Нагим и мертвым кров ли нужен,
Всецарский цвет на сих венцах,
Орфей и был со нами дружен,
Лишь он восплачет о певцах.
Второй архаический триптих
I
Даровали, Господь, мертвым чадам Твоим
Тесьмы красной мотки да сребряны сувои,
Боле таинств не ждем, а в рядне предстоим,
Перстов прячем искол за смарагдами хвои.
Серебро, серебро, много ж было его,
Так покрали шары с ёлок жалкие тати,
Снеже черный округ, тлумных звезд святовство,
Царичей неживых весело ль им венчати.
Сестры нас предали в новогодней гурме,
Девы белы влачат по адницам рамена,
Их и лядвий пронять здесь неможно Чуме,
Только розы горят в огне храмного звона.
Мы, Господь, образа неокладные чли,
Азазелей златых во тщете отпускали,
А свилися одно со змеями в угли,
Ах, Твое ангелы нас почто не искали.
Смерть царит на пирах, где юроды поют,
Держим все на замках мы языки предвестны,
Из серебра, Господь, в Рождество и сольют
Закровавленных чад – слезы наши бескрестны.
II
Подаяний, Господь, воздаяний одних
Нищи каистры полны, у порожца их скинем
Со кровавых рамен – много ж горечи в них,
Как святарный притвор благодарственно минем.
Торбам тем не вместить разве перстных иглиц,
О златой мишуре агнцев смерды тащили,
Розы выбила Смерть из точащих петлиц,
Свечки в битом сребре небовеи вощили.
А и сами теперь не царим, не поем,
И влачимся слезно в ризмановых ряднинах,
Буде кельхи дадут, за бытье изопьем,
Нету крыльев – горбы тлеют звездно во спинах.
Страстотерпные с глав посрывали венцы,
Стопы наши язвят черневые колючки,
Белы хлебы несли ко Тебе первенцы,
Обобрали, Господь, голодарные сучки.
Иль приидем в алтарь, ангелочки узрят
Струпья ран да пухи – кликни чад из притвора,
Бойной кровию, виждь, наши лики горят,
Енчит все у колод окаянная свора.
III
Дале немость, Господь, остаемся молчать,
Пресеклись январи и святочные оры,
Вот и губы свела терневая печать,
Наши кельи пусты, чернь лиется в затворы.
Истекли во пирах слезы солью одно,
Упилися псари мертворожденных кровью,
Как накинут поверх плащаниц нам рядно,
Положится черта иродов суесловью.
А в миру всяк и был без пурпуры венца,
Сокрывали ж псалмы краснобаи конвертны,
И попросят сказать – не замолвим словца,
Баловство эта речь, от которой мы смертны.
И елико, Господь, чада трачены днесь
Лютой Смертию все, их встречать благонужно,
Нет родни и царевн, только ангелы здесь,
Серебряный потир князем пущен окружно.
И рядились в резье да старизну, хвалы
Воздавали Тебе, бессловесно гибели,
Пусть хотя бы теперь, прескорбя, ангелы
Осенят под Звездой первенцов колыбели.
«Горят ромашки золотые…»
Горят ромашки золотые,
Поидем во поле кричать,
Сколь опоздали к нам святые,
Их сами выйдем привечать.
В уголи-очи глянем ясно,
Хоть слезы горькие язвят,
Ах, как горят цветки всекрасно,
А мертв сегодня, кто лжесвят.
По нам и чайки откричали,
Кромсая пурпур истемна,
И нет светлее той печали,
Где солоней слезы волна.
Где мгла кровавее рассвета
И льются с каждого листа
Лишь крови Нового Завета
В двунадесятые цвета.
«Возбранят как рыдать, побезмолвствуешь всласть…»
Возбранят как рыдать, побезмолвствуешь всласть,
Раз молчанью у смерти училась.
Потому невозможно с коленей упасть —
Соль в послезную кровь проточилась.
Не смотри, истязателей взоры темны,
Вкруг пылают небесные фавны.
Мы распишемся ныне во цветь белизны,
Все мучения наши подавны.
Рои демонов хлеб именитства ядят,
Сомрачились Господние хоры,
На трапезе одне фарисеи галдят,
Чернь серебра лиют в разговоры.
Обойдется ль без пений грезеток чреда,
Заменят им литаньи нощные,
Пусть горит и горит ледяная Звезда,
Освещая дороги страстные.
Из перстов только черные вынут мелки,
Восцелуют бескровны ланиты,
Нас в посконном резье и найдут ангелки,
По каким эти слезы излиты.
«Вновь темно, а и мы не горим…»
Вновь темно, а и мы не горим,
И молчат колоколен верхи,
И узревшим пылающий Рим
Очеса закрывают мехи.
Тартарийские нети полны,
Так ворам ли в геенне сгорать,
Весело фаворитам Луны
Убиенных царей обирать.
Тесно вкруг мирового стола,
И юродствуют здесь, и ядят,
Наши образы вечность пречла,
Что хмельные музыки гудят.
Веселятся ль, юродствуют зря,
Им руками светил не достать,
Мы и в мраморной тьме декабря
Будем вечные книги листать.
Ах, виется декабрьский оклад
И картины мирские легки,
Звонари окликают гиад —
Братьям их несплетенны венки.
Концерт в записи
Приближение к зеркалу
Весна твоей жизни совпала с весною,
Венцы филармонии Бах осеняет,
И плачут над каждой органной трубою
Заздравные свечи, и воск их не тает.
Над пурпурной тяжестью бархатных кресел
В сребристо-линейном ристалище зала
Горящею радугой реквием взвесил
Электроорган векового накала.
Он помнит величье и свечки иные,
Ручейную сладкую негу вотуне,
Бессмертие любит изыски свечные,
Червовые искусы в черном июне.
Давно извели бедных рыцарей дивы,
Какие спасать их брались всебесстрашно,
Лишь фурьи меж нас, а белые Годивы
В альковах вкушают с принцессами брашно.
Дались нам аркадии княжеских спален
Темнее, доныне мы там хороводим,
Невинников легкость дика, вакханален
Их танец, Рудольф, что и девиц изводим.
Коль всех отравили цветками граната,
Еще семенами и зернами, Коре
Вернем эти яства, за фугой соната
Звучит пусть, Алекто ль мила Терпсихоре.
Нам чистые ангелы шлют угощенья,
Нам розы свои ароматы даруют,
Свободней музыцы сии обращенья,
Царицы стонежные с нами пируют.
Серебряных эльфам гвоздей яко видеть
Не стоит и маковый рай неохранен,
Закажем убийцам армы ненавидеть,
Равно им терничник нектарный возбранен.
А что воровать друг у друга ауру,
Мы были велики и время лишь наше
Лелеяло пенье и нашу тезуру
Червленою строчкой тянуло по чаше.
Теперь из нее пьют эльфии нектары,
Летят ангелки на мрамор белладонны,
И нимфы златые влекут в будуары
Убитых царей, и алмазятся донны.
Нет маковых раев, а мы и не плачем,
Сон вечности крепок и белых альковниц
Еще мы успеем почтить, и сопрячем
Еще партитуры в охладе маковниц.
Когда лишь в партере темнеет от света,
Близ фата-морган усмиряются чувства,
На пленке миражной в слоях черноцвета
Сияет немая пластина искусства.
«Огни будут ровно клониться…»
Огни будут ровно клониться
И не попадать в зеркала,
И ангелу смерти приснится,
Что вновь ты судьбе солгала.
Клеймя восковую истому,
Червонную метку луча
По контуру выжжет двойному
Рябиновой ночи свеча.
Пробитые белые руки
В крови ниц воздень и молись,
Я знаю, не вынесут муки
Архангелы, павшие в высь.
Мы гвозди расплавим перстами.
И пусть в чернолунной тени
Над гиблыми светят мечтами
Наклонные эти огни.
«А собиты давно и ночные певцы…»
А собиты давно и ночные певцы,
Серебром их горит оперенье, Господе,
Так и мы премолчим, покладая венцы,
Каждый пурпур излил на еловой колоде.
Тяжело ль нас влекли по юдольным стерням,
Василечки-цветки не сминались ногами,
Но вернемся еще к фарисейским огням,
Чтоб и книжников жечь расписными слогами.
Персты наши в терни, деток ироды зрят,
Смерти черную тушь сами уснами ловим,
И не алчем Тебя, и серебром горят
Наши перья, Господь, – нощно как суесловим.
«Прекричат о любови живые…»
Прекричат о любови живые,
Отверзая во черни уста,
Их поныне хвалы даровые,
Не застигнуть рекущим Христа.
Мы и немы одни, буде Слово
Паче немости, лучше молчать,
И не нужно реченья иного,
И алтарникам туне кричать.
В Царстве Божием крови остались,
Василечков синей прахоря,
Мы сполна за любовь рассчитались —
Пусть Христос не печалится зря.
«Что еще у Царя-сироты испросить…»
Что еще у Царя-сироты испросить,
Всё считает он звезды в узилище тихом.
Разве ангелов смерти нельзя искусить
Ни зарайскою кущей, ни Божеским лихом.
Возлетают и денно, и нощно оне,
Рукавами пустыми с земли им возмашем,
Леденеть пусть испробуют, гнити в огне,
Повлачатся в худом одеянии нашем.
Здравой будь, лихоимная смерть-простота,
Посиди на поминках по Божием Сыне,
И всего мы хотели снять розу с Креста
И цветочек сухой припасти сиротине.
Памятник
Мы храм возводили из глины
И слезы гранили нам речь,
Но все превратила в руины
Осенняя черная течь.
Сиреневой кровью фиалки
Горят на распутье дорог,
Тенями влечет катафалки
Цирцея в загробный чертог.
Мы здесь ожидали извета,
Летали вверху ангелки,
У Господа белого цвета
Просили – светлить потолки.
И вот сей чертог неохранен,
И вот нас камены манят
В лазури, где тенник возбранен
И мертвых пиитов хранят.
Ах, поздно теперь веселиться,
Прельщать небодарственных муз,
Бессмертным не стоит улиться,
Тристийский стопрочен союз.
Но время речи и молчанье
Возвысить до маковниц сех,
Где красное Гебы венчанье
На царствие милует всех.
Тот дом на Щепке иль на Мойке
Иным нотодержцам вспевать,
Тесно в Малороссии тройке,
Тще мрамором смерть лицевать.
Алмазы нам здесь положенны,
Затем царствий маковых строй,
А сказки на крови блаженны,
А сами усладны игрой.
Летят меловые квадриги,
Камен мировольных несут,
Серебра коснутся вериги,
Уснувших царевен спасут.
Высока помазаний треба,
Притроновый чуден удел,
Розарьи и маки для неба
Вноси, кто Христа соглядел.
Покрытые славой, к Отчизне
Спешили мы, словно гонцы,
Так пусть не язвят хоть при жизни
Терновые эти венцы.
Исчезла святая опора,
И вечно все ж в лунном огне
Парить будет пепел собора,
Как памятник нашей весне.
Архаические опусы
Пятый фрагмент
Вот суббота когда воспредстала в черни,
Смерть белеет одна вдоль точащих оконниц,
Наши слезы топят и серебро терни,
А излито оно в лед-молчание звонниц.
Се молчанье царям осеняло уста,
До ступниц и костей раздевало царевен,
Чадов усны молчат, аль их доля злата,
Пусть уйдут со церквей те, чей промысел древен.
Ангелы, Господарь, надвигают столы,
Вижди этих балов сапфировую яву,
Как одесно стоим в бельной требе хулы,
Как приносят испить нам лихую отраву.
И Христоса агнцам услыхать не дают,
Заглушают Его терневые пеянья,
Буде сами в татьбе пирований вспоют
Юродивы нищи, их отрини даянья.
Много ж стоил, Господь, нереченный завет,
И парнасская персть оказалась маною,
Полетали птушцы да слетели в несвет,
Их кровавы пуха под гурмой площадною.
И на выях у нас от задушек следы,
И во периях мы, удушаясь, гибеем,
Наши персты в крови – не сыскали Звезды
И попадали ниц, и сукровично блеем.
«Уроним яхонты во снеги…»
Уроним яхонты во снеги,
Лежат пусть дарною тесьмой,
На всех в миру хватило неги,
Все благодарены сумой.
Ах, нам ли сиро веселиться,
Горчить уста свои вином,
Сколь крови боле не прелиться —
Тлести о цвете расписном.
Господь, и боем сладкозвонным
Кровинки эти не затрут,
Мерцая золотом червонным,
Их ангелочки соберут.
«Во зерцале истаяли темные свечки…»
Во зерцале истаяли темные свечки
И звезда Рождества окунулась в купели,
И волхвы с красной хвои скололи сердечки —
Не за ними ли ангелы нощно летели.
Налетали оне, опереньем играя,
Неумолчное пенье лилося небесно
И юдольное небо светлело от края,
И со мертвых тогда воскресали чудесно.
Обведут сонных чадушек сребром и мелом,
Покладут в изголовие снежны сувои —
Отразится Господь в нашем зеркале белом
Подле кровью Христа изукрашенной хвои.
«А и к Господу мы повлачились напрасно с тобою…»
А и к Господу мы повлачились напрасно с тобою,
В райских селищах нет для умерших целебной травы,
Но архангел зазвал-поманил вопиящей трубою,
Растерявши цветки со венчаной своей головы.
«И почто же пришли, – вопрошает Господь, – коли Сына
Оберечь не сумел, не просите успенной кутьи,
Нет и яств у меня, а забойная есть мешковина,
Так идите назад, выносите распятья свои».
Ни уйти нам нельзя, поелику мертвы плотогоны,
Ни обочь посмотреть, ни еще оглянуться, Отец,
Возлетаем, смотри, мы пред ясные очи Горгоны,
Видишь, змеи сплелись, голубой лобызая венец.
Потому и пришли, что нельзя меж людей оставаться,
Сволокли на кресты распоследних оне горемык,
Под Полынью-звездой напослед им вольно торговаться,
Тех не мучай, кого там огонь всеисчадный проник.
Так и будем стоять, а присадят на ветхи ступени,
Изойдемся в слезах, все и выплачем слезы тогда,
С кровью их изольем, поуткнувшись в Господни колени,
Ах, чернее они и юдольней, чем эта Звезда.
«Убийцам не снесть этих свечек…»
Убийцам не снесть этих свечек,
Оне благовестно красны,
Мерцают огранкой сердечек
И с вервием звезд сплетены.
Теперь не испытывать жажды,
Сколь мертвых криниц расплескать
Нельзя и убить ли нас дважды,
Пойдемся любови алкать.
И вот мы соняли короны,
И вот пред Господем стоим,
И рубища наши червлены —
В них звезды и свечки таим.
«Нас губители во сновиденьях настигнут…»
Нас губители во сновиденьях настигнут,
Мрак предвечный измерит очей глубину,
И тогда побежденным во славу воздвигнут
На крови храм и узрят и нем бездну одну.
Все звучали надрывные речитативы
И литании тяжки гнели алтари.
За торжественность мук и благие порывы
Нас в карьерную цвиль окунули псари.
Восскорби, ибо разве рыданья сохранны
Пред небесной свободой от псовых потрав,
И уже грозовые сады бездыханны
И понуры лучи гробовых переправ.
Здесь помимо снегов ничего не приметим,
На державных щитах, в латах смерти – как есть
Ледяными слезами позвездно осветим
Те истлевшие стяги погибших за честь.
Лишь успение неотделимо от славы,
Свято наше истленье, а в царстве теней
Не прожечь и каленою сталью державы
Вежд, налитых понтонною кровью огней.
«Гвоздей не станется кровавых…»
Гвоздей не станется кровавых
И мы двуперстия вознимем,
Нет о помине ясноправых,
А всё цвета благие имем.
Им весело глумиться в тризне,
Царя Христоса лихославить,
Багрец искати на старизне
И тще витийственно лукавить.
Но будет время – приидете
К столам, где нощно пировали,
И те явятся во золоте,
Кого шипами совивали.
«Давай в Его поправим волосах…»
Давай в Его поправим волосах
Терновые колючки и цветки.
Сколь жалки ангелочки в небесах,
Сплетающие кровью лепестки.
Почто Господе гнилостный венок
Надеть на Сына милого велел,
Спаситель на миру был одинок,
Никто Его тогда не пожалел.
Христос, Тебя споили беленой,
А смерть была красна да весела,
За Богом, как за каменной стеной,
Ты цвел, она Тебя и погребла.
И сами здесь давали мы зарок,
Сыночка восхотели отыскать.
Пресекся этой жизни ручеек,
Чего гнилой уж кровушкой плескать.
К прекрасному Христосу подойти
Решилась только смертонька одна.
Не мог ей никого Он предпочти,
И свадьба их всеприсная черна.
Но истинно измертвым говорю,
И сам я не дошел до алтарей,
Поднесли иудейскому Царю
Терницу за невенчаных царей.
И был венец безбрачия тяжел
И выплетен из розочек двоим,
И мальчик Иисус тогда пришел
За смертию своей в Ершалаим.
«За то – со тернием ходили…»
За то – со тернием ходили,
Были во муках высоки,
Нас в балахоны обрядили
И шутовские колпаки.
И где серебренные кольца,
И где нательные кресты,
Молчит серебро колокольца
И мы, как звоны, излиты.
Ах, это вервие сонимут,
Нас и пожалуют одних,
Цветочков мертвые не имут,
А мы воскреснем лишь о них.
Тупик
Золотое черногладье
Ростральных колонн, как у Биржи,
Здесь нет и порталы не те,
Что к золоту горнему ближе,
Чем к вежд роковой широте.
Сторонне горит Мариинка,
Плывет Исаакий в огне
Холодном, Большая Ордынка
В готическом рдится окне.
И кто из него Крысолова
Окликнет, кто ангельский хор
Узорчатым тлением Слова
Ожжет, яко бледный фарфор.
Цезурные невские волны
Испариной мертвой взялись,
Альковницы рейнские челны
Топят, сами все извелись.
Ищи гордеца-богомола
В лазури убойной, под ним
Пылает райская фиола,
Ероним сейчас не храним.
А невские злые граниты
Иных фиолетов бегут,
Вздыхают легко меццониты,
Орфеев и львов стерегут.
Лишь только уста открывали
Певцы, от румынских графинь
Парчи их немые скрывали,
Как письма династии Минь.
Винтовие челяди адской
Свинцами витыми грозит,
Се кадиши аднице блядской
Веселье несут и транзит.
Декором серпы повилики
Мерцают на пенной листве,
Когда полумертвые блики
В кровавой плывут мураве.
Углы и квадраты строений;
Из мраморной глуби двора
В смарагдовый обруч растений
Дохнуло, и стало «вчера».
Но формы хранили былые
Предметы, и суть не могла
Растечься, разлиться в иные,
Бежавшие тленья тела.
Абсурдные стены и ныне
Стоят в блеске вечных лучей.
Из каменной этой пустыни
Исхода нам нет, Моисей.
Пятый архаический этюд
В эту среду, Господь, мало праздновать нам,
Мало пить на миру и в красе умирати,
Прогуляться ль пойти к шпиленосным стогнам,
Там и звезды ярчей, и приметнее тати.
Что о райских перстях кровослезно жалеть,
Коль не выбрались мы за черту Людогощи,
Буде рок указал, так и будем белеть,
Зрят пускай косари залежалые мощи.
Не могли углядеть, где цветут волошки
В сих гробовых местах, да теперь и неважно,
Отлетали свое птахи с Божьей руки,
В их отбельных пухах Смерти царить куражно.
Зазывал белых дев на крутой бережок
Среброарфный Эол, но его не слыхали,
Повлачились оне под князевный рожок
В моротравную твань, где и мы не порхали.
Вновь декабрьский снегарь засыпает круги,
По которым сошли, всё ироды не минут
Кружных бельных стезей, не воротят долги,
Тщетно рыцари те у парадников стынут.
Проминем Рождество, а засим Новый год,
И без нас ангелы восприветствуют святки,
Обереги одно расточил родовод,
Столь мы нищи, Господь, негде ставить и латки.
В снах тризнили златых о других берегах,
Только бреги Твое сокрывают завесы,
Змеев будем кормить и лядати в лугах,
Нас из глины творить станут разве Зевесы.
Пусть хоть зрят на пирах все Твое ангелы
Бойных агнцев тяжких воскресенье из скверны,
Без венцов прележим, не поем и хвалы
И не кличем Тебя вскушать яства кошерны.
Запивают пускай родовые грехи
Ангелочков толпы, промышляя о чуде,
Сколь закланно тяжки агнецов потрохи
Мы легки по бытьи, источенном во блуде.
«Не отнимут у мертвых цветов…»
Не отнимут у мертвых цветов,
Ледяные сии, ледяные,
А и взняти ли чад от крестов,
Сколь преложны юдоли иные.
Будут эльфы пурпурно летать,
Будут кровию ангелы виты,
Как Господь нас хотел испытать,
Удались на всеславье испыты.
Под мерцанием рдяной Звезды
Мешковины кровавые снимем,
И собились у мертвой воды —
А лилей яснобелых не имем.
Дубль
Исчезновение
Возлил он кровь свою в закат,
Но уцелело отраженье.
В зеркальном холле автомат
Теней дублирует движенье.
А в небесах горящий крест
Все тяжелее нависает,
И чаши млечные Гефест
Огнем холодным обжигает.
О, ледяное пламя дней,
Неспешное теченье Леты!
Чем бездны ближе, тем ясней
В них блещут наши силуэты.
И кровью срам не искупить,
С млынами весело сражаться,
Кому из вод летейских пить —
Кому в их нетях отражаться.
Гиады плачут об иных
Единородных младших братьях,
И угли шпилей именных
Кроят узор в их черных платьях.
Не все ль равно, зачем ушли
Мы некогда во мрак смертельный,
Когда любить еще могли
Хотя б за сребреник поддельный.
Неважно, смертью смерть поправ,
Пропавшим не дано вернуться,
Возможно разве с переправ
Загробных молча оглянуться.
Пирамидальные кусты
Плывут в астрале отраженном,
И снег-сырец из темноты
Кропит парадники озоном.
Запомни, Райанон, снега,
Изнанку черную и зимы.
Их равнодушны жемчуга,
А мы тоскою уязвимы.
Любить декабрьский мрамор здесь
Вольно под бременем упадка.
Свою бессолнечную смесь
Всяк выпьет залпом до осадка.
Кипит и пенится она
Слезою яда золотого,
Но кубки допиты до дна
И на устах кровавых – Слово.
Ты дождалась прощальных ласк,
Сквозь огневой вертеп к «Савою»
Прорвался не звонок, а лязг
Чувств, оголенных теплотою.
«Во зерцале, Господь, золотом предстоим…»
Во зерцале, Господь, золотом предстоим,
Во зерцале кроимся из мглы,
Червоимные раны в серебре таим,
Хоть и вретища будут светлы.
Шли ко немощным лицам страстные цвета,
Мы и чтили церковную злать,
Всё хотели серебром завесить Христа,
Всё кричали Ему – исполать.
Лишь спасутся благие Твое ангелки
И багряную тьму обойдут,
Мы вознимем чрез Смерть юровые цветки,
Нас оне так и мертвых найдут.
«На пире смертушка гуляла…»
На пире смертушка гуляла,
Как звали сами – все не шла,
Теперь с косой приковыляла
И на порог наш забрела.
Перстами змеек возвивает,
Из них венец един плетет,
Порожец сирый обивает
И зазывает, и гнетет.
Не оттого ли все страшнее
Чадится Божия Звезда,
И в кельхах смерти пречернее
Точится мертвая вода.
Ах, припасали мы волошки,
Чтоб их на тризну заплести,
Да окаянной хлебной крошки
И не сумели припасти.
Красив отбельный тот веночек,
Идет и Смерти он к лицу,
И кровь течет из наших очек
По червозмейному венцу.
«Как завидим коней под звенящей дугой…»
Как завидим коней под звенящей дугой,
Огнедышащих черных коней –
И поймем, что сегодня Господь всеблагой
Нас венчает на царство теней.
Буераки нагорные полны мокриц,
Мертвых царичей поздно спасать,
Под рогожками днесь укрывают цариц,
Волокут с мешковин воскресать.
И не ссудит Господь серебра на помин,
И вплетут нам любовно в венки
Чермны розы и мертвенно-бледный жасмин
Во кровавом белье ангелки.
«Где пророки в гробах возлежат…»
Где пророки в гробах возлежат,
Черный воздух гранят агасферы,
Замогильные звезды дрожат
Над склепеньем поруганной веры.
Фарисеи и книжники к нам
Обращают прогнившие взоры,
Словно памятник сим временам,
Безучастно мерцают призоры.
Вот и вышел небесный графит,
Наклонились до смерти курсивы.
Одалиске речет неофит
И подложные слоги красивы.
Под анафемой царский престол,
Изгнан Ирод, не стало Алкея,
Время жечь бессердечьем глагол,
Лицезреть во порфире лакея.
Тем эфирный ниспослан был слог,
Кто в лжепраздности грезил палатной.
Кровью мы написали пролог,
Наша строфика в тяжести латной.
Вин пьянее ямбический строй,
Жгут червонный тезаурус буквы,
Аще умер последний герой,
Бойным хватит морошки иль клюквы.
Их ли участь равно высока,
Александр предпочел легковесность,
А у нас тяжелее строка,
Нежли Богом забытая местность.
Что по времени, други, скорбеть,
Веры нет и живого нет Слова,
Со дворцами неможно гибеть,
Заждался Петербург крысолова.
Превершили герои давно
Те пути, кои звезды иначат,
Чернозвездное горько вино,
А таким царей ангелы значат.
Стража тьмы, белый выбросив стяг,
Для блудниц, для их лядвий растленных
С мертвецов собирает посаг,
Со усопших и все ж вожделенных.
Всяк теперь возвышает чело,
Всяк скорбит в желтой патине смуты,
Только мы и молчим тяжело,
Ибо смертью гортани проткнуты.
Бледноогненный вечности вал
Рассечет еще слава иная,
Тени тех, кто нас не предавал,
В именную лазурь окуная.
«С белой лилией сумрак мирится…»
С белой лилией сумрак мирится,
Хоть и тяжка незвездная мгла,
Горний свет все равно воцарится,
Осветит все равно купола.
Но иным будут внятны свирели
И молебном отчествуют их,
Хорошо, хорошо мы горели,
До теней расточились благих.
Будут эльфы струиться в зелени,
Во лилейный глядеть окоем,
И тогда наши скорбные тени
Просияют кровавым резьем.
«Колье тебе дарствовал Бог…»
Колье тебе дарствовал Бог,
То – праведных слез ипостась,
Но ты пред распутьем дорог
Его обронила, смеясь.
