Страница 1 из 3
Посвящение:
Эта книга – всего лишь попытка сказать «Спасибо» моей любимой женщине Юлии Ленгвенс, без которой «АбстракТ» никогда бы не превратился в полноценное произведение.
В. Венцель.
Альбедо – это тип личности, который отличается особым уровнем эмоциональной глубины. Люди этого типа обладают невероятной чувствительностью и способностью воспринимать мир во всей его красоте и сложности. Они способны замечать малейшие нюансы и ощущать эмоции других людей, что делает их неповторимыми в своем восприятии окружающей действительности (с)
Yes, it is sad,
but sadly it's true:
there is no magic,
there is only booze.
Whisky brings out his «love» for me,
a love that, when he's sober,
he never feels (c)
"Poison" Sopor Aeternus & The Ensemble of Shadows
The world is out of reach
For a body under siege
By a foreign mind implanted in a being
That used to be so innocent
Is this a cell
Or my bedroom? Who can tell
What secrets lie within this boy's drawer
A reason for his punishment
If I only had a friend like you (с)
"Going hunting" Avatar (Band)
Интерлюдия
Волна
Первыми приближение волны почувствовали птицы.
Черный, как смоль, филин, горделиво восседающий на ветке перекошенного дуба, угрюмо всматривался в ночную темноту в поисках своей добычи. Весь жаркий день он провел в тени, под сенью деревьев, спасаясь от нестерпимого зноя, и только, несколько часов назад, открыл глаза, и позволил себе размять крылья. Обычно он просыпался гораздо позже, когда солнце уже скрывалось за черной линией горизонта, но сегодня что-то было не так. Сон был смутным, тревожным, неясным и смазанным, словно предупреждение об опасности. Филин открыл глаза, прислушался, замер. Он слетел с покалеченной артритом старой кроны, сделал широкий круг над своими владениями, скользя в теплом воздухе беззвучно и вальяжно, прежде чем ощутил, что лес, и в самом деле, дышит бедой.
Лес был болен.
Лес сам говорил ему об этом, сообщая о беде обрывками изображений, тенями образов и абрисами силуэтов. А главное – давил оглушительной непривычной тишиной, такой чуждой и непонятной, что она совсем не вязалась со знакомым филину миром. Ночной лес всегда полон жизни и энергии, и никогда не умолкает до полного беззвучия, но сегодня было иначе. Слабый тяжелый запах был разлит вокруг каждого куста, каждого корня, каждой травинки – так пахнут трупы, вздувшиеся на солнце. Так пахнет неизлечимая болезнь. Так не должен пахнуть лес.
Значить это могло лишь одно. Скоро придет волна. Будет свет, будет звук. Будет что-то еще, чего нужно бояться больше, чем охотников с ружьями, чем голодных хищников, чем браконьеров и капканов, спрятанных в траве. Страх перед волной, скорее инстинкт, чем ощущение, не давал филину покоя.
Он сделал еще один круг, завернул в сторону и приземлился на ветку тополя, оглядывая чащобу с высоты.
Волнение пришло внезапно, неожиданно и стремительно, будто порыв ветра. Оно проступило из тишины, явилось из молчания, возникло из пустоты, обретая размер, форму и плотность, чтобы стать таким же ощутимым, как духота перед грозой. Волнение ударило по кронам, зашелестело в траве, пронеслось неровной ломаной линией, словно пуля, отправленная в рикошет, осколками битого стекла разлетаясь из стороны в сторону с яростью разорвавшейся гранаты. Словно шлейф, за ней тянулось томительное ожидание и предвкушение гибели.
Несколько галок, сидевших на ветке ближайшего дерева, с шумом взмыли в небеса, пара серых ворон, старательно раскапывающих небольшой холмик у корней старого клена разразились нервным карканьем и устремились прочь. Черный ворон, почти неразличимый в ночной темноте, устало взмахнул громадными крыльями, почуяв неладное, и поднялся в воздух, сливаясь с безоблачным сумраком в хрустальным массиве опрокинутого неба. Бурые кукши рванулись вверх шумной стайкой, вынырнув из чащобы и держа путь на восток.
Ибо приближение ожидалось с запада.
Следующими ощутили опасность насекомые. Ворох бесцветных ночных бабочек рванулся в сторону, словно подгоняемый ветром, следом за ним, звеня и играя, потянулись надоедливые комары и мухи, проступив на серебристом фоне луны грязными серыми пятнами. Последними почему-то загудели потревоженные пчелы, покидая ульи и зажужжали сонные жуки. Ночной воздух наполнился шумом, писком, шорохом и шелестом, словно весь лес пришел в движение в преддверии бури.
Чернильное пятно небосклона пытливо наблюдало за лесом, как нетерпеливый зритель в ожидании скорого представления. Солнце мертвых – равнодушная ко всему живому, нездорово бледная луна, чеканной серебряной монетой, смотрела вниз пытливо и настороженно. Софиты созвездий очерчивали черные декорации импровизированной сцены, где вот-вот должно было начаться главное действо. Ожидание висело в воздухе, как искусно выполненная ширма, сплетенная из безмолвия и сотен пульсирующих звуков, владевших старым лесом, и эта ширма непрерывно росла.
Третьими угрозу ощутили мелкие грызуны. Кто-то старался укрыться в норках, кто-то стремительно бежал прочь, пытаясь убежать от приближающейся волны, как от лесного пожара, кто-то испуганно жался друг к другу, надеясь спрятаться в кустах. На самом деле, спасти это не могло ни первых, ни последних.
Затем осознание гибели докатилось и до всех остальных. До хищников и их жертв, до змей и ящериц, до червей, до самых корней древних деревьев, подпирающих небосвод в самом сердце черной чащобы. Даже далеко в стороне, там, где блестели огни сонного города, бродячие псы подняли удушливый тоскливый вой, а уличные кошки с шипением бросились врассыпную от мусорных баков.
Потом говорили, что этой ночью плакали младенцы, детей мучали кошмары, а взрослых донимала бессонница. В реанимации скончалось трое больных. Шестеро жителей города покончили с собой, а пациенты психиатрического отделения подняли такой шум, что перепугали охранников и дежурных врачей. Следующим утром никто не мог дать внятных объяснений случившемуся.
Вспышка, ударившая в сердце леса, была настолько ослепительна, что оказалась почти незаметна для глаза. Тончайший белый свет, больше похожий на расплавленные нити жидкого серебра, переплетенного между собой в волокнистую паутину, расплескался на десятки километров бритвенно-острой ударной волной, распарывая ночную темень, как старый бархат. Свет излился весомыми круглыми каплями, цепляясь за кроны деревьев, ветки кустов, сухой бурелом и безразличные звезды, чтобы стремительно упасть вниз, впитываясь в черную землю. Пылающий купол, выжигающий на сетчатке глаза узоры бесконечной темноты, опрокинулся, сжался и захлопнулся, припечатанный к выгоревшей земле невероятной силой. Стойкий запах озона разлился в воздухе. На какое-то мгновение было видно, как блекнет луна в сравнении с этим невероятным сиянием, сворачивается спиралью выгорающее небо и испаряются далекие облака. Большинство животных и птиц, оказавшихся в радиусе поражения, погибли мгновенно, устлав лесную траву настоящим ковром.
Потом был грохот. Или ветер. Или, может быть, это деревья клонились к земле в ожидании прихода волны.
Волна ударила следом, прыгая с октавы на октаву, переходя из звука в звук и превращаясь из мажорной ноты в минорное дрожащее соитие, прошивая ночную темноту умершего леса, словно раскаленная игла. Человек едва ли мог услышать этот звук, а если бы и услышал, то едва ли различил бы. Церковные хоралы, возносящие славу Христа всем небесным воинством, наверное, казались бы блеклыми и выцветшими в сравнении с величием и напором пришедшей симфонии. Она изливалась на зыбком рубеже реального и невозможного, райского и инфернального, живого и мертвого, словно чья-то всесильная рука сдернула ширму между двумя мирами. Невидимые литавры загрохотали на уровне биения сердца, тоскливые флейты затянули мелодию, сравнявшись с током крови в висках, неземной печальный орган зазвучал не громче вдоха или выдоха, расплескивая накопившуюся в сердце леса острую боль.
Волна покатилась вперед, раскачивая древние деревья, захлестнула горный выступ, заплясала по речной воде, отскакивая от черной глади. Капли звуков, ненадолго застывшие в воздухе, серебрились сказочным белым светом.
В нескольких придорожных магазинах вылетели стекла. Три десятка машин зашлись истеричной сигнализацией. Ближайший к лесу трансформатор, отвечавший за подачу электроэнергии на узел соседних улиц, вспыхнул снопом ослепительных искр, напоминающих глумливый фейерверк, и часть города спешно погрузилась в густую и вязкую темноту.
Долгое время можно было различить тонкую, ввинчивающуюся в мертвый воздух ноту «ля», звучавшую так пронзительно, что окна дома на окраине треснули, и пошли сетью трещин. Затем, умолкла и она, погрузив лес в томительное изможденное молчание.
Больше из леса не вышел никто.
Старый филин, взмахнул своими могучими крыльями, поднимаясь на недоступную для волны высоту, пересек блеклый отсвет луны, и устремился прочь от города, прочь от людей, и прочь от смерти туда, где темнота была гуще, надежнее и безопаснее.
Пролог:
Радио перестало казаться ему хорошей идеей уже через четверть часа, когда фальшивый блюз, заглушенный скрежещущими помехами, внезапно перерос в расхлябанный джаз, с отстающими духовыми, а после сменился ужасающим разнузданным кантри, с первых секунд, заставившим сцепить от отвращения зубы. Слушать музыку во время долгой поездки – настоящее наслаждение, но только не в том случае, если каждая новая композиция норовит вывернуть тебя наизнанку, не хуже вчерашнего похмелья, а всякая последующая нота, наслоенная на серый шум, звучит точно в унисон пульсирующей мигрени, засевшей где-то между лбом и затылком. Добавьте к этому одну часть сумасшедшей жары, щепотку раскаленного белого солнца в выцветших от зноя, голубых безоблачных небесах, треть дорожной пыли, скуки по вкусу, и вы получите замечательный коктейль под названием "Суровая действительность", который распробовал сегодня Лоренц Фрост, когда выезжал из Глекнера ранним утром.
Жара настигла его уже в трех милях от города, едва он выбрался на центральное шоссе, стараясь держаться в тени высоких деревьев, склонивших над дорогой свои могучие темные кроны. Ночная синева еще владела доброй половиной небес, но непереносимый зной уже поднимался от раскаленных камней, веял от дорожных конусов и линий разметки, исходил из светофоров и проводов электропередач. Каким-то непостижимым образом, жара пробралась даже в радио на приборной доске, превратив его любимые станции в нечто отвратительное и настолько безвкусное, что их захотелось забыть в тот же самый момент.
"Видимо, жара умеет плавить не только асфальт, но и мозги, – мрачно думал Лоренц, расстегивая воротник рубашки, – Иначе я бы сейчас сидел в своем домике, открывал бы первую бутылку виски, и возможно, даже бы позвонил Марлис, но…"
Невыносимое лето, невыносимая дорога, невыносимые последние шесть месяцев жизни. Впрочем, возможно, он ошибается, и отвратительными были не эти самые месяцы, а все шесть лет. Все складывается, точно детали паззла в одно скучное изображение, лишенное не только ярких красок, но и четких линий. Все бесконечно серое, унылое, однообразное.
Лоренц Фрост ненавидел жару, терпеть не мог пыльные мили бесконечной дороги и на дух не переносил блюз и джаз. Впрочем, свою собственную жизнь он ненавидел тоже. Особенно ясно Лоренц чувствовал это на утро, когда открывал глаза после двух бутылок крепленого вина – обычно всегда знаешь, когда хватил лишнего. Гадливое чувство пресыщенности, привкус вчерашнего алкоголя от которого даже не спасет мятная зубная паста и две чашки крепкого кофе, головная боль (шипучка аспирина в мутном бокале не в счет) и кристально ясная уверенность в том, что он сделал что-то не так. Обычная штука, к которой он привыкал годами.
А теперь еще эта проклятая жара, от которой ему что-то совсем не по себе. Все-таки, не стоило ехать сегодня. Возможно, надо было задержаться на пару-тройку дней в Глекнере, переждать зной, сидя с бокалом чего-нибудь крепленого и прохладного в своем кресле, найти тысячу отговорок, придумать пару сотен причин и предлогов что бы не менять собственную жизнь – великолепная идея, которая пришла к нему слишком поздно, когда он уже сел за руль и повернул ключ зажигания.
Во всяком случае, сначала нужно было бы справиться с похмельем, а уже потом решать важные проблемы и принимать судьбоносные решения. Какого черта он вообще позволил себе повестись на уговоры? Где присущее Лоренцу Фросту хладнокровие и уверенность в себе? Вероятно, осталось в далеком прошлом, как и Марлис.
От этих воспоминаний ему захотелось выпить, но упрямый комок тошноты, вставший поперек горла, предостерег от необдуманного шага. Все, что остается, это только смотреть на дрожащую дорогу, которая ровной стрелой протянулась до самого горизонта – прекрасное времяпрепровождение. Куда лучше, чем тишина, покой и прохлада его небольшого домика в Глекнере.
"Нашего с Марлис домика, – поправил Лоренц себя, но тут же скривился от этой мысли – Ладно, когда-то нашего с Марлис домика. Так будет правильнее"
Конечно, можно махнуть на планы рукой, развернуть автомобиль, и через пару-тройку часов уютно расположиться за письменным столом в заросшей пылью гостиной. Слишком заманчивая мысль, но…
– Говорят это лето будет самым жарким в Германии, за последние 150 лет! Редкая возможность прогуляться по дну реки не просто не намочив ноги, но и даже не опасаясь испачкать обувь, – провозгласил голос радиоведущего, заставив Лоренца отвлечься от своих мыслей, и сосредоточиться на дороге – Вот так выглядит сейчас речка Шварце-Эльстер перед городком Зенфтенбергом, между Дрезденом и Берлином. Остался песок, камни, немного ракушек и плотина, которая помнит другие времена. С вами "Невероятные факты" на "Радиошторме", и я, ее ведущий Берги. Со мной мой коллега Адам. Что можешь рассказать по этому поводу нашим слушателям, дружище?
– До горизонта теперь тянется песчаная тропа. Здесь русло полностью пересохло, – мрачно отозвался тот, которого звали Адам, – С жарой шутки плохи.
– А на Шварце-Эльстере, говорят, была отличная рыбалка, – перебил его Берги, – Слышал об этом?
– Без труда не выловишь и рыбку из пруда, – проговорил второй ведущий нарочито веселым голосом, – Ну а если пруд пересох? Фриц Даслер живет неподалеку. Говорит, когда вода ушла, осталась рыба. Сам он голыми руками поймал карпа.
«Полтора-два килограмма точно. Налил воды в ванную, потом приготовил его. Но он оказался невкусным: отдавал тиной», – рассказывает Фриц Даслер.
«Невероятно печальная история, – злорадно подумал Лоренц – Невкусный карп. Срочно в номер»
«Радиошторм» – единственная станция, которую ему удалось поймать этим утром. Черт его знает, что случилось ночью, но по всем частотам транслировали исключительный шум и треск помех. Конечно, не самое лучшее, что можно слушать в дороге, но оставаться наедине со своими мыслями – то еще удовольствие.
Он скривился и оттянул воротник рубашки, надеясь, что станет легче дышать.
– Из-за жары рыба гибнет в Рейне, Альстере и Эльбе, – грустно заявил первый тот, который называл себя Берги, – Последняя настолько обмелела, что суда вынужденно стоят на месте. Немецкие синоптики говорят о самом жарком и сухом лете с 1881 года, то есть с момента начала регулярных метеорологических измерений. Деревья из-за засухи сбрасывают листья. У пожарных Мангейма теперь новое задание – поливка растений из брандспойтов.
– А тем временем в трех немецких землях продолжается учебный год. Школьников из-за жары отпускают домой еще до обеда.
– Настоящее пекло в Баварии. В Регенсбурге столбик термометра подошел к отметке в 38 градусов. По телевизору показывают, как наряжать кактусы на Рождество. И это не смешно. Под угрозой жизни миллионов елочек, посаженных в этом году по всей стране. Сообщается о гибели в некоторых лесных хозяйствах до 100 процентов новых посадок.
– Ужасная потеря, – вздохнул тот, что называл себя Адамом, – Ну а в Сети пользуются популярностью ролики о том, как без дополнительных затрат охладить свою спальню.
«Я взял простое кухонное полотенце, которое намочил холодной водой. В ведре тоже холодная вода», – рассказывает мужчина.
– Боже, ну и бред, – фыркнул Лоренц, покосившись на магнитолу, – Видимо, наш мир и правда, катится в тартарары, если по радио начинают крутить такую чушь. Уму непостижимо.
– …пик жары в Германии ожидают в среду-четверг – до 40 градусов на востоке страны. Тот случай, когда все вокруг думают только лишь о прохладном душе.
«Это действительно ужасно. Вентиляторы гоняют один лишь горячий воздух. Кондиционеры сбоят», – говорит женщина.
– Но никто, кажется, не страдает от жары так, как дорожные рабочие, правда, Берги? Если вам тяжело – посмотрите на них. Никаких катков – ручная работа, которая сейчас превратилась в настоящий ад!..
– Это слушать вас, придурков, настоящий ад, – хмуро отозвался Лоренц, переключая станцию, – Неужели такое по всем каналам…
Лоренц не знал, что сейчас нервирует его больше. Долгая дорога – до Вальдеварта, еще пара часов пути, невыносимая жара – столбики термометров к полудню перевалят за тридцать, тяжелое похмелье – третья бутылка вина на голодный желудок перед сном была явно лишней, или ощущение собственной никчемности и беспомощности. Взгляд Лоренца скользнул по чехлу ноутбука на соседнем сидении. Да, в последнее время работа не слишком-то ладится, но с чего он взял, что в Вальдеварте все будет лучше, и он обязательно сдвинется с мертвой точки? Разве достаточно только сменить обстановку, что бы мысли встали на место, и сюжет будущего шедевра сложился сам собой? Нет, он снова делает что-то не так. Нужно смириться с этим, и попытаться вернуться в прежнюю колею.
Радио откашлялось помехами, выдало невнятный гул и умолкло. Нет, ну это уже напоминает издевательство. Лоренц вздохнул и нехотя вернулся на «Радиошторм», принимая собственное поражение.
– «Время музыки на «Радиошторме»! – радостно заявил ему тот, который именовал себя Адамом, – А сразу после него, наша постоянная рубрика «Аудиокнига в пути». На этот раз мы остановимся на фантастическом рассказе Филиппа Майера «Сплошные неприятности». Филипп Майер посещал Вальдеварт в 2016 году, когда…
Лоренц сбавил скорость, оторвал одну руку от руля, вытянул сигарету из пачки на приборной доске, осторожно подкурил и выдохнул дым в распахнутое окно.
– Какая же музыка может понравится нашим слушателям в такую жару? Как думаешь, Адам? – радостно завопил тот, что звался Берги.
– Похоронный марш, – хмуро отозвался Лоренц, стряхивая пепел, – Или сарабанда. Что-то из этого однозначно.
– Конечно же, кантри! – радостно заявил Адам, – Только на волне "Радиошторма»! Шесть часов кантри без перерыва на рекламу! Оставайтесь с нами!
Лоренц едва не застонал от бессилия, головной боли и раздражения. Бывают дни скверные, бывают дни отвратительные, а бывают такие, когда из рук валится абсолютно все. В такие моменты сама вселенная прижимает тебя к ногтю, смеется в лицо, выворачивает наизнанку, включает кантри и переводит рубильник погоды в режим "Адского Пекла".
Надоедливую мелодию мобильного телефона он услышал только через полминуты. Глумливое нагромождение визгливых нот, годное, разве что, для будильника, ибо может даже мертвого поднять из гроба, ворвалось в удушливую тишину. Стоило бы давно сменить этот рингтон, но точно не сегодня.
Не отрывая глаз от пыльного полотна серой безлюдной трассы, Лоренц вслепую нащупал телефон в бардачке с третьего раза, едва разобравшись среди бесконечных чеков, листов бумаги с дурацкими записями и пустых сигаретных пачек. Заряд почти на нуле. Черт, а он был уверен, что зарядное устройство работает. Или дома снова что-то с проводкой?
Лоренц кинул взгляд на экран, поморщился, но нажал на зеленую кнопку. Когда он заговорил, голос его звучал дружелюбно, хотя и слишком натянуто.
– Привет еще раз, Варин, – проговорил он, с трудом собирая разбежавшиеся мысли в нечто более-менее логически сформированное, – Рад снова тебя слышать.
– Шум двигателя. Великолепно. Ты все же выехал – голос, льющийся из трубки, напоминал засахаренный мед. Он был почти таким же липким, и до отвращения сладким, точно его обладатель наслаждался каждым мгновением, проведенным под палящим городским солнцем, – Как там на дороге сегодня?
– Жарко, – лаконично сказал Адам, отправив окурок в окно одним метким щелчком, и потянулся за следующей сигаретой, – Как и следовало ожидать.
– 1Per aspera ad astra, – радостно заявил его собеседник, словно прошел через все тернии сам, а звезды вешал на небосклон лично, – Потерпи немного. До Вальдеварта всего 125 миль. Оглянуться не успеешь, как будешь на месте.
Жизнерадостный тон литературного агента звучал так же уместно, как цирковой марш на похоронах. Хорошо быть таким, как Варин. Не знать ни забот, ни проблем. Иметь любящую жену, высокооплачиваемую работу, выходные в субботу и воскресенье, не страдать от похмелья и не трястись по разбитой дороге в надежде, что старая машина не выдержит нагрузки, и обязательно врежется в первый попавшийся столб.
Лоренц не помышлял о суициде, но такое стечение обстоятельств его бы вполне устроило.
– Послушай, Варин. Я все еще не вполне понимаю, зачем мне сдался Вальдеварт. Или зачем я сдался ему. Ты серьезно думаешь…
– Да, черт возьми, я серьезно думаю, что ты запустил себя, и весь свой литературный талант, – сурово отозвался Варин, – Осмелюсь напомнить, что не смотря на все риски, издательство выдало тебе аванс. И это с учетом всех приключений и проблем, которые преследуют тебя на каждом шагу. Знаешь, мне тяжело было убедить редактора дать тебе еще один шанс.
– Да, но… Я бы мог бы справиться с книгой и в городе.
На том конце трубки послышалось вежливое покашливание. Варин прочистил горло.
–Нет, Лори. В городе ты справлялся только с алкоголем и карточными долгами. Тебе нужно сменить место, если хочешь снова оказаться на обложке литературного журнала. Ты же знаешь, что ты сейчас далеко не в лучшей форме, верно?
С истинной тяжело спорить. Особенно, когда эта истина смотрит прямо на тебя из зеркала заднего обзора. Лоренц шумно выдохнул и отправил на обочину еще один окурок.
– Да, согласен, я немного сдал. Но Вальдеварт…
– Прекрасное местечко на берегу Страуба, – хмыкнул Варин в ответ, – И достаточно прохладное, особенно в Сезон Туманов.
– Обещали аномальную жару.
– Только не в Вальдеварте. Близость реки, удачное расположение прямо в Шварцвальде. Уверен, что тебе это пойдет на пользу. Не забывай, Лори, я не взял с тебя ни фунта за это разнообразие. Считай это моим тебе подарком в честь возвращения на литературный путь. Ты же еще должен показать этому миру, кто такой Лоренц Фрост на самом деле, не забыл?
– Звучит, как жизнерадостный слоган в стенах хосписа. Небольшой перебор, ты не находишь?
– Ты всегда был безмерно поэтичным. Именно поэтому мы и работаем вместе столько лет! – радостно заявил Варин, и тут же продолжил, – Отдохнешь немного, посмотришь здешние достопримечательности, отложишь в сторону проблемы с Марлис. Я же тебе говорил, скольким творческим людям помог маленький райский уголок под названием Вальдеварт? Все наладится само собой, вот увидишь.
– Тебе легко говорить.
– Говорить легко. А тебе стоит начать легко писать, – наставительно произнес Варин, и Лоренц скривился от ноток в его голосе, – Поверь мне, Лори, когда я сам побывал в Вальдеварте, я просто влюбился в это место.
– Да? И что ты там забыл?
– То же, что и все. Здоровье. Не один ты можешь болеть, – взмахнул рукой Варин, – Пару зим назад я поскользнулся, упал на проезжей части. Как следствие – переломы и… Неужели не помнишь?
– Нет, не помню. Прости, у меня есть более важные дела, что бы быть твоей сиделкой.
– Ты – прекрасный друг. Тебе говорили об этом?
Варин не получил ответ, вздохнул и продолжил.
– Ладно, вернемся к основному разговору. Я настаиваю на твоей поездке в город. Даже нашел тебе подходящий дом. Поверь, я хорошо изучил твои вкусы.
Лоренц поморщился, точно проглотил что-то слишком кислое.
– Там кладбище на заднем дворе? Или в стенах замурованы бывшие владельцы?
– Нет. Но вид из окон второго этажа просто потрясающий. Лес, свежий воздух. Четверть часа до берега Страуба. Красота, вдохновение и прохлада гарантированы.
– Как и толпы туристов, надоедливые насекомые и духота.
Лоренц представил, как Варин закатывает глаза от его слов, и это зрелище принесло ему огромное удовольствие.
– Превратишь это место в завод по переработке душевных травм в очередные шедевры, как в старые добрые. Фабрика Ужасов Лоренца Фроста, – отозвался литературный агент неумолимо, – Как тебе это нравится?
– Неплохо. Но хуже, чем стакан бурбона.
– А вот с этим поосторожнее. Надеюсь, на тебя можно положиться? Ты же не пил вчера?
– Не пил, – гладко соврал Лоренц, но не ощутил укола совести, – А даже если бы и пил, то что бы поменялось? Дорога пустая, как мой карман. Вальдеварт не слишком пользуется спросом, как я посмотрю. Ни автобусов, ни полицейских.
– Жара многим портит планы, – веско заметил Варин, – Но до сезона туманов еще куча времени. Поверь мне, в праздничную ночь там будет яблоку негде упасть. Не дай себя провести, Лори.
И тут же добавил, понизив голос, словно нашел самый подходящий момент, – Ты говорил с Марлис об этой поездке?
– Нет, это уже ее не касается, – глухо отозвался Лоренц, поразившись тому, как изменился его собственный голос, – И я не уверен, что готов сейчас это обсуждать. Понимаешь ли…
– Нет проблем. Как скажешь. В любом случае, я рад был тебя слышать, Лори, – не показалось ли Лоренцу, но голос агента прозвучал примирительно, – Не забудь набрать меня, когда прибудешь на место, хорошо? Небольшой презент от меня ждет в кабинете.
– Не слишком ли много сюрпризов?
– Не слишком ли мало хороших текстов? – хмыкнул Варин, и Лоренц прикусил язык, – Давай обговорим последний раз Лори: я жду от тебя продуктивной вменяемой работы. Включи уже наконец-то свое вдохновение, и начни уже писать. Ты же понимаешь, что если редактор не получит рукопись, то аванс нужно будет вернуть? А если договор будет расторгнут, то о триумфальном возвращении на писательское поприще можно просто забыть. Новости расходятся быстро, и я не думаю, что другие издательства захотят так рисковать. Ты сейчас немного не в том положении, что бы перебирать вариантами. Давай просто следовать нашему изначальному плану, идет? Я навещу тебя через пару-тройку дней, как только разберусь с делами.
– Буду рад видеть, – снова соврал Лоренц, подкуривая третью сигарету.
– А пока можешь мне пожелать удачи. Предстоит встреча с редактором, да и обед со сборищем идиотов, что именуют себя "Литературным клубом Глекнера". Помнишь этих помпезных придурков?
– Какая проблема, – делано вздохнул Лоренц, и тут же добавил едко – Не слишком разгуливай по жаре, и не сиди под кондиционером.
Варин недовольно хмыкнул, словно тот наступил ему на мозоль.
– На связи, Лори. И береги себя.
Несколько мгновений Лоренц слушал шум в трубке, потом раздался щелчок, и все стихло. Что еще может испортить и без того паршивый день, как не утомительный разговор? Конечно же бесконечное кантри, которое продолжало транслировать проклятое радио.
– Идите все к Дьяволу, – пробормотал Лоренц, отбросил телефон на сидение, вытянул из пачки очередную сигарету.
Март
В прохудившемся кошельке печально и сиротливо позвякивала мелочь. Лоренц Фрост взвесил его в руке, открыл каждое отделение, пересыпал монетки на ладонь и с гримасой пересчитал наличность. Да уж, что-то ему не слишком везет последнее время. Деньги утекли, как вода, сквозь пальцы и все что от них осталось, это шесть железных кружков. Не самое приятное открытие для начала дня. Странно, еще час назад, он был уверен, что вчера потратил на выпивку не все. Как минимум, купюра в сто евро точно должна была терпеливо дожидаться в своем кармашке, среди ненужных визитных карточек и опустевших кредиток.
Что же, видимо, вчера он слегка переборщил, и та бутылка шампанского (Господи, сколько же я выложил за эту кислую дрянь) и очередная партия в покер (Неужели, я и до карт добрался?) были абсолютно лишними. Конечно, еще немного монет завалилось за подкладку пальто через порванный карман, но все равно выходит слишком тоскливая картина. Если хорошенько поискать дома, заглянуть в сейф и шкатулку на окне, можно набрать пару двухсоток, да немного осталось в банке.
Но с похмелья Лоренц Фрост проделал слишком долгий путь до магазина, чтобы возвращаться ни с чем. Он был слишком упрям для этого. Тем более что пара-тройка тысяч евро, это все, что у него осталось, помимо долгов и проблем. Новых поступлений финансов ждать не от кого. Марлис точно не захочет ему помогать, особенно после той истории, которая разрушила их брак. Скорее всего, еще потребует половину совместных сбережений.
Лоренцу нужно оспорить ее решение видеть детей дважды в неделю, плюс оплатить несколько штрафов за парковку, отлистать юристу и купить наконец-то продуктов, ибо скудный рацион, состоящий из шампанского, табака и аспирина очень портит не только желудок, но и кошелек.
Лоренц вздохнул, потоптался на месте, хлопая себя по кармана пальто, в надежде обнаружить хрустящую бумажку, но сегодня ему упорно не везло.
Он отошел от прилавка с призывно блестящими бутылками, поглядел на продавца, чье лицо подходило бы больше тюремному охраннику, и кашлянул в кулак.
– Слушай, Йохан, мне нужна твоя помощь, – начал он, постаравшись придать своему голосу совсем уж тоскливый тон, – Видишь ли, в чем проблема…
– В долг не дам, – сухо предостерег злобный Йохан, не отрываясь от сложенной в четверо газеты, где он изредка чиркал ручкой, обводя объявления, – Ты знаешь правила, Лоренц. Нечего пить вечером, если нечем похмелиться утром.
– У меня не хватает всего-то пары монет, приятель. Я могу занести остаток вечером, или завтра утром.
– Не можешь. И не старайся меня обдурить.
– Пойми, Йохан, у меня сейчас очень непростая ситуация, – начал Лоренц, поглядывая на бутылку шампанского в зеленом стекле, – Нужно совсем немного времени и…
– Нет, это ты пойми, Лоренц. Твоя непростая ситуация продлится долго. От тебя ушла жена, у тебя проблемы с деньгами и скорее всего, с законом. Может, когда-то ты и был большой шишкой в Берлине, – веско заметил неподкупный Йохан, обводя очередные объявления в жирный квадрат, – Только времена эти уже прошли.
– Это не очень красиво с твоей стороны, – скривился Лоренц, – Напоминать об этом приятелю.
– Не очень красиво просить в долг, – покачал головой Йохан, – И никакой я тебе не приятель. Так что, если у тебя есть деньги – бери, и вываливайся. Если нет – тогда вали сразу. Не создавай мне очередь.
– Тут вообще никого, кроме меня, – Лоренц задохнулся от подобной наглости, оглядевшись вокруг, – Какая, к черту, очередь?
– Сразу будет, как только ты отсюда уберешься, – мрачно сказал Йохан, погрозив ему свернутой в рулон газетой, – Ты свою рожу-то видел? Где ночевал на этот раз?
Лоренц посмотрел в зеркальную витрину. Да, вид у него, конечно, помятый. От прежнего благородства не осталось и следа. Лицо опухло, глаза покраснели, разноцветная щетина торчит во все стороны, на голове – ворох неопрятных волос, которые он расчесывал пятерней перед выходом из дома. Морщины стали как будто глубже и четче. Он повернул голову из стороны в сторону, словно ужасаясь собственной внешности. Да уж, и где старый добрый Лоренц Фрост, смотрящий на мир свысока на обложках журналов? Где этот знаменитый писатель и мастер слова? Почему вместо него, из стекла на него смотрит какой-то качающийся с похмелья попрошайка и пьяница, который не может найти денег на бутылку?
Ему стало противно от себя самого. Он пожал плечами, поглядел на Йохана, а тот, в свою очередь, посмотрел на него.
– Ну, где просадил все свои деньги?
– У Вайли, – вздохнул Лоренц, – Где же еще. Этот покер до добра не доводит, приятель. Лучше учись на моих ошибках.
– Нечего садится за игру, если играть не на что, – философски изрек Йохан, и снова уткнулся в раздел объявлений, – И я тебе не приятель, между прочим.
– Слушай…
– Нет, это ты слушай, – в этот раз в голосе Йохана зазвучали совсем уж железные нотки, – Хватит тут своей мордой распугивать народ. Пока ты тут со мной препираешься, успел бы сходить в банк и вернуться, если у тебя еще что-то осталось.
Лоренц подавил желание схватить бутылку и кинуться к выходу. Вместо этого, он повел плечами, словно признавая поражение, и оттянул рукав пальто.
– Йохан, эти золотые часы мне подарила моя бывшая жена на наш юбилей…
Каменное лицо продавца приобрело заинтересованное выражение. Он вытянул гусиную шею, стараясь рассмотреть их поближе. Гравировка Марлис «Спасибо за счастье, любимый», теперь резала глаза, но Лоренц постарался не думать об этом. Конечно, за те деньги, которые стоят Chimera Chrono, можно было выкупить весь магазин этого кретина, но Лоренц Фрост знал, что ценителей такой тонкой механики он здесь не найдет. Конечно, жаль расставаться с часами, но не идти же домой с пустыми руками? Да и что теперь его связывает с Марлис? Практически ничего. А эти часы – только лишнее напоминание. Тем более, что он обязательно заберет их обратно, когда получит деньги. Завтра, а может, послезавтра. А пока нужно чем-то сбить это похмелье. Избавиться от головной боли и от тянущего чувства внизу живота. Пара бутылок шампанского, и никакого крепленого алкоголя. Если, конечно, Вайли снова не позовет его…
– Ну, так и будешь стоять тут с протянутой рукой? – огрызнулся Йохан, поглядывая на его часы.
– Давай так. Я даю тебе эти часы, а ты мне – три бутылки вот такого пойла. Пусть это будет твоим гарантом, идет? Если я не верну их через неделю…
– Думаю, через неделю ты будешь стоять напротив меня, как сегодня, и опять, клянчить в долг, – хмуро сказал Йохан, но уже менее враждебно, – Ладно, старый ты пьяница, но запомни – у тебя неделя. Не больше. Ты сам сказал. После этого, своих часов ты не увидишь. Уяснил?
Лоренц радостно закивал в ответ, расстегивая эластичный ремешок.
– Заметано, приятель. Я знал, что мы договоримся.
Первую бутылку он осушил еще на выходе из магазина, привалившись спиной к двери. Ясное дело, он безумно продешевил, но иначе ему точно не прийти в себя и не взяться за очередную рукопись. Нужно вернуться в блаженное состояние покоя, загнать разбежавшиеся мысли на свои места, собрать разлетевшиеся сюжеты в единую картину и наконец-то заняться делом. Три бутылки шампанского, конечно, слабый допинг, но можно будет потом найти еще. Во всяком случае, можно будет попытаться.
Лоренц сделал последний глоток, отнял бутылку от лица, поморщился и перевел дыхание. Пара минут, и наступит долгожданное облегчение – это проверенный метод, которым он частенько пользовался последние годы. Неплохо бы, конечно, отдохнуть перед долгой дорогой где-нибудь в парке на лавочке, но только не под таким отвратительным моросящим дождем. Март в этом году выдался слишком сырым и неуютным, а вот грядущее лето обещало быть нестерпимо жарким.
Лоренц поднял воротник пальто, натянул на глаза вязаную шапочку и зажал подмышкой бумажный пакет с шампанским, чтобы уберечь его от воды. Нести такой вес, конечно, неудобно, но, возможно, он даст себе небольшую передышку в пути, и волочить придется еще на одну бутылку меньше.
Ссутулившись, он направился прочь от маленького круглосуточного магазина по побитой временем мостовой, ежась под порывами ветра. До дома идти минут двадцать, черт бы побрал Марлис за ее любовь к маленьким уютным домикам. Неужели трудно подумать о том, с каким трудом ее мужу придется добираться за алкоголем рано поутру?
Лоренц скривил гримасу, когда порывистый сырой ветер швырнул ему в лицо ворох мокрых листьев. Да и с погодой все неладно, да и с ним самим. Бывают хорошие периоды в жизни, бывают счастливые моменты, а бывают – откровенно хреновые. Такие, от которых просто скулы сводит. Жизнь, как принято считать, состоит из черно-белых полос, но что делать, если эта черная полоса такая широкая, что ей не видно конца, а каждый день только усугубляет и без того насыщенный черный цвет?
Отдать часы за три бутылки вина – это уже перебор. Лоренц сам знал это. Можно, конечно было бы набрать джина или виски, но он все же не пал так низко. Аристократия предпочитает шампанское, что тут удивительного? Впрочем, есть такие поступки, за которые не можешь простить сам себя. Так вот, обменять подарок Марлис было одним из этих самых поступков. Но как иначе выбраться из замкнутого круга? Как справится с навалившимися проблемами?
Еще пять лет назад все было просто замечательно. У него были деньги, слава и семья. Что еще нужно для полного счастья? Кто бы мог подумать, что все обернется так отвратительно? Интересно, его рассказы до сих пор печатают в Берлине? Или это время ушло безвозвратно, и теперь место писателя-мистика Лоренца Фроста заняли другие? Конечно, менее талантливые, но более удачливые. Впрочем, о каком таланте может идти речь, если все его идеи плавают в алкогольном тумане, и каждое утро он встречает не с мыслями о работе, а с желанием пойти на что угодно, что бы только успокоить дрожь в руках и избавиться от головной боли. Нет уж, ясное дело, дни его славы давно миновали, а время собирать разбросанные камни уже стоит на пороге – вполне логичный поворот. Трудно корить кого-то другого в собственных бедах, если виновен только ты сам.
Дорога стала немного ровнее, и ветер теперь дул с правой стороны, шурша в кронах мокрых деревьев. В такую рань, да и в такую погоду, весь город еще спит, но на улицах полно патрульных. Глекнер – странное место, где постоянно творится что-то скверное и нехорошее. Может, такое происходит в каждом городе, по всей стране, а может, и по всему миру, но здесь это просто бросается в глаза. Поэтому и полицейские не знают покоя.
Лоренц не любил полицию, и на сколько мог, обходил ее стороной. Дело было даже не в том, что у него есть просроченные штрафы или условный срок за вождение в нетрезвом виде. Просто ему не хотелось, что бы хоть кто-то знал, что вот этот пьянчуга в грязном пальто с бутылками в руке – тот самый Лоренц Фрост, чьи книги Берлинские издательства называли бестселлерами, кого критики именовали вторым Гете и немецким Кингом, и чье лицо красовалась на глянцевых обложках газет. Лоренц очень любил жить воспоминаниями. Впрочем, а что еще остается ему делать, когда нынешняя жизнь превратилась в выживание и потеряла всякий смысл?
Марлис ушла от него шесть месяцев назад. Это было страшно. То, что она забрала с собой детей – еще страшнее. Лоренц никогда не думал, что такое может случиться на самом деле – люди разводятся, делят имущество, ссорятся, доходят до суда, оформляют гостевые визиты к детям, но такие вещи происходят с другими людьми. С семьей Фрост такого произойти не может, как думал Лоренц. В результате, он ошибся.
Напившись в очередной раз, он сел за руль своего Ford, рванул на красный свет, не справился с управлением и сбил человека. Травмы оказались не критическими. Дело удалось замять – он выплатил двадцать тысяч компенсации при первой встрече с юристом пострадавшего, затем еще десять, потом еще пять. Помимо этого, провел два месяца в больнице, прежде чем вернулся домой. Данная сумма составляла большую половину их сбережений – у него и Марлис на эти деньги были совсем другие планы.
Из больницы Лоренц вернулся уже в пустой дом. Он пробовал звонить Марлис, уверял ее, что бросил пить и никогда в жизни не вернется к спиртному, просил простить его, умолял ради детей, но Марлис была непреклонна. К собственному ужасу, Лоренц не мог винить ее, и от этого осознания, на душе становилось только хуже.
Он напился в тот же день, а следующий провел в отключке. Кажется, его разбудил телефонный звонок от юриста, объявившего ему о том, что скоро начнется бракоразводный процесс. Марлис времени даром не теряла, и заранее все продумала. Чувство вины превратилось в изумление, затем переросло в злость, а потом стало ненавистью. Лоренц снова выпил, набрал номер Марлис и наговорил такого, о чем боялся даже думать. После этого поступка, призрачная возможность вернуть отношения на круги своя, растаяла, как дым. Именно тогда писатель-мистик Лоренц Фрост и понял, что значит одиночество.
Полицейская машина медленно проехала мимо него, двое патрульных смерили его брезгливыми взглядами, но не остановились. И правда, кому есть дело до пьяницы, шляющегося под весенним дождем?
Лоренц дождался, пока машина скроется за поворотом дороги, спрятался от капель под кроной дерева и открыл вторую бутылку. Делал это без удовольствия, и без необходимости – просто потому, что это было привычной реакцией на привычно хреновое утро. Когда он снова выходил на мостовую, в бумажном пакете оставалась только одна бутылка. Именно она поможет ему сегодня с работой над новой книгой. Это оправдание собственного алкоголизма очень нравилось Лоренцу – в нем было нечто красивое, таинственное и благородное. Впрочем, сегодня он был точно уверен в успехе: вдохновение посещало его чудовищно редко, и вся чаще напоминало судороги смертельного раненного, чем полноценную музу.
Кажется, последняя книга, которую он отдал в печать, называлась «Дом шести глаз». Или нет, это была в начале. Последняя книга была о чем-то сером. Теперь и не вспомнить, но она была выпущена в печать четыре года назад. Она была неплоха, даже интересна, но не получила широкой известности, как впрочем, и остальные за последнее время. Или на ужасы пропал спрос, или он сам не заметил, как испортил свой стиль и запустил сюжеты, но отсутствие признания больно било по разросшемуся эго Лоренца, поэтому совсем скоро он прекратил писать вовсе, хотя и хотел к этому вернуться.
Марлис предлагала тогда сменить обстановку, вернуться в Берлин, где у них оставался кондоминиум, встать на творческий путь с того места, где он начался. Но Лоренц считал иначе: зачем писать книгу, если я могу подумать о том, как пишу ее? И до какого-то времени это его вполне устраивало.
Он подошел к своему дому через пятнадцать минут, замерзший, промокший и невероятно злой. Он не чувствовал привычного веса часов на руке, и это вызывало раздражение, а от воспоминаний, как он лишился подарка Марлис, начиналась судорога.
