно. Хабар, который вывозили с четырех последовательно перезагружающихся кластеров, всегда был четкий. Потому что здесь первым загружался полигон научно-исследовательского института военного министерства России вместе с образцами новейшего оружия для диверсионных подразделений. Прилетал этот лакомый кусок раз в полтора месяца по земным меркам. Приносил только что прибывшую на полигон в двух вагонах экипировку и всякое нужное: от боеприпасов до стволов. Все это богатство в смазке, новенькое, хорошо упакованное и приготовленное к транспортировке, преспокойно лежало прямо в кузовах “Уралов”, рядом со складами полигона. Вот прямо садись за баранку и рви когти, верней, тащи в свои закрома.

Следом за Полигоном с интервалом в полтора суток прилетел еще один вкусный кусок: Сборочный цех специальных машин Уральского Автозавода. В этом самом цеху к нехилому хабару со стрелковой с Полигона прилагались пять “Водников”, а также спецтехника для разгона демонстраций в количестве семнадцати готовых единиц и десяти почти собранных. То, что доктор прописал для прогулок по Улью. Собранное при этом заводским способом, бронированное. Был в цеху еще то ли болотоход, то ли какая-то уникальная машина на конусообразных понтонах. Как раз шастать по плавням и болотам близлежащего водного Меридиана.

Третий кластер грузился еще через двенадцать часов от перезагрузки цеха, с ним прилетал кусок учебной части не чего-нибудь там “инженерного”, а ЗРВ ВКС России. Ну да, те самые зенитно-ракетные войска – самые нужные для обороны любого поселения в Улье: и люди, и техника, и боеприпас.

Четвертым в гирлянде “рейдерского рая” загружался целый ДОС, где расположена танковая дивизия со скадами, полигонами и различными видами техники, разумеется, с полным комплектом боезапаса, топливом и наличием работоспособной обслуги и машин, упакованными для военных действий, видимо, где-то в “миротворческой миссии”. Этот грузился с интервалом в двадцать восемь часов от Учебки.

Итого имеем четыре “вкуснейших” загрузки в течение почти трех суток с интервалом в полтора месяца. И все это богатство прилегало прямо к “горлышку”, которым заканчивался наш центральный домен. В этой сужающейся воронке с мешаниной кластеров, мигающих, зависших, стандартных и черноты, артерией протекала река, связывающая, по сути, два домена. Эту реку, или нанизанные на нее каскады озер, болот и кусков заливов, которые так любит стыковать Улей, назвали Меридианом. Все бы ничего, но Меридиан, по которому нам предстояло тащить в другой домен нашу “посылку”, отделял четвертый кластер от третьего, соединяя их ровно посередине водной артерии автомобильным мостом из двух неравнозначных кусков. ДОС прилетал с востока, а первые три – с запада. И вот раз в полтора месяца к этому “Четвертаку” стекались все, кому неймется: от внешников, муров, стронгов, конфликтующих альянсов стабов Запада и Востока и, конечно, мигрирующих тварей. Да и сам “Четвертак” приносил ни много ни мало около миллиона душ, жадно перерабатываемых Стиксом.

Проблема была в том, что в радиусе двухсот километров не было ни одной более-менее большой перезагрузки с коротким периодом и достаточным количеством еды, чтобы прокормить успевших отожраться в Четвертаке зараженных. А это означало, что к началу следующей перезагрузки мигрировали к Четвертаку далеко не слабые твари.

И вот я лежу себе на крыше двенадцатиэтажки подгрузившегося первым Полигона, с которым прилетел кусок приволжского города вместе с набережной и частью Саратовского водохранилища. Всего пару кварталов многоэтажек в западной части и сам Полигон в восточной части кластера.

Мой наблюдательный пункт расположен фактически на границе с Цехом, которая проходила по проспекту Ленина, а за ним… За ним виднелись развалины прошлой загрузки Цеха. От него тянуло трупным застарелым запахом. К этой границе Полигона собралась толпа удивленных, но местами уже “поплывших” жителей. Так как период перезагрузки был достаточно большим, то и обращение шло в течение первых двух суток. И это было плохо. Бойня, которая вот-вот должна была начаться, захватывала почти разумных людей. Нам предстояло наблюдать апокалипсис, в котором убивать будут людей, ещё говорящих и ещё что-то соображающих. Сначала закончится грызня за Полигон и его сокровища, а затем в городок хлынут зараженные и иммунные отморозки всех мастей, как плохих, так и условно хороших. А еще внешники обязательно придут собирать урожай потрохов с таких готовеньких честных рейдеров. За ними подтянутся стронги. И начнётся война.

Бой за Полигон уже начался; кто там стрелял, в кого, было непонятно, да и для нашей задачи знать не нужно. В город уже втянулась колонна муров с одной стороны, а с другой должны были находиться бойцы Печкина и целых три группы со стороны речного альянса независимых стабов, гордо именовавших себя “Анархисты”, расположенных вдоль Меридиана немногим дальше двухсот семидесяти километров южнее Четвертака. Мне прекрасно были видны их позиции, но, честно говоря, ни вмешиваться, ни поддерживать кого-то смысла не было.

У нас груз, у них вечная война, у Стикса вечное изменение и постоянное перетекание биомассы в желудки зараженных.

Я старался не смотреть на толпу, приблизившуюся к границе кластера. Там шумно обсуждали и предполагали. Иногда вспыхивали громкие разговоры на грани ругани и даже пара потасовок. Задние напирали на передних, стремясь разгадать, куда подевалась часть города за проспектом и почему там квартал, как после бомбежки. Передние тщательно упирались, не стремясь перевалить через ровную линию границы кластера. Люди начинали бузить.

По большей части эти нервы обуславливались тем, что народ "плыл" к обращению. И процент агрессивных придурков рос с каждым часом. Не способствовала тишине и разумной деятельности приближающаяся с Полигона стрельба. Вот-вот кто-то кого-то начнет кусать и заурчит…

И я вынужден был в своем убежище слушать гул нового мяса Стикса. "Гудят, как пчелы", – усмехнулся я, подумав, что Улей не зря ульем называют. И ещё подумал, что, несмотря на свой статус, совсем негоже забывать про правила, а вдруг там в толпе есть иммунные новички: скинуть им что ли листовки?

Порылся в рюкзаке, вытащил пачку листовок и, перегнувшись через парапет, швырнул их на головы стоящих внизу людей. Ветер подхватил листы, расшвырял их в разные стороны, почти треть улетела на соседний кластер. "Тьфу ты", – проворчал я, но увидел, что кое-кто в толпе листочки всё-таки подобрал, а ещё минут через пятнадцать несколько человек стали выбираться из толпы в город. "Ну вот, будем считать, что новичкам я все-таки помог, поди зачтет Улей", – одобрительно подумал я и вернулся к созерцанию диспозиции, отслеживая, где там мои парни.

Стабильный кластер, в котором остался наш "груз", находился в пяти километрах и прекрасно просматривался с моего наблюдательного пункта. Кусок сельской местности, видимо, откуда-то из Ставрополья, с развалинами частного дома и старым садом, в котором разрослись плодовые деревья, склоняя ветви к земле под грузом налитых спелостью плодов. Почти равнобедренный километровый треугольник. "Водники" бросили технику у развалин, но своих подопечных "стабистов" я не разглядел, так как Бастард остался не только охранять, но и накрыть "невидимостью" наших пассажиров. Я вызвал Бастарда. В ответ в наушнике раздалось смачное чавканье. "Ты хоть мне набери груш, или чем ты там чавкаешь?" – сказал я. В ухе хрюкнуло басом.

До перезагрузки Цеха оставалось еще восемь часов.

Оставшаяся тройка моих парней сейчас собирала на кластере технику, на которой нам нужно было прорваться через Цех и Учебку к мосту. Если бы мы были без пассажиров, то прогулка через Четвертак была бы даже приятной. Хабар нас не интересовал, а вот возможность отдохнуть в еще живых городах, до того как там начнется бойня, была вполне реальной. В Учебке обычно работало два ресторана, а в Цеху самая что ни на есть баня с бассейном, массажным салоном и девицами с низкой социальной ответственностью, которым не надо было платить спорами за "любовь". Достаточно было притащить никому не нужную бумагу и, возможно, на пару часов почувствовать себя в своем "старом", нормальном мире. Конечно, все эти простые радости пользовались популярностью, но большинство рейдерских групп, как правило, стремились в этот момент не к утехам, а поближе к позициям, с которых можно было устранить соперников в деле добывания хабара. Мне, Бастарду, Дарвину, Колумбу и Менделю было все равно до войн за плюшки, или стронгов с внешниками и мурами. От размышлений отвлек вызов:

– Командир, а Цех у нас решил загрузиться на час раньше, чем обычно, – доложил Колумб. Я вздохнул, достал из чехла приготовленную палатку, надувной матрас и принялся обустраивать свое место: впереди ожидалась перезагрузка Цеха, а за ней настоящая гроза с хорошим ливнем. Цех прилетал из конца апреля с холодным воздухом и высокой влажностью, а у нас стоял жаркий июнь. Это столкновение заканчивалось хорошими шквалами и дождем, а в этот раз еще и со стороны равнины шли низкие черные тучи. У Стикса, кроме всего прочего, был и свой собственный климатический режим. Низкие темные тучи, надвигающиеся на Полигон, намекали на нехилое в будущем светопреставление. Закончив с обустройством лежки, проверил своих парней. Дарвин с Колумбом караулили инкассаторскую службу. Мендель где-то гулял. Для транспортировки груза было решено взять бронированную инкассаторскую машину из местных. Товарищи устроились с комфортом напротив гаража в небольшой полуподвальной кафешке, явно набивая животы, пока персонал общепита еще помнил, как готовить и разговаривал осмысленно. Заверили меня, что "кадиллак" в порядке, "водятел" с ключами под присмотром и на прицеле, чтоб не сбежал, как заурчит. Я в ответ им похихикал, что, мол, еще не ясно, заурчит ли водитель, и не придется ли к посылке еще и его тащить. И что, если они его прихватят, будут сами ему сопли подтирать и рассказы рассказывать.

– Эй, Крузенштерны, человеки-пароходы, – я, если что, вашего новичка прихвачу, – вклинился в наш эфир Печкин.

– Хороший ты мужик, Печкин, правильный, – похвалил его Колумб, – только вот закончишь когда-нибудь, спасая чужие жизни, да ещё неизвестно кого.

– Почему неизвестно? – уточнил Печкин, – Ясное дело, людей спасаю. Я спасу, мурам меньше достанется, глядишь, человека приведу. В Улье с настоящими людьми-то дефицит.

– А почему это мы человеки-пароходы? – переспросил Дарвин, – Мы исследователи, я вот вообще биолог.

– А потому что вы в круизы ходите, как есть круизенштерны, а это и человек, и пароход. Хотя в моем мире он парусник. Большой такой парусник, учебный, – ответил биологу Печкин.

Шутка была банальной и старой, но веяло от нее тем самым безопасным прошлым миром, так что в груди снова зашевелилась позабытая на несколько лет тоска по нормальной, человеческой жизни. Я снова себя одернул: "Ох и накажет Улей за такое нарушение правил". Мне с моей крыши позиция Печкина была видна как на ладони. Он прятался на небольшом холме, поросшем сиренью, через которую шла асфальтовая беговая дорожка. Так как его холм был почти у выхода к реке, народу рядом не наблюдалось. Зато с его позиции как раз было видно круговое кольцо на Жигулевском проспекте, по которому до сих пор полз какой-то городской транспорт. И это несмотря на стрельбу и общий порезанный за пределами Полигона пейзаж. Хотя к стрельбе здесь люди были привычные, а пейзаж… А что пейзаж? Люди этого кластера по большей части военные или около того. Сразу после тумана власть сказала "разбираемся" и "быть спокойными", вот они и были спокойными.

– Командир, с запада ахтунг, – пробасил Бастард, – около сотни зараженных, крупняк. А чуть левее – смотри, колонна внешников с мурами.

Я посмотрел. С запада действительно, прямо перед накатывающей волной низких грозовых туч, по выбеленному солнцем полотну разного оттенка желтого степных кластеров, неслась толпа. Я посмотрел в прицел – ниже топтуна в толпе тварей не было. Чуть левее по довольно широкой лоскутной автостраде неслась колонна из пятнадцати единиц техники разной направленности: от тяжелых БТР до рефрижераторов. Вдоль трассы сновали местные "шайтан-машины" – пикапы с пулеметными гнездами. А сверху над колонной носились акулоподобные беспилотники. Две волны должны были сойтись прямо в горле Жигулёвского проспекта. В колонне тварей явно заметили и ускорились, чтобы завязать бой внутри застройки, а не в чистом поле. Твари тоже заметили людей и тоже ускорились. Я наблюдал, как два живых массива ворвались в окраины города, ударили друг о друга. И тут справа, со стороны Полигона, выползла ещё одна колонна машин с размалёванными бортами анархистской вольницы. Началось.

Стрельба на проспекте привела толпу жителей, стоящих под моей двенадцатиэтажкой, в движение. Большая часть отхлынула, потянулась в город. Но остался с десяток человек, которые, похоже, тоже были иммунными, но недоверчивыми и не поверившими моим листовкам, они не спешили присоединиться к бою, разгорающемуся на западе этого кластера. Я приник к прицелу винтовки, рассматривая разворачивающееся сражение. Два рубера налетели на рефрижератор, рвали обшивку больших машин. По ним отстреливались беспилотники, приводя в хлам собственную технику. Стая зараженных под предводительством почти элитника устремилась в хвост колонны, к машине связи. Туда же рванули пикапы. С полигона на полном ходу в город ворвалась колонна анархистов. Впереди шёл карьерный самосвал с навешанным отвалом, сгребая машины с проспекта, освобождая проезд колонне. За ним шла установленная на гибриде карьерного самосвала "зушка", расплёвывая очереди по беспилотникам внешников. Сверкало, гремело, дымилось, выли сирены сигналок машин, покореженных, сброшенных с проспекта. Расползались люди, а кто-то уже урчал и лез на агрессивную технику. С запада сверкнула первая молния и громыхнуло, перекрывая канонаду. Закапали первые крупные капли дождя.

Вызвал парней:

– Колумб, как ваш кадиллак, готов? Вы бы под шумок убрали его, от греха подальше. Хотя до вас колонне ещё три квартала, но там же не только организованные анархисты, там и рейдеров всяких разных полно. Приберут технику.

– Окей, мы уже начали. Прибрали. Мы справа от ангара. А водятел скис, – ответил Колумб, и я нашел их позицию.

Инкассаторская машина спряталась за угол ангара, отгораживаясь от нашествия с запада. Снова посмотрел в гущу боя. Твари разбегались вокруг уже двух колонн, плавно перемещаясь к позиции Печкина.

Машина связи внешников пока была активна. Беспилотники носились за зараженными, отстреливая боезапас. Отрабатывали пулеметы.

Я увидел, как топтуна разорвало напополам снарядом недалеко от позиции Печкина.

– Печкин, приём, – сказал я и, услышав отзыв, продолжил: – К тебе тащатся, Печкин, ты бы поостерегся.

В прицел разглядел, как Печкин поднял руку в жесте “Понял. Принял”.

Тем временем гроза набрала полную силу. С неба сплошным потоком лилась ледяная вода. Потемнело. По улицам ветер нес всякий хлам, и вода шла к реке сплошным потоком. Но воюющие стороны небесные хляби не остановили. Так же, как и оголодавших зараженных.

Мини-орда втянулась в город, несясь по улицам и ловя пока ещё не спрятавшихся в укрытиях людей. Колонна анархистов ввязалась в бой со стаей из трех руберов. Внешники добили элитника, но потеряли почти треть колонны.

Я поймал себя на мысли о том, что вся эта канитель: эти перестрелки, бои, орущие от ужаса и уже урчащие люди меня не трогают. Очерствел я, похоже, в Стиксе, раз душа моя не маялась от гибели ребенка, разорванного на куски его же урчащей мамашей. Дошёл уже до того, что разборки стронгов и муров, внешников и рейдеров меня совсем не беспокоят. Я просто рассматриваю диспозицию, видя, как крохотные фигурки в прицеле падают или сбегают.

Однако бой приближался к лёжке Печкина, и я сосредоточился на его позиции, перевел винтовку в автоматический режим. Печкин, в отличие от меня, переживал за людей и взял какую-то дурацкую миссию по спасению. Не то чтобы его увлечение таскать из кластеров новичков меня привлекало. Просто, прожив в Улье почти семь лет, я впервые встречал такого вот чудака из старожилов, да ещё с эмоциями, героизмом и человеколюбием. И таскался Печкин на перезагрузку Четвертака регулярно. И выводил с кластеров новичков иногда по два десятка. И что примечательно, практически все его новички становились приличными людьми. В этом домене Улья было даже престижно быть крестником Печкина. У меня он вызывал уважение, у Колумба – иронию, у Дарвина – желание исследовать его таланты, у Менделя – предложение организовать новую секту “Последователей Печкина”, а у Бастарда – сыновье желание, так как последний был его крестником, впрочем, так же как и Колумб.

Ворчание Бастарда вывело меня из созерцания:

– Антей, прикрой папашку Печкина, что-то неспокойно мне, – сказал он.

– Понял, принял, – ответил я, сменив созерцание на боевой режим.

Бой действительно очень нехорошо разворачивался, забирая в клещи позицию Печкина. С одной стороны тянулась колонна внешников, а с другой воевали со стаей заражённых во главе с рубером целых две ватаги трейсеров. Я успел отстрелять несколько зараженных, отработал по пикапам, опасно приближавшимся к холму. Но тут увидел, как в Печкина попала очередь. Увидел, как он вытянул из спецнабора шприц со спеком, вколол его в бедро и обмяк. Я выругался, но следующие десять минут был вынужден прикрывать неподвижное тело ото всех участников событий, пока колонна не ушла вглубь города, оттянув на себя зараженных.

– Бастард, приём. Не уберег я Печкина, прилетело ему. Но он жив, только в отключке. Беда в том, что мы со своих позиций еще часа два не сдвинемся. Я-то уж точно. Хотя сейчас попробую найти нашего эскулапа, может, он до героя этого недоделанного доберется, пока тот не отошёл к Улью.

Бастард тоже выругался. А я стал вызывать Менделя, но тот отмалчивался. Нет, за цельность Менделя я не боялся. Это только глупые новички и не очень умные жители Улья могут посчитать лекаря, особенно лекаря со стажем, легкой добычей. Иногда даже муры считают, что попавший в лапы знахарь – что-то похожее на жителя стаба, обслугу и неумеху. Но умные люди не стали бы задирать любого целителя, надеясь на его немощность и безобидность. Тот, кто умеет сращивать кости и сосуды условным мановением рук, тот, кто может накачивать энергией другого человека, ушедшего практически за грань, – очень опасный человек, так как любое из этих умений может иметь обратный ход.

Мендель супербойцом не выглядел, он был худ, носил всякие яркие тряпки, которые больше подходили новичку, брился, в том числе гуляя по кластерам, хотя большинство рейдеров зарастали щетиной. А наш лекарь выглядел самым настоящим шалопаем-новичком, разве что загар Стикса мог его выдать. Своим обманчивым видом он пользовался, вводя в заблуждение всех, кого встречал. Никто не ожидал от голубоглазого, загорелого юнца лет этак девятнадцати, с соломенной челкой и бритыми висками какого-то подвоха, и обычно круто ошибался насчет его безобидности. Из всей нашей исследовательской группы Мендель был самым независимым. Он часто просто бродил по кластерам в одиночку, аргументируя и отстаивая свое право на одиночество тем, что “возьмешь вас с собой, придурков, а потом вместо познавательной приятной прогулки будешь или по кластерам таскать на носилках, или сращивать кости. Мне хватает этих развлечений в наших исследовательских рейдах…” – говорил он, украшая очередного напрашивающегося в попутчики эпитетами, раскрашивая и высмеивая все таланты последнего и его бесполезность.

Мне тоже доставалось, хотя именно я был его крестным. Но в рейды группы Мендель выходил, дело свое делал. Мне же его мотивация таскаться с исследовательской группой института была понятна. Он объяснял, что изучает и составляет какие-то там карты умений Стикса, разыскивает взаимосвязи и варианты даров. Мол, всё это надо ему, и что на конференции целителей он тоже сделает доклад по своим наблюдениям. Они вот-вот разгадают загадки Стикса, и как он, Стикс, распределяет дары между иммунными. Хотя бы цель у человека есть. Уважаю.

Минут пятнадцать толку от вызова Менделя не было. Наконец я услышал тяжкий вздох человека, явно оторванного от какого-то важного дела:

– Антей, нам торчать на этом кластере до перезагрузки Учебки, а ты издергал меня уже всего, хотя мы только-только прибыли в это чудное место. Неужели вы, боевики недоделанные, успели чем-то повредиться?

– Нет, о Великий эскулап, слава Стиксу, вся группа жива-здорова, с костями, с оружием, и, не поверишь, даже с головами на месте. Тут Печкину прилетело. Видел, как он вколол спек и обмяк. Ты бы подлечил нашего героя-спасателя, что ли.

Послышался глубокий вздох, Мендель проворчал:

– В каком месте лежит пациент?

Я обрисовал ему позицию Печкина, Мендель подтвердил, что спасателя иммунных не оставит без помощи и прямо сейчас, в течение минут двадцати или тридцати, к пациенту прибудет, и отключился.

Я снова приник к прицелу, эти полчаса прогулки Менделя придется прикрывать несчастного Печкина. Вот интересно, а где его собственные бойцы?

Город уже урчал основательно, толпы потерявших разум бывших людей спешили на звук канонады. Собирались в группы по несколько особей и тянулись за боем к границе Цеха. Я заметил, что среди вновь прибывших в Стикс уже есть прыгуны, есть и те, кто потерял штаны. Стикс начал перемалывать прибывшую биомассу, а его трапеза всегда благоухала одинаково. Я представил, как там пахнет внизу: сладковатым запахом смерти, внутренностей и экскрементов. Стикс жрал. Он урчал многоголосьем и жевал тысячами челюстей, он раздавал дары, он приветствовал смелых, он благословлял отбросы, он наслаждался жестокостью и раздавал бонусы новичкам.

Я заметил движение справа от Печкина в кустах палисадника старой хрущёвки. Перевёл прицел: в кустах прижимался к земле большой рыжий кот, а рядом с ним громоздилась какая-то куча. Кот внимательно осматривал пространство, перемещался на пять-шесть метров до следующего укрытия, и куча ползла за ним. Двое явно перемещались в сторону Печкина, а я размышлял, стоит или не стоит прервать жизнь кучи, которая, видимо, всё-таки была человеком. Любопытство взяло верх. Недалеко от позиции Печкина куча поднялась с земли и превратилась в нечто: на тоненьких ножках что-то шарообразное в лохмотьях маскировочного костюма охотника, натянутого на рыбацкий плащ, завершала конструкцию широкополая шляпа с антимоскитной сеткой.

Наткнувшись на почти упокоенного Печкина, шарик на ножках застыл, а потом начал разоблачаться. Снял лохмотья, снял большой шарообразный рюкзак, шляпа с антимоскитной сеткой при этом осталась на голове. Невообразимая глупость – закрывающий обзор головной убор, но это существо явно не испытывало каких-то неудобств и не думало совсем о безопасности.

Первым делом человек заинтересовался оружием Печкина. Потрогал клевец, ножи, связку гранат и, наконец, заинтересовался винтовкой. Агрегат у Печкина был знатный, и огромный, не для всякого крепкого мужчины подходил. Таскать модифицированную в одном из миров СВ, с эксклюзивным пламегасителем, глушителем и обвесом, может не всякий. Неудобное такое оружие, если ты, конечно, не снайпер. Для ближнего боя так совсем ни к чему. Но у Печкина было три таланта: соколиный глаз, умение управлять весом и маскировка. Если бы не его страстное увлечение спасением, он с ватагой был бы одним из лучших трейсеров. И, не побоюсь сказать, одним из лучших в этом домене снайперов, если бы кто-то взялся меряться в Стиксе качеством умений пострелять.

Человечек со шляпой, закончив обзор добычи, надел винтовку как рюкзак: двумя широкими лямками через спину. Челюсть у меня так и отпала: винтовка торчала выше шляпы с сеткой, а приклад болтался чуть ниже того места, которое у нормальных людей чувствует все неприятности. Следующие действия шарика меня поставили в тупик. Он пытался надеть свой огромный рюкзак поверх винтовки. Из чего я сделал вывод, что это явно сумасшедший или реально крутой житель Стикса, типа нашего Менделя, ибо прикрывать оружие рюкзаком в условиях постоянно жрущего Стикса – это явное самоубийство или…

Но тут человек меня снова удивил, ибо он попытался нагнуться к чему-то заинтересовавшему его, у него не получилось, и он снова стал разоблачаться. Снял накидку, рюкзак, стянул винтовку и… вытащил, по-моему, флягу с живцом, которую Печкин таскал на поясном ремне. Шарик открутил крышку и налил пойло… коту! Затем сам хлебнул из фляги, и я снова подумал, что, видимо, человечек явно не новичок. Но он вновь меня удивил: он поднял тревожный малый рюкзак Печкина, натянул его спереди и снова начал натягивать на себя свои пожитки, так же надев винтовку, а поверх нее свой рюкзак. Теперь его фигура стала полным шаром на хлипких ножках в лохмотьях.

Человечек и кот потеряли всякий интерес к Печкину и двинулись к набережной. Я снова подумал, что это явно новичок. Очень странный шарообразный новичок, потому что любой в Улье знает, что зараженные не любят воды, но берега водных преград становятся для них тропами миграций. Следующая остановка шарика в лохмотьях была у трупа топтуна, разорванного пополам. Человек снова все снял, а затем стал ковырять нарост на голове, и снова я предположил, что передо мной новичок из этого кластера. Шарик вставил нож, но, видимо, сил не хватало раскрыть нарост, он подобрал обломок кирпича и начал долбить по ножу. Глупый и сильно шумный новичок. Рядом с водой, без оружия шумный новичок, прямо-таки громкое приглашение на обед для обитателей Стикса.

Но Шарику снова повезло, им никто не заинтересовался. Закончив с шумной работой, он снова облачился в свой рюкзак. Промелькнул рыжий кот, и парочка поплелась к набережной.

В этот увлекательный момент из жизни Шарика и кота ожила связь. Я принял. Мендель добрался до Печкина и вызывал меня:

– Антей, а куда этот спасатель подевал свою винтовку?

– Ушла его винтовка, своими ногами, метрах в пятиста сейчас, двигается вдоль Меридиана, – сказал я.

– Ты не поверишь, Мендель, что я сейчас наблюдал. Даже стрелять не стал, ибо такой цирк Стикс показывает не часто.

– Потом расскажешь, прикрой пока, а то я тут пациентом займусь, а на мои тылы кто-нибудь позарится.

– Ой, Мендель, ты свои тылы-то как сам оцениваешь? Пара килограммов костей, и даже Улей не смог нарастить что-то приличное. Да любой рубер, глядя на тебя, задумается об откорме, так как твои мышцы могут его погубить во время приема пищи, да и ценности в твоих костях, кажется, немного. Мендель ничего не ответил, лишь показав какой-то странный жест рукой, нагнулся над Печкиным и занялся пациентом вплотную. Мне снова пришлось контролировать местность, и "шарика" из виду я потерял.

Следующие пятнадцать минут Мендель возился с Печкиным, а я гасил вокруг их позиции ненужных. Наконец эскулап проворчал по связи, что пациент жив и будет жить, и даже своими ногами дойдет, но не сейчас, а часика так через два. Пришлось мне уговаривать парней доехать на инкассаторской машине и забрать потерпевшего вместе с лекарем. Еще полчаса пришлось контролировать путь нашего броневичка. Затем парни прибрали Печкина, спрятали снова машину, ворча о том, что оставшиеся два часа могли бы провести не в душном фургоне, а в приличном месте.

Дело было сделано, и я снова зашарил по местности через прицел, отыскивая Шарика с котом. Каково же было мое удивление, когда я увидел толпу падающих с причала лодочной станции зараженных, пытающихся допрыгнуть до катера, который странно дергался от неумелых взмахов гребца. Затем увидел, как топтун прыгнул с понтона, зацепился за борт лодки, отчаянно ее накренив, а безумный новичок в шляпе стал колотить по борту. Я прицелился – до катера было далеко, практически предел выстрела, даже с моим умением. Выстрелил. Несмотря на то, что пуля попала в шею топтуна на излете, удар по шейному наросту убивал любого зараженного. Топтун пошел ко дну.

Следующие пару часов я поглядывал на разлившийся в этом месте Меридиан – катер несло к группе стабильных кластеров в трех километрах от нашего берега. Заметил, как он ткнулся в кусты, увидел, как скрылся в небольшой прибрежной протоке. А Шарик-то удачлив.

Акт 1. Сцена 3. Печкин

К очередному рейду в “Четвертак” моя команда поредела. Из пяти человек отряда за последние полтора месяца выбыли двое. Они не ушли по каким-то идеологическим соображениям или за лучшей долей, все проще. Из очередного рейда по восточным кластерам мы привезли двух тяжелораненых. А вчера решался вопрос: идти в рейд к Четвертаку или в этот раз пропустить?

Правда, лично меня этот выбор не касался. Раз стою на ногах, значит, в свой родной кластер, с которым четыре года назад загрузился в Улей, я пойду.

Мои напарники это знали. Так же как и о мотивах, и лично я их ни к чему не принуждал, разговорами не уговаривал.

Вечером за ужином в баре “Веселый Топтун” Семен Семеныч и поручик Ржевский просто кивнули, обозначили время и ушли собираться. Нам надо было преодолеть долгие двести семьдесят километров от Последнего убежища до Полигона. Не расстояние в условиях какой-нибудь развитой и не очень страны моего прошлого мира. По хорошей трассе да на неплохой машине каких-то три часа, но не в условиях Улья. С технологиями, трассами и машинами проблем не было. Проблемы были в другом: весь путь пролегал вдоль водного Меридиана, делящего наш домен Улья на восток и запад. Меридиан раскидывался то заболоченной местностью, то сжимался полноводной рекой или разливался водохранилищем. Каждый житель Улья знает: вдоль воды идут миграции зараженных, а значит, риск нарваться на стаю или даже орду велик.

Если бы мы располагались со стороны востока, или внешки, то нам грозила встреча максимум со стаями. Так как внешники регулярно сокращали поголовье со своей стороны, то и к узкому горлу перехода между доменами, зажатыми кластерами черноты, приходили только те зараженные, что умудрились выжить. Они были не сильными, но даже топтун, пусть не самый прокачанный зараженный, мог открутить голову любому иммунному, если тот даст ему шанс. С нашей же, западной стороны, территория кишела тварями намного сильней, которые регулярно пополнялись мигрирующими из Пекла ордами.

Стоит посмотреть на карту, которую мне подарил мой крестник Бастард, состоящий ныне в команде исследователей от Института, то видно, что наш домен и соседние домены, словно сосиски в гирлянде, нанизаны на Меридиан и перевязаны в узких местах чернотой, надежно разделяющей “сосиски” друг от друга. С одной, условно восточной стороны, “сосиски” ограничены активностью внешников, с другой – ужасами Пекла. Вот и живут более-менее прилично иммунные в узкой полосе между западом и востоком, и не стараются перебраться из своего домена в соседний. Да и с какой целью туда лезть? Твари везде одинаковые, местность вокруг изучена слабо, ресурсов хватает, и конечно, Улей не то место, где можно перемещаться по кластерам в качестве познавательной прогулки. Тут надо выживать.

Поймав себя на мысли о географии Стикса, я усмехнулся. Надо же! Четыре года назад я не то чтобы мог подумать о географии этого мира, я до жути боялся выйти в рейд на десять километров от стаба. Таких жмущихся в задавленных Стиксом поселениях людишек основная масса. И уж конечно, география мира их не интересует, максимум – три десятка кластеров вокруг какого-нибудь стаба, с пометками, что интересного приносит каждая перезагрузка. Или, может быть, и интересует кого-то более масштабные сведения, но вот такой простой взгляд на карту местности большинству иммунных не доступен, это суть секретные сведения Института.

Собрав свои рюкзаки, проверив оружие и одежду, я завалился на диван. До выхода в рейд оставалось десять часов. Лучше всего их было потратить на спокойный сон. Ещё бы уметь впрок высыпаться. Закинув руки за голову, я уставился в потолок гостиной моего коттеджа. Да, в Улье я могу себе позволить шикарный рубленый дом, напичканный всяким нужным и современным. А вот в своей прошлой жизни не мог. Ни дома, ни современного всего, что нужно. В прошлой жизни я был, по сути, списанный с довольствия ВС России инструктор-испытатель, приписанный после комиссования по ранению к Полигону. К моменту приписки, вернее, официального приема на работу, за спиной у меня было две официальных командировки в очень горячие точки, одна из которых закончилась размахиванием табельным оружием перед носом штабной сволочи, по вине которой погиб мой друг, практически брат. Хотя не только размахивал табельным, но и прострелил этой гниде ногу. Полковой дело замял увольнением по “ранению”, а в моем личном деле появилась пометка о нестабильности психики.

Психику, увольнение и гибель брата я, в силу традиций, врачевал соответствующими дозами спиртного. В конечном итоге жена, не видевшая ранее меня по полгода и больше, не смогла вынести моего тотально пьяного присутствия, сменила меня и место жительства. Да и ладно, её уход я не заметил. Детей у нас не было, и кроме совместного счета в банке, более ничего не связывало.

В день Улья я отмечал крутой поворот в моей жизни банькой и душевными разговорами с прапором моей бывшей боевой части на его “фазенде”, стоящей на берегу Саратовского водохранилища. Праздновали мы не что-нибудь, а последнюю неделю моей холостяцкой жизни. За год до этого дня в мое подразделение испытателей стрелкового оружия была зачислена Анна Сергеевна. Молодая женщина, мать-одиночка, закончившая музыкальное училище по классу хоровое пение. Её музыкальные таланты в городке рядом с Полигоном применять в общем-то было негде. Вернувшись в родной городок вместе с дочерью-подростком в родительскую квартиру, она не нашла ничего лучше, как пойти работать на Полигон. Занесла ее судьба нелегкая в наш дружный коллектив, отладчиков-испытателей экспериментальных видов оружия для спецподразделений и диверсионных операций. Да уж. У Судьбы свои собственные приколы. За последний я до сих пор благодарен, этот год с Анной Сергеевной внёс в мою жизнь новые чувства и какой-то смысл.

Анечка, с тонкими пальчиками и не менее тонкой душой, прекрасно обращалась с метрическим и лабораторным оборудованием и неплохо справлялась с проведением экспериментов. Впрочем, последнее было понятно: в юности, кроме занятий в музыкальной школе, она занималась биатлоном, достигнув в этом неплохих результатов для девушки, нацеленной на музыку и возвышенное, а не на спортивные достижения. На последнем настаивал ее отец, как и большинство местных жителей, привязанный к Полигону и армии. Отец – знаменитый в узких кругах специалист по всякому интересному оружию. Он свое дело любил и хотел бы воспитать сына-преемника, но не повезло, родилась только дочь. Романтическая натура Анечки пела и стремилась к прекрасному, а руки настраивали прицелы, чистили стволы, снаряжали патроны. Делала она свою работу так же утонченно, как и играла на фортепиано и скрипке, под удивительную музыку, к которой приучила весь разношерстный коллектив. Моя же циничная и замершая к тому времени душа оттаяла рядом с этой немного грустной женщиной. Через год я не представлял свою жизнь без неё и её дочери.

Но случилась не свадьба, случился Стикс.

Утром в четверг, после мальчишника, я вышел на мостки. Плотный туман – не редкость над великой русской рекой, так что, кроме запаха, меня ничего не насторожило. Туман, утро, всплески рыбы, далекий говор чаек. Красота, если бы не вонь. Уставшее от праздника тело требовало лекарств. Я пошел за баню к пригорку, где должен был стоять дом и припаркованные машины. Однако ни дома, ни машин там не было. Уже позже я понял, что граница кластера проходила прямо по ступенькам бани. Вот что нам стоило тогда продолжить пьянку в доме, а не в бане? Днем мои помятые похмельные друзья заурчали, и начался первый день моего личного наказания в чистилище.

Наверное, каждый житель Стикса помнит свои первые дни до последней мелочи. Я не исключение, помню каждый свой шаг, свои чувства, ошарашенность, страх, своё отчаяние, когда, добравшись до разграбленного Полигона, обнаружил тела сотрудников и растерзанный труп Анечки. Красивое платье в мелкий синий цветочек, задранное вверх, вымазанные кровью ноги, пустые синие глаза и крохотная дырка во лбу. Я взвыл, хотел то ли умереть, то ли убить всех, до кого дотянусь.

В городе шел бой, в городе бродили двуногие чудовища. Я вытащил из стационарного подпольного сейфа модернизированную Анечкиным отцом СВ, выгреб экспериментальные боеприпасы и пошел по следам налетчиков. И нашел колонну техники, куда сгоняли горожан. Одетые в камуфляж люди, в том числе и бабы, заталкивали в кунги людей со связанными руками, но не всех, кого-то прямо на месте отстреливали. Среди гражданских стоял крик, плач. Но охранников это не смущало. Нисколько не колеблясь, я четко понимал, кто тут свой, а кто чужой. Переводя прицел с одного мерзавца к другому, я стрелял и стрелял. Помню троих тварей, насиловавших девчонку, помню, как зарядил в них экспериментальный дозвуковой разрывной патрон. С наслаждением отметив результат. Перед глазами стояла мертвая Анечка. Глаза и разум застилала ярость.

Закончился мой бой попаданием снаряда с беспилотника в частный дом, где я укрылся на чердаке. Следующее, что помню, – бородатого по самые глаза мужика, хлопающего меня по щеке. “Очнулся, бро?” – спросил он – “ну ты и задал мурам по самые гланды” – рассмеялся он. Протянул руку: “Я – Север, тебе, значит, крестным буду. Как же мне тебя крестить-то, бро? Смотрю, ты тут прямо удачно так в печку провалился. Печник прямо, а, вот Печкиным будешь. Добро пожаловать в Улей, Печкин”.

Следующие два часа, пока мы ждали перехода зараженных и мародеров в соседний загружающийся кластер, Север мне подробно рассказывал, где я очутился и как тут все устроено. До меня доходило трудно, меня давило знание, что Анечки больше нет. Север, видя такое мое нетипичное отношение к Улью, уточнил, что не так? И я выложил ему об Анечке, о свадьбе, о том, что всё потерял прямо вот только что. На что Север ответил, что Улей тем и хорош, что дает всем шанс начать сначала. Что для меня это прямо отличный повод повеселеть. Приду к следующей перезагрузке, и чем Стикс не шутит, даст Улей мне шанс на счастье.

И я уже четвертый год подряд не пропустил ни одной перезагрузки Полигона, но Анечки так и не нашел. Улей чуть поменял время загрузки, пьянка моя начиналась в среду, утром в четверг загружался в Стикс, первый бой на Полигоне произошел днем четверга. Почти десять раз я приходил в лабораторию, успевал перекинуться с ошарашенной Анечкой несколькими фразами, но затем ее прибирал Стикс, и мне приходилось собственной рукой её убивать. Каждые полтора месяца надежды и расставания. Но Улей сжалился надо мной. Раз за разом Стикс смещал время загрузки на несколько минут вперед, и наконец стал грузиться в пятницу утром, освободив меня от Анечки, так как утром в пятницу она ни разу больше на работу не пришла. Теперь меня занимала другая история – что с ней случилось с четверга на пятницу в нашем мире? Я расспрашивал об Анечке с каждой перезагрузкой слабо соображающих бывших сослуживцев, затем водителей автобусов, просто знакомых. Выяснил только одно, что в пятницу утром она осталась дома и больше на работу не выходила. Слава богу, её дом стоял на другой стороне реки, и эта часть города не попадала в Стикс. Хотя, может, конечно, и попадала, но не в нашем домене. Улей избавил меня от боли и ежемесячного акта мазохизма. Теперь я просто приходил в Четвертак на каждую перезагрузку, просто помогал новичкам, оплачивая свою благодарность Улью, хотя, чего греха таить, всё ещё надеялся на встречу.

Акт 1. Сцена 4. Безымянная.

Разбудил её организм, настойчиво требующий удовлетворения естественных потребностей. Дождь прекратился под утро, небо расчистилось, и солнце начало нагревать воздух под тентом лодки. Она выползла из спальника. Кокпит катера представлял собой странное зрелище: вещи были набросаны кучками повсюду, словно воронье гнездо, в лотке которого расположилась походная постель. Надо было вылезать на улицу. Она неуклюже перевалилась через борт катера, опустила ноги в прохладную воду реки. Это её взбодрило. Для нужды подошли ближайшие кусты.

Белый речной песок приятно охватывал ступни, слабый утренний бриз ласково обдувал лицо. Над островом пролетали чайки, и где-то в зарослях ивы весело перекрикивались пичуги. Это мирное утро так резко контрастировало со вчерашним кошмаром, что она засомневалась: а был ли вчерашний день в реальности или это был морок и сон? Она бодро зашагала к тополям на вершине острова, где уже суетился рыжий кот, за кем-то гоняясь в скудной опавшей листве.

С вершины косы хорошо просматривались окрестности: вверх по течению широкой реки в утреннем тумане виднелся силуэт города, откуда они сбежали; вниз река разливалась широким простором, так что правый берег только угадывался далеко-далеко. Коса, к которой она пришвартовала лодку, сверху походила на наконечник стрелы, словно ножом разрезала реку на две части, а ниже водная гладь дробилась тремя вытянутыми вдоль течения островами. В памяти всплывали похожие картины из прошлой жизни: пейзаж напоминал Саратовское водохранилище, но знакомых из детства линий берегов она не находила. Словно внося штрих к воспоминаниям, над рекой пролетел тяжёлый белохвостый орлан. Вид величественной птицы её восхитил, и внутри беспокойство отступило, стало хорошо-хорошо, как в детстве, когда она с дедом ходила на рыбалку по Волге. Кажется, тогда он называл её ласково Ленточкой?

В голове не было никаких планов и мыслей, что делать, куда идти. Вымотанный психушкой мозг не желал ничего анализировать и рассуждать, да и реальность, перемешанная событиями прошлой ночи, казалась бредом. Ещё час она бродила по острову, обследовала остов старого кораблика, который оказался останками колёсного парохода, шлёпала по мелководью, поднимая песок со дна и наблюдая за мальками. В общем, исследовала окружающий мир словно ребёнок. Затем вернулась к катеру, так как желудок настойчиво потребовал пищи.

Царивший в катере хаос удивил её. «Непорядок, Ленточка», – подумала она, вспоминая, как у деда были уложены снасти и вещи в лодке. Следующие полтора часа ушли на уборку. Вещи разложила уже как надо: еду и посуду на «камбуз», спальник и одежду в «кубрик». Долго мучилась с оружием, не зная, куда пристроить. В конце концов длинная винтовка расположилась рядом с «кроватью», а остальное было равномерно распихано по бортам катера. Хаос в катере прекратился, и кокпит стал походить на комнату безумной студентки. Наконец она принялась за готовку. Аппетитно запахло тушёнкой, и тут же появился кот. Они молча чавкали, наслаждаясь едой. Затем кот ушёл по своим делам, а она отправилась на остров загорать. Мыслей в голове не было, не было и беспокойства, что делать дальше. Она просто наслаждалась свободой и покоем.

Этот день она провела на пляже. Стояла чудесная летняя погода. Белый песок нагревался на солнце, она закапывалась в него, грелась, затем плескалась на мелководье, где стайки мальков щекотали и покусывали кожу. Измученное, изувеченное в больнице вивисекторами тело впитывало силу окружающего мира. Вода ласкала и смывала боль, солнце напитывало энергией. Кожа, давно не знавшая солнечного света, обгорела и была горячей. Не хотелось одеваться, но к вечеру дневной ветер угас, и над островом загудели тучи комаров. Пришлось ретироваться в лодку, завешивая пожитками щели, спасаясь от местных кровопийц.

Поужинав рыбными консервами и чаем с конфетами, она налила из фляги коту «лекарство», сделав несколько глотков сама и отметила, что жидкость заканчивается. Эта неприятная новость прошла мимо мозга и не разрушила состояние счастья, которое бывает у ребёнка после насыщенного летнего дня.

Следующим утром она разделила остатки жидкости из фляги между котом и собой. Она чувствовала, что без «лекарства» может вернуться боль. А значит, надо было добыть где-то это живительное питьё. И логика подсказывала, что оно вполне может оказаться у кого-то ещё или ей могли подсказать, где его приобрести. Мозг, сбросивший, наконец, морок больницы, заработал. Второй день на реке не было признаков людей. Нет, конечно, по реке иногда несло какой-то хлам от человеческой жизнедеятельности, и на острове лежал старый кораблик с несколькими разбитыми лодками. Но не было привычных звуков, которые создают люди. Ни разу не загудела моторка, и из города не доносилось привычных звуков городской суеты. Людей вокруг не было. С одной стороны, это было хорошо, люди в её положении означали возможные неприятности. Но и решить насущные проблемы она тоже не знала, как. Во-первых, закончилось «лекарство», во-вторых, продукты, которые она притащила из города, тоже сокращались. И с этим надо было что-то делать.

Она решила сначала провести ревизию всего, что у неё есть, изучить берега реки, и потом, если повезёт, сплавать до ближайшего магазина. Не бог весть какой план, но всё же.

И снова принялась за разбор вещей. На этот раз она внимательно провела ревизию продуктов, разложив их на кучки, составляя своё меню. Не густо, но неделю на запасах протянуть можно. Затем осмотрела катер внимательно и обнаружила за носовой каютой ещё один отсек, где стояли две канистры с бензином, моторное масло, чемоданчик с рыбацкими принадлежностями и две телескопические удочки, а также моток верёвки и якорь-кошка. К тому же у неё самой было подводное ружьё с гарпуном. В лодке ещё нашёлся камуфляжный спасательный жилет, сетка-садок и сложенный сачок, а ещё свёрнутая сеть. Вполне можно было бы половить рыбу. Идея неплохая, но вот все познания в рыбной ловле ограничивались воспоминаниями о рыбалке с дедом из далёкого детства.

Хозяин катера явно собирался на рыбалку, жаль, что не положил продуктов и ещё чего-нибудь полезного. После осмотра катера она принялась за ревизию оружия. Пришло время распотрошить рюкзак убитого снайпера. Рюкзачок, по сравнению с тем огромным баулом, который она утащила из магазина, имел скромные размеры, но в нём она нашла сокровища, которые сразу повысили настроение и дали пищу для размышлений.

Кроме патронов двух калибров, она обнаружила магазины к винтовке и пистолету. В отдельном пакете мужик зачем-то собрал гильзы. Ещё там обнаружилось изрядно затёртое руководство к винтовке, набор для чистки оружия и пластиковый контейнер с зеленоватыми виноградинами, похожими на ту, что вытащил кот из мёртвого монстра. В контейнере, кроме виноградин, нашлись двадцать горошин желтоватого цвета, похожие на подмоченный чаем кусковой сахар, и завёрнутые в тряпицу два круглых шарика-бусины иссиня-чёрного и красного цвета. Зачем нужны были мужику такие странные предметы, было непонятно. Ещё в рюкзаке оказался мультитул, небольшой складной нож, алюминиевая ложка, механическая кремниевая зажигалка-огниво, а также аптечка с перевязочными пакетами, сшивным материалом, иглой, пара шприцов с желтоватой жидкостью, две капельницы и пакет с физраствором на 500 миллилитров и поллитровая бутылка коньяка.

Из вещей мужика особенно заинтересовал исписанный блокнот с привязанной к нему ручкой, а в руководстве к оружию нашлось несколько тоненьких брошюр на десять листов, явно выпущенных самиздатом. «Добро пожаловать в Улей» – гласил заголовок на обложке.

Разложив перед собой найденные бумаги, она задумалась. Можно было бы пойти к холму острова и начать осматривать берега в оптику винтовки. Не бинокль, конечно, но оптика на винтовке имеет хорошее приближение и чёткость. Но логичней было бы изучить оружие досконально, а для этого надо почитать руководство. Руководство было толстым, блокнот значительно меньше в размерах, и уж совсем немного информации предлагала брошюрка. Заварив чай в котелке, она решила начать с брошюры. «Привет, новичок!» – радостно начиналась книженция – «Ты оказался в Улье. Это другой мир, если хочешь, другая планета. Здесь есть свои законы, и жизнь потребует от тебя усилий. Изучи это руководство к жизни в Улье внимательно, это поможет тебе выжить и добраться до нас. Как это сделать, ты узнаешь в конце руководства.» Начало её озадачило. Позитивный настрой не вязался с предположением о возможной гибели новичка. Но слова, которые шли дальше, её насторожили. «Мы все попали в Улей одинаково: сначала был странный, пахнущий кисловатой химией туман, затем люди начали сходить с ума, стали поедать других людей. Затем каждый из нас бежал и обнаруживал совсем незнакомую местность». Мда, туман точно был, это она помнила, и охранника, кинувшегося на неё, тоже, и этих сумасшедших людей на лодочной станции, и убитого мужика, монстра, и вот она, винтовка, лежит рядом, подтверждая реальность воспоминаний. «Сейчас тебе кажется, что всё это какая-то сказка или выдумки. Но посмотри по сторонам – узнаешь ли ты знакомые места?» Следуя руководству из книжки, она выглянула из-под тента и осмотрела ещё раз округу. Нет, эти места она точно не знала. Вспомнились корпуса какого-то завода на месте, где должен быть её дом. «Теперь, когда ты знаешь, что оказался в новом мире, тебе следует знать некоторые важные вещи, без которых ты быстро погибнешь».

Улей состоит из сот – кластеров. В твоём мире, когда появился туман, большой кусок территории со всем на нём: от домов, машин до живых существ – был перенесён в этот мир. Такие куски других миров называются кластерами или сотами. Они могут быть разных размеров, от небольших в несколько метров до огромных многокилометровых. Соты бывают стандартные и стабильные. Те кластеры, которые обновляются раз за разом, называются стандартными. Обновление кластера начинается с кислого запаха и тумана. Это явление называется перезагрузкой. Находиться на перезагружающемся кластере смертельно опасно. Если ты увидела или почувствовала такой кислый туман, беги до границы кластера как можно быстрей.

Стабильные кластеры – те, которые не перезагружаются или перезагружаются очень редко. Такие кластеры называются стабами, и там относительно безопасно. В таких стабильных кластерах живут местные люди, иногда в них строят целые города. Именно в стаб тебе надо идти». Она фыркнула: откуда знать неизвестным авторам брошюрки, куда ей надо? И зачем? Но продолжила чтение. Ниже шло описание, как понять, что кластер является стабом. По признакам её остров-коса очень походил на стаб. Вопрос только: почему на этом так удачно расположенном острове никто не поселился.

Почти полдня она изучала руководство для новичков. Несмотря на тощий вид книжечки и шутливый тон автора, информации было много, и вся она в голову не укладывалась, к тому же одолевали сомнения. Первые полезности в книжечке всё же были. Её действительно обрадовал способ приготовления «чудо-лекарства», «живца или живчика». То, что основным ингредиентом были потроха монстров, её не задело: монстры и вообще этот мир больше казались бредом или сном. А во сне и в бреду всякое бывает, так что расстраиваться по пустякам не стоит.

Прочитав рецепт, она вспомнила, что засунула в боковой карман рюкзачка снайпера «добычу» из мертвого монстра. Пришло время полюбопытствовать, чем же их порадовал первый в Улье добытый хабар. В трофее оказалось четыре горошины и восемнадцать споранов. Спораны походили на виноградины кишмиш зеленовато-серого цвета. К слову сказать, пролежав в комке чёрной паутины почти трое суток, они пахли осенними опятами и нисколько не изменились на вид.

В рецепт входил алкоголь, и плоская бутылка коньяка у неё была. Положив все спораны в одну кучку (из монстра и из коробочки снайпера), она пересчитала их. Вышло сорок шесть споранов, двадцать четыре горошины и две жемчужины. Так что в ближайшее время вопрос по добыче ингредиентов из монстров не стоял, зато не хватало алкоголя, который использовался в рецепте. У неё оказалось только пол-литра коньяка, так как закинутый с причала ящик с водкой разбился. А этого пол-литра хватит для приготовления живчика на шесть дней, если, конечно, они с рыжим котом не начнут увеличивать дозу приема. Так что за ближайшие несколько дней надо было решить, что делать, ибо бытовая необходимость прижмет. «Улей богат, он дает своим жителям все необходимое, только возьми. Для этого надо бродить по этому миру», – вещала брошюрка.

Судя по информации из книжки, её остров был безопасным, а вот что её ждёт на других кластерах? Один бестиарий этого мира приводил в ужас даже при взгляде на нарисованных монстров. Ну и комментарии составителя тоже радости не прибавляли. Выходило, что реальные шансы уцелеть при встрече с двумя типами – пустышами и бегунами, были только при схватке один на один. А вот всё, что было выше рангом, грозило нешуточными неприятностями, часто смертельными. Так что решение, что делать и как жить дальше, требовало серьёзных размышлений.

Пока же она занялась насущными проблемами: сделала «живчик», растворив в коньяке три виноградины-спорана, и, процедив раствор, попробовала. Вкус был так себе, да и алкоголя для неё было слишком много. Она вскипятила воду, добавила в неё собранные на острове листья дикой смородины и малины, остудила и смешала с раствором. Вкус живца несколько улучшился, да и градус алкоголя снизился. Она разлила живец во флягу снайпера и в полторашку из-под воды. Запас припрятала в «кубрике» катера.

Чтение брошюры и приготовление живца заняли у неё почти две трети дня. Закончив с делами, она снова растянулась на песке, наслаждаясь отдыхом и летним солнцем. «Какой удивительный мир!» – подумала она. – «Здесь всегда лето, и это здорово!» И снова как на курорте – купалась и загорала, пока комариный рой не загнал её под тент лодки. Вечером пришел Рыжий, попробовал живец, оценил, замурлыкал, закусил скромным ужином. Кот и она весь вечер просидели на корме катера и глазели на простор реки. На Реке шла обычная речная жизнь: пролетали чайки, плескалась рыба. Всё как на Земле, но на закате солнце, едва коснувшись горизонта, взорвалось черными пятнами, доказывая, что она не на Земле, а в совершенно другом мире – Улье.

Акт 1. Сцена 5. Печкин.

По традиции мы покинули Последнее Убежище утром. На КПП нам пожал руки старший смены и покачал головой, мол, куда вы такой куцей командой. В стабе у нас остались суперводитель, он же слабенький лекарь по совместительству, и силовик-пулеметчик, он же бегун, он же загонщик. В Улье не бывает узконаправленных специалистов, в команде всегда должны быть "сменщики" или разработанная и отлаженная система взаимодействия при потере кого-то. Я, снайпер, "скрытник", "грузчик", руководитель отряда по совместительству, как наиболее подкованный в диверсионных действиях бывший военный. Сенс – Поручик Ржевский, он же штатный медработник, так как в прошлом Ржевский был студентом-медиком, работавшим помощником патологоанатома. Его второй дар – "заморозка", или охладитель. Не самый плохой дар, в Стиксе даже самые странные дары всегда можно использовать на благо. Например, если шел дождь, Ржевский вполне мог заморозить топтуна. Семен Семеныч был кинетиком, то есть мог вложить в контактный удар силу, равную воздействию двух тонн, двигающихся со скоростью семьдесят километров в час. Особенностью Семен Семеныча было то, что он мог как сосредоточить свою силу в одном месте, скажем, в кулаке, так и встретить летящее в него что-то в виде щита, способного выдержать эти самые две тонны. А еще Семен Семеныч, при отсутствии штатного водителя, брался за баранку. Так что назвать нашу команду "куцей" или "беспомощной" никак нельзя. Мы вполне слаженная боевая группа, правда, в этот раз нам пришлось существенно снизить темп продвижения и объемы боеприпасов, переносимые с собой.

Маршрут до Четвертака занимал трое суток. Ночевали в заранее обустроенных убежищах, днем двигались. Весь путь был порезан на отрезки: часть проходила по водному меридиану, часть – по степным кластерам. Первый отрезок в тридцать километров был ничем не примечателен. Территория вокруг Последнего убежища тщательно патрулировалась, зачищалась от зараженных, была напичкана минными полями и дополнительными КПП. Эту часть пути мы проехали с ветерком, использовали "УАЗ-буханку". Как раз для такой небольшой команды и не сильно большого груза. Оставив машину на небольшом стабе недалеко от берега Меридиана, который в этом месте разливался неглубокими лиманами, заросшими камышом, с сетью узких проток, накачали надувной катерок с жестким дном, загрузили в него наши пожитки, пару аккумуляторов и электрический лодочный мотор. И потащили наше плавсредство, готовое к спуску, следующие сто метров по плавням до более глубокой протоки.

Ржевский мониторил окружающую территорию на наличие зараженных и людей, поэтому приходилось останавливаться часто. Но Стикс полностью оправдывает поговорки "лучше меньше, да лучше" или "Тише едешь, дальше будешь". Как только вода в протоке дошла до середины бедра, группа погрузилась в катер, и мы очень медленно и очень тихо пошли вверх по Меридиану. За следующие двенадцать часов надо было преодолеть почти семьдесят километров. Бесшумное и очень осторожное движение по лениво текущему Меридиану. Один из основных законов этого мира – изменение. В Стиксе нет постоянства, любой, попавший сюда и проживший хоть сколько-нибудь, знает, что ходить даже знакомыми тропами надо очень осторожно. Как только расслабишься, Улей на знакомой дороге навстречу тебе выведет рубера или элитника, чтобы ты, зарвавшийся иммунный, не забывал: Стикс всё время меняется, течёт, как и та легендарная река между миром мертвых и живых. Тихие протоки, жарящее солнце, плавящее тела, плеск воды у носа катерка и едва слышное журчание электромотора. Три напряженных человека, словно взведенные арбалеты с готовыми сорваться болтами, смотрят, слушают. Это напряжение выматывало. К концу дня, причалив к крохотному стабу, затерянному среди проток и плавней, мы молча выгрузились и упали во влажную траву, пролежав полчаса без движения.

Чем хороша слаженная группа? Тем, что каждый делает свое дело, не задавая вопросов, и все мы действуем как единый слаженный организм. Семен Семеныч развел небольшую газовую плитку, разогрел припасенные пайки, вскипятил чайник. Я достал из лодки "спальные места" числом три, несмотря на то, что один из нас по очереди будет бдить. Вот думаю, что наши "спальные места" надо запатентовать или договориться с кем-то из оружейников на выгодный контракт. Пусть спораны капают с продаж, не всё же за зараженными по кластерам носиться ради местной валюты.

Неплохое решение для кочующих рейдеров – и тепло, и спать можно, и в то же время отличное прикрытие от поисковых команд внешников. Это я два года назад из своей лаборатории унёс прототип – диверсионный костюм с поглощением теплового излучения. Да, на нашем Полигоне тестировали не только оружие. Костюм со специальной блестящей подкладкой прекрасно скрывал от тепловизоров и приборов, использующих инфракрасное распознавание. Доработал, сделал специальную разгрузку под "сон", так чтобы спать, не снимая с себя готового боекомплекта. В Стиксе нельзя расслабляться никогда. Даже в условно безопасном стабе, затерянном посреди плавней лимана Меридиана.

Поужинав и дождавшись, когда Солнце Стикса коснулось горизонта и погасло черными пятнами, распределили вахты и пошли спать. Первым заступил в дозор Ржевский. Ставить в первую вахту сенса было правильно. Зараженные не любят холода, и пока первые часы воздух остывал от зноя дня, риск попасться вышедшему на охоту зараженному был велик, а под утро снижался. Я лег, пристроил рядом тяжелую СВД, полностью снаряженную для стрельбы, и бесшумный пистолет-пулемет "Вал". Все как обычно: для ближнего боя "Вал", для резкого снятия с точки, а по установлению достаточного разрыва с целью – винтовка. Еще одно правило Стикса – оружие должно быть всегда готово и всегда рядом. Прилаживая оружие, поймал воспоминание, как мы группой отрабатывали до автоматизма выход из сна к бою. Теперь мои парни могут начать бой через 30 секунд после пробуждения.

Мало кто задумывается, что на тренировках и слаживании группы надо довести до автоматизма бытовые нужды и регламент: кто и что делает. Да, самая распространенная ошибка даже очень продвинутых бойцов в Стиксе – пойти в кусты по нужде в незащищенный сектор. А уж приучение новичков к тому, что нужду надо справлять практически на глазах у окружающих, всегда вызывает ажиотаж. И только объяснение, что лучше снять штаны и "сходить" рядом с товарищем, чем оставить в ближайших кустах свою жизнь, приводит в чувство. Правда, не всех.

Проснулся я от касания. Ржевский показал жестами о приближении зараженного. И я услышал всплески и шуршание в камышах, едва отличимые от обычных звуков лимана, если бы не предупреждение Ржевского. Ржевский жестами показал, что в плавнях, скорей всего, зараженный элитного класса. Так же жестами распределили точки. Роли у нас отработаны давно. При единичной цели Семен Семеныч ставит щит на отвлекающего монстра Ржевского, а я с удаления стреляю. Мы замерли. Надежды на то, что плавно двигающийся в камышах элитник пройдет мимо, были минимальные. Не затем он шарахался рядом с этим стабом, практически в середине двухкилометрового лимана, чтобы пройти мимо. Он точно по наши души пришел. Или Стикс его привел взбодрить зарвавшихся иммунных, привыкших шарить по одному и тому же маршруту. Хищник крался. Я рассматривал через ночной визир силуэт. Для хорошего страйк-выстрела мне нужен был или затылок с наростом, или открытая пасть. Задача сложная, расстояние небольшое, место для боя всего сто квадратных метров. Сместиться, чтобы сменить сектор обстрела, некуда. Я видел, как тенью сместился вправо Ржевский, и за его движением силуэт монстра развернулся вправо. Слишком малый угол атаки, и я плавно смещался влево. Держать на весу СВД, четко удерживая прицел, может далеко не каждый снайпер или охотник.

Активировал дар, поле будущего боя покрылось сеткой возможных траекторий выстрела, руки налились силой, удерживая винтовку. Вес на левую ногу, перетекание тела, шаг накрест правой, снова перетекание веса, снова шаг влево. Лишь бы ничего не зашуршало под ногами. Увидел, как подобрался элитник для прыжка. Огромный, корявый и удивительно проворный зверь. Я вглядывался в вероятные траектории выстрела, изменяющиеся при моем скольжении влево и при движении монстра, пока удачная не проявилась. Хищник приготовился, нагнул голову, открыв узкую щель между пластинами костяной брони. И я, ухватив лучшую линию прицела, стал заваливаться на траву, уже сжимая курок. Три пули устремились к цели, но только одна попала куда нужно: в нарост спорового мешка, спрятанный под броней. Всё это действие длилось доли секунды, зараженный коснулся земли уже мёртвым, бьющимся в агонии телом. Но за мгновение до того его увенчанная костяными наростами лапа пробила щит Семеныча и отбросила поручика Ржевского в камыши.

Дар схлынул, сетка трассеров погасла. Плечо отозвалось острой болью. Да, такой трюк с заваливанием на землю с одновременной стрельбой из снайперской винтовки с рук возможен только под даром. Всё на бешеной скорости, в движении, и силу качать в руки, но вот отдача, которая, конечно, была во время выстрела, выбила плечо. Рука повисла плетью.

Секундный бой кончился, "наши" победили. Справа к упавшему в воду Ржевскому бросился Семеныч, и я проковылял мимо затихающего элитника к ним. Ржевский был жив, но три глубоких раны в наличии, пусть и поверхностных, задевших только мышечный корсет, но главное – не внутренности. Ржевский тихо ругнулся. И это были первые слова с того момента, как мы разошлись по точкам на ночь. Я вздохнул. Кровь льётся. Плохо. Надо зашить раны, забинтовать и обмотать тело пленкой, чтобы ни грамма запаха крови наружу. У зараженных такое чутье, что, как акулы в воде, чуют свежую кровь на довольно большом расстоянии. Шить раны Ржевского пришлось Семенычу. А я стал ждать своей очереди на скорую медицинскую помощь – надо было вправить плечо на место.

К утру боли не останется, у иммунных, особенно тех, кто в Улье несколько лет, регенерация ускорена. И у Ржевского тоже раны затянутся, хотя бы частично, к вечеру завтрашнего дня. И если бы наш путь дальше шёл по воде, то в середине следующего дня мы должны будем сделать марш-бросок по суше по восточному берегу. Меридиан изгибался и сужался бурной рекой, там наш катерок с электромотором не пройдет. А это значит, нужен будет транспорт, и пятнадцатикилометровая поездка через несколько кластеров на том, что найдем на кластерах, или пешком.

Территория, которая отделяла Четвертак от Последнего Убежища, была пустыней, но это если принимать за норму заселение самого Четвертака или другие городские кластеры. В этой полупустой лесостепи попадались небольшие деревеньки, куски железнодорожных станций, заправки и даже базы отдыха. Но, конечно, все эти небогатые локации не могли прокормить армию зараженных, выходящих каждые полтора месяца с Четвертака. Поэтому конкуренция охотников за пищей в чахлых кластерах резко возрастала, и нарваться на стаю во главе с ру́бером или элитником можно было легко. Именно поэтому мы выбирали для объезда бурного участка реки восточный берег, так как с востока в Четвертаке загружался лишь один кластер, пусть и большой, но исходящие с него стаи были меньше, несравнимо меньше, чем на западном берегу Меридиана, куда, кроме всего прочего, часто откочевывали мигрирующие зараженные из Пекла.

Через полчаса Ржевский красовался перебинтованным и упакованным в пленку торсом, а я избавился от немощи в плече. Пришло время осмотреть добычу. Картина, которая предстала перед нами, была еще той: бронированная костяными наростами туша больше походила на… да ни на что она не походила. Огромный горб на спине, отсутствующая шея, шипастый хвост, передние лапы с когтями, как у медведя, вытянутая пасть с торчащими вверх загнутыми клыками, как у секача. Шерсти на образине не было.

– Похоже, это бывший кабан, – задумчиво сказал Ржевский.