Флотская Юность

Но для нас все обошлось. Наутро мы вернулись в казармы.

«Курс молодого бойца» продолжался. Мы много и часто работали на камбузе нашей столовой. Выносили пищевые отходы, мусор, мыли посуду, чистили картошку – на то он и «курс молодого бойца». Основным местом нашей работы был овощной цех. Рассаживались на банках вокруг лагуна с очищенным в картофелечистке картофелем и в ручную, ножами, вырезали в картофеле оставшиеся глазки и потемнения, кидая затем чистую картошку в четыре ванны, прикидывая, скоро ли они наполнятся. Картошки было очень много, работы хватало на полночи.

Работа была грязная и тяжелая, но и в ней мы находили положительные моменты, когда в два часа ночи жарили на камбузе картошку – это было объедение! Жареной картошкой мы должны были накормить и сокурсников, не заступивших в наряд, потому что старая традиция гласит: «Поел сам – накорми голодного товарища!»

Постепенно втянулись, руки и ноги ныли меньше, но есть все равно хотелось. Правда, мы приноровились посещать магазинчик, расположенный в подвале дома, неподалеку от училища, и покупали там «сгущенку», пряники, реже конфеты. Был в роте случай, когда на спор, один парень выпил без остановки 10 банок сгущенки. Все думали, что ему станет плохо, но он только облизнулся и попросил еще… А сгущенку все-таки было жалко.

Дни бежали за днями. Есть хотелось постоянно. Запомнился случай: моему другу пришла посылка с копченой и соленой рыбой из города рыбаков – Керчи.

– Пойдем, посолонимся, – пригласил он меня. Мы выбрались за территорию училища, уселись на траву. Перед глазами расстилалась голубая гладь бухты. Приятель доставал из посылочного ящика, одну за другой, обалденно вкусно пахнущие копченые рыбины. Мы вгрызались в рыбные спинки, сочившиеся янтарным рыбьим жиром, и лакомились этим рыбным чудом, как сладкими пирожными. Хлеба у нас не было. Ели так. Незаметно съели всю крупную сельдь, потом перешли на рыбу поменьше. Посылочный ящик опустел…

Конечно, если бы у нас был еще и хлеб, трапеза была бы вкуснее…

Через час меня обуяла страшная жажда. Губы обсохли, во рту – сухой ком. На камбузе не мог удержаться и выпил весь компот с нашего и соседнего стола – 8 стаканов, но пить захотелось еще больше… Только после вечернего чая жажда понемногу утихла.

Да, посолонились…

Постепенно мы привыкали к казарме, в которой жили, к нашему ротному помещению, где стояли двухъярусные койки, сдвинутые между собой так, что оставался центральный проход, который называли «средней палубой» и который регулярно драили провинившиеся по пустякам курсанты. Я спал на втором ярусе койки, стоявшей у окна, – считал, что воздух тут свежее. У кроватей стояли деревянные прикроватные тумбочки, на которых мы должны были аккуратно сложить свернутое определенным образом, обязательно гюйсом наверх, обмундирование. Правильность и аккуратность укладки проверяли вечером комоды – командиры отделений.

В казарме находились: рундучная для хранения обмундирования; оружейная комната с нашими автоматами; сушилка, где сушились постиранные «караси», гюйсы и тельняшки; Ленинская комната, где стоял телевизор; бытовка и места гигиены, куда подавалась холодная вода.

Утром, сдернутый с койки командой «Рота, подъем!», еще полусонный, натянув брюки, с полотенцем в руках я спешил в умывалку. Там была распахнута на ночь форточка и гулял свежий воздух. Отвернув кран, подставлял руки под холодную воду (горячей у нас не было) – по коже шли мурашки. Потом плюнул на то, что вода холодная, начал плескать ею на руки и шею щедрыми горстями. Растеревшись до красноты полотенцем, чувствовал себя свежим и бодрым. Одним словом – человеком.

Постепенно я привык к этой ледяной процедуре. Наверное, это и есть закаливание.

Жизнь вошла в свою колею и тянулась обычным, строго размеренным темпом, чередуясь занятиями, строевыми учениями, едой и сном. Один день походил на другой как две капли воды и оттого пробегали не оставляя в памяти следов.

Со временем, стали проявляться черты характера того или иного нашего сослуживца: кто-то оказался неуживчивым, кто-то откровенным грязнулей, кто-то с хитрецой, а кто-то с ленцой. Что касается меня, то все приказания и поручения я выполнял, но без особой инициативы и рвения. От тяжелых работ не отлынивал, но знал и помнил флотскую мудрость, которой со мной делился отец: «На флоте бабочек не ловят, опоздавшему – кость», и что на флоте самое страшное – дурак с инициативой. Многие придирки старшин я считал пустыми, но рвать горло из-за этого не собирался. Вообще, как выяснилось, дисциплина меня не тяготила, но разгильдяйства в характере моем было предостаточно, поэтому частенько уборка «средней палубы» и гальюна были моими, как говорится: «За наглый взгляд и непочтение».

Особо «зверствовавшим» комодам – командирам отделений – мы отплачивали своей особенной монетой: связывали им шнурки ботинок между собой, прибивали гвоздями носки к полу, подставляли под койку перевернутую к верху ножками табуретку. И когда человек с размаху валился на кровать, ножки больно, даже через матрац, ударяли его по спине. Одним словом – отдавали дань…

За время «курса молодого бойца» мы освоили и особенности разговорного языка, которые были присущи только «Системе», подчеркиваю, не военно-морскому сленгу вообще, а именно курсантскому сленгу «Системы», поэтому для удобства понимания его читателями привожу несколько примеров:

абитура – претенденты (кандидаты) на поступление в «Систему»;

академик – курсант, не сдавший сессию (двоечник);

академия – период сдачи сессии (отдельных экзаменов) во время отпуска;

банка – табуретка;

беска – бескозырка;

гальюн – туалет;

губа – гауптвахта;

дралоскоп – стол со стеклом, с лампочкой внутри, для копирования (передирания) чертежа;

дучка – унитаз;

камбуз – столовая;

караси – носки;

класс – учебное помещение;

комод – командир отделения;

краб – кокарда (эмблема) на фуражку;

мица —мичманская фуражка;

обрез – тазик;

паровоз – устройство для натирки полов мастикой, весом 20 кг с четырьмя щетками;

палуба – пол;

политический – курсант, не отпущенный в отпуск за грубые нарушения дисциплины;

развод – построение суточного наряда;

режим – секретная часть (библиотека, спецаудитория, спецлаборатория) «Системы»;

самоход – самовольная отлучка из училища;

сампо – самостоятельная подготовка;

средняя палуба – центральный коридор в ротном помещении;

стасик – таракан;

сквозняк – увольнение с вечера пятницы до утра понедельника;

«Система» – училище;

фанера – неправда, шутка, слух;

шара – бесплатно, без усилий, халявно;

шило – спирт-ректификат;

шланг – хитрый, ленивый, отлынивающий курсант;

шкентель – окончание строя (последние ряды)…

«Курс молодого бойца» длился уже второй месяц, поэтому мы с тоской смотрели в дни увольнений на уходящий от пирса в город катер, переполненный белыми форменками старшекурсников. Нас, «молодых», не увольняли, потому что мы еще не приняли присягу.

Конечно, любой гражданский в любой момент, при желании, может подняться с дивана и отправиться на улицу наслаждаться быстролетной жизнью. Мы же, проходившие «курс молодого бойца», хотя и были еще гражданскими, так как не приняли присяги, фактически уже подчинялись военному распорядку жизни «Системы», приказам и приказаниям начальников и не распоряжались собой.

Оставалось идти смотреть кино в зале училища или телевизор в Ленинской комнате.

Наконец стало известно, что в конце сентября будем принимать воинскую присягу. Началась усиленная подготовка, ведь присяга является и клятвоприношением и торжественным обязательством. После ее принятия мы станем законными защитниками своей страны, с оружием в руках. Мы учили назубок текст присяги, статьи уставов караульной и гарнизонной службы. После принятия присяги предстояло первое увольнение в город. Готовили выданную нам форму первого срока: пришивали погончики, курсовки, полировали бляхи на ремнях. Одним словом, готовились.

Глава 2

«Система». 1968–1973 годы

В конце сентября 1968 года мы приняли воинскую присягу. Конечно, я волновался. Стоя лицом к строю, с автоматом на груди, держа в руке текст присяги и от волнения не видя его, я говорил по памяти. После присяги было разрешено первое увольнение в город. Погода стояла теплая, тихая, солнечная. В увольнение мы пошли по форме «два» – белые форменки, черные брюки и бескозырки с белыми чехлами. Как ни перешивали свою форму, сидела она на нас все равно мешковато, особенно на некоторых. Умение щеголевато носить флотскую форму не приходит за пару месяцев «курса молодого бойца».

Дома меня уже ждал накрытый в честь этого события праздничный стол. Отец, поставив на скатерть запотевшую «Столичную», сказал: «Принял присягу – дал клятву защищать Родину, значит – вырос, а раз вырос – имеешь право и выпить». Так я впервые, официально, при родителях поднял рюмку и выпил вместе с ними за столом.

Я поступил на первый факультет по специальности «эксплуатация ядерных энергетических установок». Два первых курса у нас были общеобразовательные, а с третьего

начиналась специализация. «Система» располагала прекрасной лабораторной базой с первоклассной техникой. Кафедра «Ядерных реакторов и парогенераторов подводных лодок» – первая в военных учебных заведениях, с лучшей в стране научно-экспериментальной базой. В этом была заслуга командования и профессорско-преподавательского состава.

Но обо всем по порядку…

Командовал «Системой» в те годы вице-адмирал К. Боевой офицер, воевавший в годы войны командиром боевой электромеханической части подводной лодки «Малютка», затем подводного минного заградителя «Фрунзенец», после войны успешно окончивший адъюнктуру и защитивший кандидатскую диссертацию. За годы его командования в училище были созданы новые учебные лаборатории, построены казармы и дома для проживания курсантов и офицеров. Им написаны десятки учебников и учебных пособий.

Крупный специалист по управлению и живучести подводных лодок, он написал более 40 научных трудов. Адмирал был интересным, талантливым человеком, глубоко одаренным композитором, имевшим несколько изданных сборников музыкальных фортепьянных произведений. Вокруг себя он сформировал сильный профессорско-преподавательский коллектив и развернул исследования по многим перспективным направлениям.

Осмотревшись и обжившись немного в «Системе», мы, курсанты, сразу же стали присваивать некоторым офицерам прозвища: так, нашего командира роты – сухощавого немолодого капитана 3 ранга прозвали «Пеца», видимо, по созвучию с его именем и отчеством. Начальника факультета капитана 1-го ранга, высокого, дородного, крупного мужчину с абсолютно лысым черепом, прозвали понятным и совсем не обидным прозвищем – «Фантомас». Так звали героя нашумевших тогда французских кинокомедий «Фантомас» и «Фантомас разбушевался» с Луи де Фюнесом, Жаном Маре и Милен Демонжо в главных ролях.

В классе ребята тоже как-то сразу приклеили кое-кому смешные прозвища. Появился «Фунтик» – так прозвали парня, очень щуплого на вид, появился – «Мастер», но не потому, что умел что-то мастерить, а по созвучию со своей фамилией, появился «Крошка» – не потому, что самый маленький, а потому что, наоборот, был самым высоким в классе. Давали и другие прозвища. Одни быстро исчезли, другие закрепились на долгое время.

В классе я сдружился с соседом по парте – «конторке», как мы называли длинные столы с откидывающимися крышками, за которыми сидели по трое. Он был родом из города в восточной части нашего полуострова, на месте которого в стародавние времена находился древнегреческий город Пантикапей – столица Боспорского царства. Увлекался древностями и, вообще, был интересным парнем. У нас было много общего: общие взгляды на мир, общее увлечение историей. В один из отпусков я побывал у него в гостях. Поднялся на гору Митридат, понырял до боли в ушах в море в районе древнегреческого города-полиса Ольвия в поисках остатков амфор и других древностей. Очень важно, когда у тебя есть друг, на которого можно положиться и в службе, и в учебе, и в жизни. Мы и стали такими друзьями. Это ему позже, на пятом курсе, я помогу написать дипломный проект, пока он женился и играл свадьбу. Третьим другом был наш одноклассник, сидящий также с нами за конторкой, который поддерживал все наши начинания и все наши планы в «Системе» и за ее пределами. Это с ними во время «курса молодого бойца» мы опорожняли принесенные моей мамой кастрюли с домашними обедами, что здорово поддержало наши молодые, вечно голодные организмы.

Постепенно учеба в училище вышла на первое место, но вместе с тем особенностью и, если хотите, спецификой нашей курсантской жизни было то, что приходилось осваивать науки с одновременным несением воинской службы. На первом курсе было очень много нарядов: суточная дежурная служба – дневальные и дежурные по ротам, дежурство по курсу, дежурные по контрольно-пропускному пункту (КПП) у входа в училище, рассыльные дежурного по училищу, караульная служба – караул и боевой взвод, дежурство в рабочем взводе – уборка в курсантской столовой, чистка картошки, мойка посуды. Тяжелая и неприятная работа.

Дневальство по роте было дежурством нетрудным. Стой у тумбочки, следи за порядком в роте, одним словом, служба в тепле и уюте. Как тут не вспомнить стихотворение курсантского поэта, написанное в 1948 году и точно отражающее особенности несения службы дневальным и в мое время:

Я дневальный, наряженный

Эти сутки прослужить

И правами наделенный

За курсантами следить.

Целый день за распорядком

Строго-настрого слежу, -

На прогулку, на зарядку

Вместе с ротой не хожу.

Чистота – закон на флоте,

Вся ответственность на мне,

Соблюдаю ее в роте

И особо в гальюне.

Чтобы в роте не водились

С паутиной пауки,

Чтобы мухи не садились

На винтовки и штыки.

Будь всегда одет опрятно,

На посту нельзя курить.

Как легко и как приятно

По инструкции служить!

Наряд на КПП тоже был не слишком тяжелым, открывай ворота да проверяй пропуска. Было два места несения дежурства – «северные» ворота и «южные» ворота. Самым спокойным считалось дежурство у «южных» ворот, так как место было удаленное и чувствовали мы себя там вольготно. Можно было даже вздремнуть вполглаза. Главное было не проспать машину проверяющего. Обязанности простые: открыть ворота выезжающему автотранспорту или взводу курсантов, следующему на стрельбище. В хорошую погоду – вообще лафа! Другое дело «северные» ворота. На этом КПП постоянно толпились знакомые и родственники курсантов, было шумно, сновали какие-то люди, приехавшие кого-то проведать, многие без документов, требующие вызывать того или иного курсанта. Наряд был нервным и тяжелым. За время дежурства из тебя выпивали «море крови»

Пожалуй, самым серьезным нарядом в «Системе» было несение караульной службы. В карауле выдавали автоматы, заряженные боевыми патронами. Перед заступлением в караул проводился строгий инструктаж. Посты караула располагались, как внутри здания «Системы» (пост у Знамени, помещения секретной библиотеки и пр.), так и на территории (водохранилище, к которому приходилось подниматься по трапу, склады и пр.). Особенно почетным, но одновременно и тяжелым в карауле считался Пост № 1 у Знамени. Знамя училища хранилось в стеклянном футляре на постаменте, напротив рубки дежурного по училищу.

Караульный с автоматом стоял рядом с постаментом. Автомат находился в положении «На плечо». Стоять приходилось по стойке «смирно». Максимум, что можно было – это медленно, незаметно переминаться с ноги на ногу. Конечно, ноги очень уставали. Но с «незапамятных времен» в стене за спиной караульного кто-то проделал углубление. При определенном навыке, прислонившись спиной к стене, выступ затвора автомата можно было пристроить в выемку и, что называется, «повиснуть» на ремне автомата, ослабив ноги. Некоторые виртуозы в таком положении умудрялись даже поспать урывками, не рискуя упасть.

Вот какие мы были находчивые! Клубу веселых и находчивых такое и не снилось!

Особо следует сказать о сдаче караула. Принимающая сторона всегда шла на принцип, припоминая старые обиды, и начинала придираться: здесь грязно, здесь тулуп порван, а здесь вообще пуговицы не хватает.

В месяц на каждого из нас приходилось по четыре – пять суточных нарядов, не считая дежурной роты. Кроме того, мы сами поддерживали порядок в классах и в ротных помещениях, следили за чистотой своей формы и своего оружия. Каждую субботу после занятий производили чистку личного оружия – автоматов. В «Системе» мы постоянно находились под прессом дисциплины, приказов, приказаний, правил внутреннего распорядка и требований уставов: «Строевого устава», «Устава внутренней службы», «Устава караульной службы», в том числе и под прессом дисциплины внутренней, дисциплины самоограничений. Иногда, лежа после «отбоя» в койке, думал: «Мое ли это все?» Я видел, как многих коробит, корежит дисциплина, как некоторых ломает через колено, то, что называется «военщина» – самодурство, глупость, умноженная на данную уставом власть, иногда просто дурной, мстительный характер пусть маленького, но начальника. У меня лично все, что называется «Система», не вызывало отторжения. Но юношеский максимализм не позволял опустить голову. Были вещи, которые я делал сознательно, в противовес общепринятым понятиям, считая, что не сделав этого, потеряю самоуважение. Молодость, молодость! Ничего, выжил.

На первом курсе старшиной роты у нас был главный старшина с четвертого курса. Среднего роста, подтянутый, молодцеватый, в идеально подогнанной форме. Глядя на него, строгого, но справедливого старшину, в лихо надвинутой фуражке с небольшим «нахимовским» козырьком, я ловил себя на мысли, что вот такой парень будет отличным офицером, и кому как не ему быть адмиралом. После выпуска мы с ним не виделись и не пересекались. И вот, спустя несколько десятков лет, жизнь свела нас в одном бизнес-проекте, и, вы не поверите, оказалось, что он действительно дослужился до адмирала!

В «Системе» на завтрак, обед, ужин и вечерний чай мы ходили строем, всей ротой. Были, конечно, отдельные опоздавшие курсанты, которые пробирались на камбуз, петляя как зайцы, чтобы не попасться на глаза заместителю начальника факультета по строевой части, который записывал опоздавших и передавал командиру роты для наказания.

Придя в столовую, мы по команде рассаживались за столы, на которых уже были расставлены бачки с первым, вторым блюдами, лежал хлеб и стоял чайник с чаем или компотом. По окончанию приема пищи также по команде поднимались из-за столов и строем шли в роту.

По субботам и воскресеньям разрешалось увольнение в город. В день увольнения дома я не задерживался, хотя родители, особенно мама, иногда и корила меня за это.

…Быстро пролетало увольнение. Действительно, я не раз замечал, что минуты в увольнении почему-то бегут быстрее обычных во сто крат. Потом для меня начиналась гонка со временем. В «Системе» я должен был быть к двенадцати ночи, ни минутой позже. Опоздание из увольнения наказывалось неделей «без берега». Правда, и без этого я мог уволиться лишь тогда, когда у меня не было учебной задолжности, если я не был назначен в наряд или в караул, если не имел дисциплинарных взысканий, содержал личное оружие в идеальном порядке, не имел замечаний по чистоте своего объекта приборки и если, уже став в строй увольняемых, я не получал замечаний по своему внешнему виду или форме одежды от дежурного офицера.

При такой системе, уволиться в город порой было очень сложно, а то и невозможно. Попал как-то в подобную ситуацию и я. Уже не помню, по какой причине, но получил «две недели без берега». В список увольняемых мою фамилию даже не включали.

В один из вечеров, стоя в классе у распахнутого окна, вдыхая дивный воздух «бабьего лета» и видя вдали огни недосягаемого для меня города, я вдруг почувствовал, что очень хочу в город. Не просто хочу, а «загорелось»! В этом «загорелось» было все: и тяга в город, и злость на себя, и обида на «Систему» – все вместе, комок! Решение пришло мгновенно.

На самоподготовку я не пошел, сказав старшине класса, что буду заниматься в библиотеке. Парня из класса, предупредил, что на вечернем чае меня не будет, пусть скажет, что видел меня за столом в соседней роте.

Я рванул в самоволку прямо как был в синей робе, не переодеваясь. На первом курсе мы ходили по училищу в синем рабочем платье (робе) под ремень, с номером на груди. На территории училища и близь него в городке это могло помочь не вызвать подозрений, что я в самоволке, но городской патруль… Для него курсант в синей робе – верная добыча.

Мне повезло. Окольными путями, через «Братское кладбище», я проскочил мимо патрулей и уже через час был дома. Повезло мне и на обратном пути. Я не опоздал к вечерней поверке в «Систему», когда вся рота стоит в строю и старшина, проверяя поименно наличие личного состава, называет фамилию, а названный лично отвечает «Есть».

Моя первая самоволка окончилась для меня благополучно. Я получил от старшины наряд «вне очереди», всего лишь за «отсутствие на вечерней прогулке». Недаром говорится, что новичкам везет.

Дисциплина в училище была жесткой, но мне она каких-то моральных и нравственных проблем не доставляла. Я знал, что выбрал для себя службу, которая немыслима без твердой воинской дисциплины, воспринимал ее как должное и не комплексовал по этому поводу. Я просто жил и служил…

Каждый раз, возвращаясь из увольнения, с возвышенности соседнего холма видя красивое, белокаменное здание нашей «Системы», я поражался удачно выбранному месту для этого величественного огромного здания, в плане напоминающего орла, раскинувшего свои крылья на высоком мысу бухты. У меня, курсанта, всегда вызывало сомнение, что это длинное, более полукилометра, белокаменное здание, спроектированное профессором архитектуры Венсаном в классическом стиле, с портиком и колоннадой, было построено просто так. Все в этом здании говорило о более высоком его предназначении, чем быть обычным утилитарным строением. Тогда мы не знали, что в этом здании учились будущие офицеры Российского Императорского флота, и должен был учиться наследник цесаревич Алексей.

Из окон училища открывался захватывающий вид на рейд и корабли. В бухте стояли на бочках невиданные ранее корабли. Сабельные изгибы палуб, острые носы, ни труб, ни мачт. Вместо них пирамидальные надстройки, увенчанные чашами и параболоидами решетчатых антенн. Спаренные и счетверенные огромные цилиндры пусковых контейнеров ракетных установок вздымались на палубах. Это были новейшие корабли советского океанского флота. Корабли, спроектированные и сошедшие со стапелей именно, как стали позже говорить, в «период застоя». Вот тебе и «застой»!

Октябрь в нашем приморском городе – время желтых акаций, когда их огромные плоские, напоминающие большой горох, стручки с хрустом лопаются под ногами. Время, когда на бульварах падают, продираясь сквозь листву, колючие каштаны. Падают, бьются об асфальт и разламываются…

Учеба занимала все большую и большую часть моего времени. На первом курсе занятия шли очень напряженно. Несмотря на большую учебную загрузку, в середине октября мы всей ротой не отходили вечером от телевизора в Ленинской комнате, следя за всеми перипетиями борьбы на ХIХ летней олимпиаде в Мехико. «Высокогорная», как ее прозвали журналисты, олимпиада проходила на высоте более двух тысяч метров над уровнем моря. К сожалению, в командном зачете победили американцы -107 медалей, мы – на втором месте – 91 медаль.

В «Системе» методика изучения общеобразовательных дисциплин в корне отличалась от привычной мне, школьной, методики – подготовил материал, ответил на следующем уроке. Нам несколько месяцев без перерывов читали лекции по десятку предметов, и лишь затем проводились контрольные по начитанному материалу. Тем, кто «запускал» материал, было весьма сложно наверстать упущенное, потому что по некоторым предметам учебников вовсе не было, а мы не сразу освоили конспектирование лекций, да и самоподготовка часто срывалась из-за нарядов или караулов.

Не скрою, главным стимулом к учебе у нас, местных, в том числе и у меня, было увольнение в город – домой. Практически у всех местных курсантов были знакомые девушки, а иногородним ребятам приходилось сложнее. Девушками они пока не обзавелись, и многие из них неделями не выходили из училища – ни к чему было… Тем более что нас, местных, отпускали на субботу и воскресенье в сквозное увольнение – с ночевкой, а иногородних на первом курсе так не увольняли.

В субботу днем многие, не идущие в город, курсанты смотрели в Ленинской комнате телевизор. Все новостные каналы, как и газеты, были заполнены сообщениями о крылатых ракетах и «Першингах», нацеленных на нашу страну. На этом фоне промелькнувшее сообщение о том, что в ответ наши подводные ракетоносцы подплыли к берегам Америки, не получило должного освещения. Никогда еще, с шестьдесят второго года, не ощущалось в воздухе такой угрозы.

Но жизнь продолжалась. В 1968 году впервые вышла в эфир телепрограмма «В мире животных». Она выходила по субботам и пользовалась большой популярностью у курсантов «Системы», находящих много общего между своей жизнью в «Системе» и звериной жизнью, особенно обезьян. Нужно заметить, что программа «В мире животных» выходила в течение 37 лет!

Закончилось «бабье лето», зарядили дожди… Северо-западный ветер стучал в наши окна, наводя грусть и тоску. Учеба чередовалась дежурствами, караулами, нарядами на камбуз и дневальством по роте. Иногда, стоя в карауле, под проливным дождем, в дождевике до пят, у какого-нибудь овощного склада, исхлестанный дождем и продрогший, я думал:

Зачем и кому все это нужно? Ведь наша задача – учиться, изучать атомные реакторы и уметь их правильно эксплуатировать. И, честно сказать, не находил убедительного ответа, кроме одного слова – «надо». Кстати, поиск ответов на «идиотизмы» флотской жизни, где «круглое тянут, а квадратное катят», привел меня в дальнейшем к серьезным стычкам с командиром роты, и я подумывал даже об уходе из «Системы». Но сейчас не об этом.

Наступил 1969 год. Новогодний праздник я встретил в «Системе». Мы заступили дежурной ротой. Погода была ветреной и холодной, минус два-три градуса, но снега не было.

В начале января в газетах промелькнуло сообщение о первом в мире полете сверхзвукового пассажирского лайнера ТУ-144 с крейсерской скоростью 2500 километров в час. Это крупнейшее достижение советской науки и техники в авиастроении. Здорово!

После Нового года началась горячка нашей первой зимней экзаменационной сессии.

Именно тогда, перед первой в своей жизни сессией, я начал писать шпаргалки. Да, да, не удивляйтесь. Написание шпаргалок систематизирует знания, позволяет вспомнить материал и разложить его в памяти по полочкам, позволяет на экзамене застраховать себя от «случайностей». Шпора находилась со мной – это придавало уверенность. Но написанное не означает, что шпаргалку следует применять. Здесь каждый действует на свой страх и риск. Хотя находились виртуозы, которые использовали «самолеты» – написанные вкривь и вкось листы с ответами, которые подкладывались, вынимая из-за пазухи сразу на стол. Были любители шпаргалок, которые писались очень крупно на больших листах и показывались через окно, если экзамен проходил в аудитории на первом этаже. Были специалисты по микро-шпаргалкам, для чего нужно было обладать острым зрением…

С горем пополам переползли через свою первую сессию… Кто-то остался в «академиках» – так называли курсантов, не сдавших экзамены и оставшихся в училище пересдавать их в отпуске. Сессия была очень тяжелой – и от непривычки, и от того, что многое было запущено, и от того, что одна высшая математика или начертательная геометрия чего стоила. Так, мой одноклассник не мог несколько раз сдать экзамен по начертательной геометрии. Остался в «академии» и, выкрасив белой краской переплеты десятка высоких полукруглых в верхней части оконных рам чертежного зала, все-таки получил выстраданный, вернее «выкрашенный» зачет.

Класс наш, в общем-то, дружный. Конечно, как и в любом коллективе, в нем имелись группки по интересам. Скажу о себе: человек я не конфликтный, со всеми поддерживал ровные отношения. Но были ребята, с кем я общался больше, чем с остальными. Одноклассник, сидевший за конторкой впереди меня, которого все звали Камо, по созвучию с его фамилией, и чей стриженный затылок я наблюдал все пять лет, был одним из них. Отличный парень. За товарища, как говорится, «последнюю рубаху отдаст». Интересный факт – по его рассказам, в историческом музее их республики было выставлено старинное седло его пращура. Их род вошел в историю. Не каждый может этим похвастаться. Не знаю почему, видимо по какому-то связанному с историей их народа наитию, я сам себе вроде бы в шутку говорил: «Быть Камо адмиралом».

Пройдет несколько десятков лет, и он, всей своей многолетней службой, отношением к делу, требовательностью, честностью, проницательностью и дальновидностью доказавший, что заслужил, станет адмиралом военного флота своей уже страны, на Каспийском море.

Другой одноклассник – умный, начитанный, открытый парень, с кем мне было интересно общаться, сидел за конторкой позади меня. Через много-много лет мы, случайно встретившись в городе на Неве, разговорились и выяснилось, что он морячил больше нас всех. После службы на флоте много лет управлял реакторами современнейшего атомного ледокола, не раз ходил к Северному полюсу…

Вот такими стали во взрослой жизни мои училищные товарищи.

Тепло расплывалось в природе, давая жизнь траве, цветам, деревьям. Южная весна благоухала ароматами цветущей вишни и черешни…

В марте 1969 года дважды прогремели короткие и страшные бои с китайцами на реке Уссури. В газетах и журналах, среди будничных статей, появились фотоснимки наших солдат, идущих в атаку на дальнем, вообще неизвестном доселе, островке Даманский. Печатались списки награжденных, среди которых много фамилий было с пометкой «посмертно».

Меня поразили тогда те газетные фотографии, где впервые после Великой Отечественной войны пригнувшиеся фигурки наших солдат в шинелях и ушанках, с автоматами, бегут по снежной целине под обстрелом… и кого? Китайцев – наших «друзей навек»… Китайцев, которым передавались военные технологии и оружие, которым строились заводы и фабрики, которые учились в наших вузах, которых Сталин ввел в Совет безопасности ООН, которые вышли победителями в войне с Японией именно благодаря нам, нашей стране…

Слава богу, быстро закончились и эти пограничные бои.

Много лет спустя стали известны подробности боев и причина их скоротечности – применение новейших, секретных тогда, установок залпового огня системы «Град». По китайским товарищам – по нескольким тысячам солдат и офицеров, бывших на островке, – наши установки «Град» открыли шквальный огонь, при этом плотность огня была таковой, что около девятисот человек было убито и более трех тысяч ранено в считанные минуты. Хотя стоил ли таких жертв клочок суши, который во время паводка на реке Уссури вообще скрывается под водой? Не знаю.

Однажды у нас на первом курсе работали военные психологи. Они раздали карточки с вопросами и коробки с металлическими рукоятками, похожими на «джойстики» в центре, подключенные к розеткам. Перемещая рукоятку вправо или влево можно было отвечать «Да» или «Нет», то есть давать правильный или неправильный ответ.

Если испытуемый отвечал на вопрос правильно – «Да», через металлическую рукоятку его било током. Сначала не сильно, но чем больше правильных ответов давалось, тем сильнее был разряд тока.

Ты имел право отвечать «Да» и продолжать получать все более сильные удары током или мог ответить «Нет», хотя знал правильный ответ, но зато не получить разряд током по руке. Я отвечал на все вопросы правильно. Честно скажу, удовольствие было ниже среднего, тем более что у меня был выбор, дать неправильный ответ и не получить удара.

Об этой комиссии в «Системе» говорили всякое, в том числе и то, что отрицательные результаты психологических тестов могут привести некоторых к отчислению из училища. Не знаю, комиссия уехала, и никаких последствий не было. Но я проверял лично себя, сколько выдержу – добрался до последних ответов.

В это время на пятом курсе шло дипломное проектирование. До защиты дипломов у них оставались считанные дни. Я хорошо чертил еще со школы, поэтому, хотя и был на первом курсе, помогал одному дипломнику-пятикурснику чертить схему атомного реактора. На столе «дралоскопа» – так назывался специальный стол со стеклом и подсветкой снизу, для перечерчивания («передирания») чертежей, – лежал чертеж и я, наклонившись над ним, обводил линии тушью, держа рейсфедер в правой руке, а крышечку, наполненную тушью, – в левой. Пятикурсник, которому я чертил, неожиданно вошел в класс и крикнул: «Ну, как? Чертеж готов?» Я, распрямился, повернулся к нему всем телом и ответил: «Да», при этом моя левая рука, разворачиваясь вместе с телом, непроизвольно наклонилась, и тушь, вытянувшись огромным черным пятном, разлилась по готовому чертежу. Немая сцена!

Всю ночь я срезал высохшую тушь лезвиями безопасной бритвы и снова чертил. Пятикурсник защитился на «отлично», но если бы преподаватели посмотрели его чертеж на просвет, то увидели бы, что он был как решето.

Весь первый курс мы привыкали к особенностям существования в «Системе». Даже, казалось бы, такое простое дело, как помывка в бане, имело здесь свои особенности. В «Системе» настоящей бани не было. Было старое здание, переоборудованное для мытья курсантов. Помывка осуществлялась или рано утром или поздно вечером. Именно ранним утром младшие курсы плелись мыться в баню, превращая нормальный гигиенический процесс (недаром говорится: «Помылся, как вновь народился») в преодоление тягот и лишений воинской службы. Идти мыться в шесть часов утра было тяжело и физически и морально, но командование составило именно такой график.

Весь процесс проходил очень быстро. Помыв голову и окатив себя несколько раз теплой водой, мы заканчивали процесс помывки. Теперь главное было заменить грязный тельник на постиранный, а затем, держа под мышкой банные принадлежности, строем идти обратно в казарму.

Командирами отделений – комодами – на первом курсе у нас были назначены люди, как выяснилось, вообще не соответствовавшие возложенным на них задачам. Они упивались возможностью командовать и наказывать. Как говорится: «Заставь дурака Богу молиться, он лоб расшибет». За малейшую провинность (плохо поглаженный гюйс, недостаточно блестящая бляха или не слишком белый чехол бески, а то и непочтительный взгляд) нас, первокурсников, наказывали нарядами на работу. Как правило, эти работы проводились после отбоя и отличались постоянством, как замкнутый круг – уборка гальюна, гальюна, гальюна.

…Три часа ночи. Я дневальный по роте с повязкой на рукаве и штык-ножом на поясе. Стою у тумбочки напротив входной двери. Спать хочется до одури, наверно, еще и потому, что в роте душно и спящие своим подхрапыванием убаюкивают меня. Я облокотился на тумбочку, ногам стало легче, но глаза слиплись, и на мгновение сознание замутил сон. Встрепенувшись, чтобы не заснуть, прошел в умывальник и ополоснул лицо холодной водой. Возвращаюсь – дежурный по факультету с проверкой. Огреб я, что называется, по полной: три наряда на службу вне очереди. Отстоял, как говорится, «Через день – на ремень».

Ничего, пережил.

Начались зачеты на допуск к летней сессии. Неожиданно сложно для некоторых оказалось получить зачет по физподготовке. Требовалось пробежать дистанцию в один километр, уложившись в заданное время. Я в школе занимался легкой атлетикой, и бег для меня не был проблемой. Но у нас в классе был один товарищ, полный парень, как сейчас бы сказали – с избыточным весом, который никак не мог пробежать дистанцию и уложиться в норматив. Бегали мы вокруг здания «Системы». Длина здания – полкилометра. Поэтому, обежав его вокруг, получался как раз нужный километр.

Преподаватели кафедры физо с секундомерами стояли по торцам здания, чтобы видеть, не сокращает ли кто дистанцию, пробежав под аркой здания. Что делать? Придумали. Товарищ стартовал, потом как только забегал на тыльную сторону здания, четыре человека из класса подхватывали его за руки и за ноги и бегом несли. Это время он отдыхал, а потом продолжал бежать сам. Так, ему удалось уложиться в нужное время. Вот такой дружный у нас был класс.

Подкатила летняя сессия. У меня она проходила по плану. В учебу я втянулся и сдавал зачеты все легче и легче. Конечно, в период сессий требования внутреннего распорядка в училище смягчались. Командование, как говорится, смотрело сквозь пальцы на то, что мы учили предметы в коридорах, в курилках, в подсобных помещениях, задерживались с конспектом после «отбоя» или, наоборот, вставали задолго до побудки.

Я сам часто во время сессии занимался подготовкой к экзамена, даже стоя дневальным или дежурным по роте. Устав запрещает дневальному на посту читать, петь, спать, курить, принимать пищу, но я умудрялся читать учебник, быстро убирая его в тумбочку при первых звуках шагов проверяющего офицера.

Иногда, при подготовке к экзаменам, практиковалось следующее: на самоподготовке в классе кто-либо из ребят, хорошо знавших тему, выходил к доске и разбирал экзаменационные вопросы, а остальные записывали. Нужно сказать, что так действительно запоминалось лучше и, главное, требовало существенно меньше времени. Несколько раз и я выходил к доске. Когда объясняешь слушателям и пытаешься ответить на их вопросы, собственные мозги работают интенсивнее, в итоге сам вникаешь в тему глубже и другие усваивают быстрее. К тому же в подготовке к экзаменам и в сдаче экзаменов у меня уже выработалась определенная собственная система. Я шел сдавать экзамен первым, или в первой тройке, или в первой пятерке, в зависимости от аудитории, но обязательно первым, пока была «светлой» голова, пока нервы не устали от напряжения ожидания и пока преподаватели не «озверели» от наших дурацких ответов.

Но были и ребята, наоборот, сдававшие экзамены последними, при этом рассчитывающие на то, что педагоги устали, вымотались, что, понаставив троек, а то и двоек, выпустили пар и, чтобы быстрее закончить экзамен, не слишком долго бы их мучили.

В день экзамена я не завтракал, поэтому чувствовал себя собранно, как перед спортивными стартом, уверенно и приподнято.

Оставался последний экзамен летней сессии первого курса – «Тактика морской пехоты». Принимали его офицеры с кафедры «Морской пехоты», как мы их тогда называли, «черные полковники», по аналогии с «черными полковниками» греческой хунты. Вообще, офицеры этой кафедры обладали своеобразным чувством юмора. Если курсант произносил слово рожок у автомата, то в ответ звучало поучительное: «Рожок у бычка на головушке, у оружия же – магазин».

Так вот, экзамен начался в 8 часов утра. Как только я вошел и представился, меня сразу же выгнали с экзамена за длинную прическу, сказав: «Пострижетесь и будете допущены к экзамену».

Я вылетел пулей. Туда-сюда! Парикмахерская училища еще закрыта, в роте никого нет, чтобы обрезать мне волосы сзади. В общем – «засада»! Через полчаса, смочив волосы водой и тщательно причесавшись, снова вошел в аудиторию и четко доложил: «Товарищ полковник, ваше замечание устранил!»

«Молодец! Совсем другое дело! Бери билет!»

Сессия закончилась. Впереди была морская практика, а после нее долгожданный и заслуженный летний отпуск.

Моя первая морская практика проходила на Черноморском флоте, на крейсере «Слава», ранее называвшемся «Молотов». Название ему сменили после известных событий с антипартийной группировкой, в которую входил В. Молотов. На флоте шутили: «Вячеслав сменил имя на Славу», намекая на имя Молотова – Вячеслав.

Крейсер – в само это слово вложено могущество. Этот корабль был на море убедительной силой. В длину – 190 метров, в ширину – 18 метров, водоизмещение – более 17 тысяч тонн. Три башни по три ствола 180-мм орудий и экипаж – более 1000 человек.

Поднявшись на его борт, мы тут же погрузились в специфический уклад флотской жизни огромного корабля, с бесконечными приборками – большими и малыми, постоянными построениями и сигналами ревуном и боцманской дудкой. Обедали в кубрике, в котором и жили. Бачковой, ответственный за обед курсант, в назначенное время прибывал к раздаточному окну камбуза, получал бачок с первым, бачок со вторым и чайник компота. Все это приносил в кубрик, где мы на расставленных на время обеда столах ели из алюминиевых мисок алюминиевыми ложками и запивали из алюминиевых кружек компотом.

В годы войны крейсер получил повреждение кормовой части. Вражеская торпеда, сброшенная с самолета, оторвала более 20 метров корпуса. В ходе восстановительного ремонта кораблю приклепали корму от другого крейсера, которая была шире. Стоя у борта и глядя в корму, это расширение было хорошо заметно. Так и проплавал крейсер с чужой кормой до конца своей многолетней службы.

В один из дней начала июля нас вместе с матросами построили в форме первого срока на палубе крейсера вдоль борта. Солнце палило немилосердно. Стояли мы несколько часов. Потом выяснилось, что это было прощание с бывшим командующим флотом, который в годы войны руководил флотом и обороной нашего города. Он был обласкан властью, имел высокое звание Героя, но, как стало известно в послевоенное время, его недальновидные и бездарные приказы привели к огромным потерям во время эвакуации наших войск с полуострова.

В середине июля 1969 года на крейсере «Слава» мы попали в жесточайший летний шторм. Крейсер швыряло как щепку, и все курсанты, за редким исключением, укачались в лежку. Носовая часть крейсера вздымалась над волной, зависала на мгновение и с большой скоростью рушилась вниз. Как раз в момент движения корпуса вниз возникало приторное чувство на дне желудка и казалось, что весь твой организм стремится вывернуться наизнанку и догнать ныряющий вниз корпус крейсера.

Старпом «Славы» дал указание распределить курсантов по отсекам и потребовал докладов о состоянии междудонного пространства крейсера, на предмет наличия течи воды. Приходилось в паузе между волнами стремглав бросаться по вертикальным трапам вниз, протискиваться в узкие лазы попадая в придонное пространство, и в тусклом свете ламп, осматривать влажные, сочащиеся конденсатом, броневые плиты корпуса. Затем бросок обратно вверх и доклад.

Работа была, очевидно, не нужной, но требовала значительного напряжения сил, поэтому качка отошла куда-то на второй план и мы меньше укачивались.

Практика на крейсере шла своим чередом…

В один из дней, когда мне обязательно надо было уволиться, по рейду объявили штормовое предупреждение «Ветер -1», и увольнение с кораблей личному составу и нам, курсантам, запретили. Сама Природа стала у меня на пути!

Что я предпринял, чтобы уволиться, не буду описывать. Но я получил увольнительную на берег и был единственным курсантом на баркасе, который шел с офицерами на Минную стенку, в город. На мне была белая форменка с двумя курсовками, хотя мы формально еще не были второкурсниками, но до окончания практики осталось всего две недели в морской пехоте, и все мы – второкурсники, убеждал и оправдывал я сам себя, пришивая две курсовки на рукав белой голландки. Офицеры на баркасе не обратили на две мои курсовки никакого внимания. У корабельных офицеров совсем другой угол зрения, чем у строевых офицеров «Системы».

Крейсерский баркас, переваливаясь с борта на борт, шел по вспененной воде Северной бухты. С баркаса были хорошо видны причалы Инженерной пристани, Северной пристани, а за ними вдали белели развалины Константиновского равелина.

Оглянувшись, я бросил взгляд назад, в глубину бухты, где виднелось длинное здание нашего училища, расположенное на высоком берегу бухточки с необычным названием – Голландия. Наверное, его дали в память о голландских корабелах или купцах… Кстати, именно поэтому иногда наше училище называют «Голландия», а курсантов – «голландерами».

Баркас повернул и прошел мимо Павловского мыска, качка уменьшилась. Мы шли в Южную бухту к Минной стенке. Минной стенка называлась с дореволюционных времен, когда к ней швартовались миноносцы, а теперь она служила пристанью, куда доставляли увольняющихся на берег матросов с кораблей, стоящих на рейде.

С крейсера мы убыли в полк морской пехоты. Там практика началась с утреннего марш-броска под палящим солнцем по выжженной степи, с полной выкладкой на два километра.

Обратно еле доплелись, и завтрак уже не лез в горло, но надо было продержаться. Зато постреляли мы в морской пехоте сразу на все пять лет вперед. Патронов не считали и не жалели.

В морской пехоте несколько раз отрабатывали метание учебной гранаты и один раз – боевой. …Разрыв, цоканье осколков, сотрясение земли, ощущаемое в окоп, – все это произвело должное впечатление.

Жутковато прошла обкатка нас, молодых и зеленых, танками. До сих пор помню то подсасывающее ощущение внизу живота, когда, сотрясая землю, на тебя, сидящего в окопе, движется, грохоча и жарко дыша дизельным перегаром, махина танка. Окоп сразу стал узким и жалким укрытием. Втягиваешь голову в каске в плечи и сжимаешься весь, стараясь превратиться в «точку». Тело танка закрывает солнечный свет, его тень надвигается неотвратимо и неумолимо, за шиворот летят комья сухой земли, и, кажется, сейчас эта махина сползет в окоп и раздавит тебя, как таракана, даже не заметив.

Незабываемое впечатление!

На этом первый курс заканчивался…

Курсантский фольклор, через десятилетия донес нам стихи курсанта Каспийского училища, написанные в 1948 году и удивительно точно передавшие особенности нашей жизни, жизни курсантов первого курса даже спустя 20 лет после написания стихов.

I курс

Сначала острижены, службой унижены, строгостью выжжены.

И не любящие, вечно стоящие, вечно ходящие, вечно бегущие,

В город хотящие и не идущие.

Вечно голодные, злые, несмелые и благородные и неумелые.

Ничего не изменилось! Надо сказать, что в «Системе» курсантов первого курса называли «без вины виноватые». Как это точно!

В отпуске основное времяпрепровождения – пляж, пляж и еще раз пляж…

У нас, у курсантов, отпуск уже начался, а у моего друга Студента, который учился в медицинском институте в соседнем городе, еще шла учеба. Я приехал к нему в мединститут.

Меня снабдили белым халатом, белой шапочкой, и я, за компанию, поприсутствовал со студентами-медиками на лекции и практических занятиях по гистологии, наблюдая в микроскоп и зарисовывая строение каких-то клеточных структур. Я неплохо рисовал, и мой рисунок быстро разошелся по рукам студентов-медиков как образцовый.

Последним в тот день было занятие в анатомическом театре. Студент потащил меня туда. Я с бодрым видом пошел, но как только в нос ударил запах формалина, каюсь, не смог пересилить отвращение, не смог преодолеть себя и приблизиться к препарированному трупу. Да, медик из меня никудышный…

После занятий побывал в общежитии студентов, вспомнив незабвенные «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова с их общежитием имени Бертольда Шварца, а вечером хорошо посидели, отметив нашу встречу в модном студенческом кафе.

В июле 1969 года наши газеты и телевидение без особых восторгов сообщили, что после нескольких облетов, американские астронавты наконец высадились на Луне. Запомнилась статья в одной из газет, где говорилось, что освоение лунной поверхности дистанционно управляемыми аппаратами дешевле, целесообразнее и правильнее, чем посылка туда человека.

Хотя где-то в глубине души ощущалась горечь: «Жаль, что не наши». Но все равно первое время как-то странно было смотреть на Луну, зная, что по ней ходили люди.

В кинотеатрах нашего приморского города зрители хохотали над приключениями Юрия Никулина и Андрея Миронова в фильме «Бриллиантовая рука». А дурашливая песенка про зайцев «А нам – все равно!..» мгновенно стала популярной в народе. Нашему народу, по-моему, всегда импонировал «пофигизм».

Как водится, побывали в походе на Южном берегу. Добирались правда не пешком, а часть пути проделали в душном, пахнущем бензином, битком набитом людьми, рюкзаками и палатками «львовском» автобусе, с завистью наблюдая за обгонявшими нас сверкающими экспрессами «Икарус-Люкс»…

Во период отпуска время летело незаметно изредка вспоминалась «Система», но как-то в тумане, и к ней пока не тянуло. Но к концу отпуска «Система» все чаще стала вспоминаться.

В отпуске перспектива снова оказаться за партами не особенно радовала, но то, что мы уже курсанты второго курса, а значит, не самые младшие, было приятно сознавать.

Наконец пролетел первый летний отпуск, и я возвратился в «Систему». Чертовски приятно оказалось встретиться с товарищами, окунуться в ротную атмосферу, поделиться друг с другом впечатлениями об отпуске.

Вот и сентябрь 1969 года. Мы перешли на второй курс… Как-то незаметно и быстро мы вошли в обычную колею жизни и учебы в «Системе», но некоторые перемены оказались заметны в нас самих – мы стали относиться ко многому более сознательно, что ли.

На втором курсе появилось много новых учебных дисциплин, а вместе с ними и новых преподавателей. Так, «теоретическую механику» – один из очень сложных и трудных предметов – читала молодая интересная женщина, лет тридцати. Запах ее духов «Пани Валевска», тягучий, завораживающий, кружил и дурманил курсантские головы. На ее лекциях галерка пустовала, все стремились на первые столы, чтобы быть ближе. Не знаю, как это сказывалось на успеваемости по предмету, но преподавательницу обожали все…

Мы занимались в лаборатории и учебных кабинетах кафедры «Теории механизмов и машин», в лаборатории электротехники, в лаборатории электронно-вычислительной техники.

Несмотря на сложную учебную программу, именно тогда я запоем читал морские произведения Сергея Колбасьева, бывшего гардемарина, служившего в Рабоче-Крестьянском Красном флоте, книги которого были запрещены еще в тридцатые годы.

В «Системе» книги Колбасьева передавались из рук в руки. Ко мне его книга попала, когда я стоял рассыльным дежурного по училищу. Дали почитать на одну ночь. Это была повесть «Арсен Люпен». Я проглотил ее, читая запоем, не таясь, а когда дежурный по училищу капитан 1-го ранга увидел ее у меня в руках, то только улыбнулся и отослал меня из рубки дежурного, с глаз долой. Потом пошли «Капитальный ремонт» Леонида Соболева, «Синее и белое» Лавренева…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.