Читать «Не будите спящего героя» — Сергей Алферов онлайн
Страница 2 из 3
– Знаешь, что? – начал он. – Деревня далеко – это ты верно подметил. Староста наказал тебя слушаться, но он там же остался. И мужиков, что за тебя вступились, рядом нет. Смекаешь, или растолковать?
Горчак отвлёкся от чистки картошки, взглянул на Молнезара и ничего не ответил.
Когда Милена с Дубыней принесли хвороста, уже было готово и место для костра, и рогатки с жердью, и котёл с водой. Пока готовилась еда, парни уселись в отдалении и принялись перешёптываться. Горчак, чтобы не слышать и не видеть их, пошёл прогуляться.
В лес пробиралась осень. Хотя деревья были ещё зелеными, то здесь, то там мелькала желтизна, делая лес похожим на молодящуюся женщину, прячущую под белилами и румяной настоящий возраст. Трава была уже не сочной, а безвольной и мягкой. Земля, уставшая растить зелень, сердито пылила. Птицы не пели, а редко и отрывисто цвиркали, словно переругиваясь друг с другом. Ветер налетал злой и колючий, он без труда перебивал солнечное тепло: вроде и солнце светило, но тёплую одежду сбрасывать не хотелось.
Дойдя до заболоченного озера, на берегу которого когда-то стояла деревня Старый Затон, сожжённая ещё при позапрошлом князе, Горчак повернул обратно.
Его встретили не слишком приветливо. Милена, настороженно поглядывая то на парней, то на Горчака, разливала черпаком похлёбку. Молнезар поначалу помалкивал, но потом, отставив миску, сказал:
– Мы вот что решили: дальше идём одни, без тебя.
Горчак старательно подул на ложку супа, хлебнул, причмокнул:
– Хорош супец! Чего лепечешь? Одни идёте? Дык, скатертью дорога, как говорится.
– Ты не понял, Злыдень, – продолжал Молнезар. – Теперь мы – посланники деревни Затон, а ты – просто-напросто бродяга безродный, так ведь оно, по правде, и есть. Так что грамоту, которую ты от старосты получил, отдашь нам. На том и распрощаемся.
В мёртвой тишине слышен был только стук липовой ложки по миске Горчака.
– Ну? – не выдержал Молнезар. – Отдашь?
Горчак молча вынул из-за пазухи пергамент и протянул парню:
– Чего ж не отдать? Держи.
Молнезар опешил – не ожидал, что наёмник так быстро сдастся. Он развернул грамоту, потоптался на первой строчке и сунул Корсу.
– Посмотришь после, там по-учёному что-то написано, – сказал Молнезар, силясь, чтобы голос звучал твердо и независимо. – Ну, идём, что ли?
Милена грохнула оземь котлом. Остатки супа расплескались по траве.
– Ты что, олух, белены объелся?! – крикнула она. – Ты в своем уме? Кем ты себя возомнил? Ты же от деревни дальше Дальних Полей не отходил, богатырь!
– Не лотоши, девка, – пробасил Дубыня.
– Сам молчи, чудище кудлатое! Идите, куда хотите! Может, сгинете, вместе с грамотой этой. А я не дура, чтоб за вами тащиться! – Она кивнула в сторону Молнезара. – Уж смекаю, куда он вас заведёт!
– Заглохни, Раздевоня! – встрял Корс. – Тебя не спросились!
– Ого! Хвост собачий заблеял! Грамотей в кафтанчике! Попёнок отощалый! Ты былины свои из башки вытряхни сначала, балда, а потом рот разевай!
Горчак усмехался, не спеша орудуя ложкой.
– Глядите-ка, собрались, – продолжала раскрасневшаяся Милена. – Один сам на себя никак не налюбуется, другой – тугодум, третий – поддувало. Богатыри, курам на смех, лешаку на завтрак!
– Язык свой попридержи, Чудачка! – зашипел Молнезар. – Не в своё дело не лезь! Твоя забота – кашеварить да штопать.
Милена стиснула пальцы на рукояти подаренного отцом кинжала, зыркнула глазищами.
– А ты выйди против меня, вояка стеношный. И поглядим, кто хват, а кто – помоев ушат. Ну?
Горчак облизал ложку, впихнул её за голенище, не спеша поднялся. Он обошёл Милену и встал перед ней.
– Ты… как там тебя кличут? Молнезар, что ли? Главное, сочинить не забудь, как со старостой объясняться будешь. Я грамоту тебе отдал, делать мне с вами, выходит, больше нечего, так что тотчас же вернусь в Затон, и девку с собой, пожалуй, заберу. Староста спрашивать станет, а я врать не буду. Как думаешь, он сильно радый будет? По головке тебя погладит?
Видя, как Молнезар застыл с разинутым ртом, Горчак покачал головой.
– Планов коварных понапридумывали, да всё вытекло через дырки в башках.
– Тогда так! – сказал Молнезар. – Грамота у меня будет всё равно. И вместе пойдём. Только поведу я, понял?
Милена фыркнула.
– За чем дело стало? – ответил Горчак. – Я ж разве в вожаки набиваюсь?
Он разметал костёр, швырнул в кусты рогатюльки и выпрямился, сжимая в руке крепкую жердь.
– Только совет послушай: не лезь указывать, воеводствуй втихомолку. Я в деревне слово дал вас живыми вернуть. И верну.
Молнезар невольно отшатнулся, когда наёмник быстро, как бы пританцовывая, шагнул к нему, очутившись близко, глаза-в глаза.
– Вот думаю, чего тянуть? – шепнул он. – С ногой поломанной ты один назад не дойдёшь, хлопцам твоим придётся тебя волочь. Вот и вернётесь все живыми, и я слово сдержу. Ну, как?
Они долго молчали. Потом Молнезар отвёл глаза. Горчак кивнул, отбросил жердь, подхватил пустой котелок и пошёл к ручью, насвистывая.
На половине пути его догнала Милена.
– Постой… Горчак… – зашептала она, задыхаясь от быстрого бега. – Я услышала… берегись, в общем… я думаю, они хотят тебя… того…
– Чего «того»? – спросил Горчак.
– Отделаться они от тебя хотят, вот что! Молнезар – он злопамятный жутко. Он ещё за ту драку не поквитался.
Горчак повернулся, оглядел её с ног до головы.
– Ты бы лучше о себе думала и меньше языком трепала. Больно он у тебя скорый, аж голова следом не поспевает.
– Говорю, как есть. Дурням этим поддакивать не буду!
– А ты попробуй. Как по мне, что они, что ты – попутчики так себе. Вот, чем за ножичек хвататься дело – не по делу, лучше покумекай, к какому берегу прибиться.
Милена остановилась. От обиды она не могла выдавить ни слова, а когда дар речи вернулся, Горчак уже скрылся в кустах.
Глава третья
На следующий привал остановились только вечером.
Чтобы обогнать шустрые осенние сумерки, Горчак начал готовиться к ночёвке загодя. К темноте он сложил из жердей навес, забросал его лапником и выстлал лежанку пушистыми еловыми ветками. Милена развела костёр и взялась за стряпню. Троица Молнезара, с горем пополам соорудив кособокий общий шалаш, расселась у огня. Никто не разговаривал, друг на друга не кидались – и то хорошо.
Темнеющий бор нагонял тревогу. Как назло, затих ветер, и стал слышен шум леса во всём многообразии: треск веток, стрекотанье и уханье, неясный скрежет и вовсе необъяснимые визги, завывания и стоны. Солнце, утонув за деревьями, будто уносило с собой остатки прошлой, спокойной жизни – вместе с ним исчезал Затон, размеренность и беззаботность.
Увидев, что троица укладывается спать, Горчак окликнул Молнезара:
– Эй, воевода, а охрану на ночь ставить не надо?
Молнезар, пробурчав что-то вроде: «У тебя не спросился!» – пихнул Корса:
– Ты первый карауль, потом Дубыню разбудишь.
Корс покорно выкарабкался из-под одеяла, подхватил копьё и поплёлся к костру. Он долго устраивался на пне, заворачивался в плащ и вертел, так и эдак, копье.
– К огню спиной сидеть надо, если сторожить собрался, – сказала ему Милена, пряча котелок в мешок.
Упаковав вещи, она растерянно оглянулась: пока готовила ужин, лежанку устроить не успела.
– Иди сюда, – позвал её Горчак. – Места хватит.
– С чего это вдруг? Какой комар укусил?
– Язвить будешь?
– Раздумала уже.
Она разостлала одеяло поверх лапника.
– Меч между нами класть? – спросила она.
– Это где ты рыцарских обычаев набралась? – удивился Горчак.
– Где надо, там и набралась.
Наемник внимательно посмотрел на неё, Милена смутилась.
– Я из Полесья, вообще-то, – сказала она, чуть погодя. – Мой отец егерем был у полесинского шляхтича, Богдана из Бразды, а я при дворе родилась. В платьице с кружевами ходила, всё училась бисером вышивать…
– Несладко жилось, что ли? Каким ветром тебя в Затон-то занесло?
– Когда Фольверк с Полесьем союз заключил, и Яна Худого королём начали звать, наш шляхтич тотчас в немилость попал – не ладили они с Яном этим издавна. В народе болтали, они невесту когда-то не поделили, бороды по молодости друг дружке повыдирали. Ян пошёл на Богдана с войском. Повоевали они, правда недолго: за Яном уже немтыри – так у нас фольверкцев называют – стояли, их Светлый Орден за него бился, а Бразда только полсотни всадников могла выставить. Словом, Богдана схватили, железом пытали, а потом сожгли. Страсть как нравилось им людей сжигать, Светлым этим. А потом понаехали в Бразды немтырские попы, принялись церкви перелицовывать. Дескать, наше солнце с семью лучами, а они говорили, что правильно – чтоб пять было, так их Собор решил. Народ воспротивился, ну они – опять жечь.
Милена помолчала немного. Трещал костёр, к небу летели искры.
– Мамка моя знахаркой была. Травы ведала, лечила светлым словом. Оказалось, скверно это. У попов аж глаза блестели и руки тряслись, когда они мамку волокли на судилище. Я слыхала, когда её жгли, народу собралось – тьма-тьмущая. Мне-то всего восемь годков было, одна я туда не дошла бы, да и отца бросить не могла. Он в горячке валялся – крепко ему досталось, когда он мамку у стражи отбить хотел. Он оклемался, хоть никто не верил. И хорошо, что не верили, ведь его тоже сжечь должны были, а тут решили – сам помрёт. Но снадобья мамкины помогли, да и я, хоть малявка была, но чему-то от неё научиться успела. А, как отец на ноги встал, мы в лес ушли. Платьица мои и шитьё – все дома осталось… Слыхал, наверное, про Тараса Злохотника? Это моего отца так стали называть, очень уж он вредил новым хозяевам. Худой Ян за его голову тоже полкоролевства и дочку обещал. Да куда там! Для отца лес родным был, под ним к тому времени уж две сотни лучников ходило. Четыре года мы в лесу жили. А потом война началась, уже с вами.
– Дальше я знаю, – сказал Горчак. – Наш князь Ладомир даже гонца в лес посылал, хотел задружиться с злохотниковыми лучниками. Только получил отказ, а потом Злохотник и вовсе пропал. Слухи ходили, убили его.
– Постарел он, да и я подросла. Вот он на Север и подался. Награду за его голову уже никто не даёт, можно пожить спокойно.
– Пока он просто Тарас – да, но ты бы про Злохотника поменьше трепалась с кем ни попадя: Ян Худой жив до сих пор. И ножик, что папаша тебе отдал, убрала бы подальше, больно приметное клеймо на рукоятке.
Милена невольно накрыла ладонью вытесненный на навершии кинжала знак – натянутый лук с наложенными семью стрелами.
– С кем ни попадя?
– С наёмниками, к примеру. Говорят, они за золото мать родную продадут.
Милена неуверенно улыбнулась.
– Так что с мечом-то? Класть?
– А как же! – сказал Горчак и отвернулся.
Корс, назначенный стражем, уже вовсю клевал носом, тыкаясь лбом в древко. Горчак, невольно затаив дыхание, следил, как копьё кренится, выскальзывает из слабеющих пальцев. В конце концов, оно выпало. Наконечник зацепил поставленные рядком пустые миски. От грохота Корс вскочил, заметался, и чуть не завалился в костёр. Из шалаша Молнезара донеслась ругань, Горчак покачал головой.
– Остолоп… – проворчала Милена, переворачиваясь на другой бок.
Когда из чащи, опасливо раздвинув ветки, выбралась тёмная вытянутая фигура, Корс уже дрыхнул. Теперь он намертво вцепился в древко обеими руками.
«Скверно, сквернее некуда, – подумал Горчак, нащупывая меч.
***
– Только от деревни отошли – и уже леший нагрянул».
Длинная фигура изо мха, веток и листьев, похожая на плетёную куклу, подобралась к Корсу. Костёр не отпугивал лесного жителя, едва-едва освещая ссутулившегося парня. Леший осторожно коснулся копья, остерегаясь притрагиваться к железному наконечнику, потом ухватился покрепче и потянул. Корс, не просыпаясь, мягко завалился на бок и захрапел.
– Эй ты, холуй деревянный! – негромко позвал Горчак, вставая с обнажённым мечом в руке. – Какого херувима сюда припёрся, а? А ну-ка нагрёбывай отсюда, пока дрозда не получил!
Как известно, лешие ненавидят матерную брань, но у каждого эта ненависть проявляется по-своему: некоторые, тут же, с воплями убегают, другие, наоборот, замирают в ужасе, третьи могут в ярости броситься на обидчика. Этот не сделал ничего похожего. Он выпрямился и посмотрел на Горчака блестящими зелёными глазищами.
– Ты пошто так рассобачился, высокоуважаемый? – проскрипел он.
– Так ты не леший? – проговорил наёмник, не опуская меч.
Лесной житель помотал длинным крючковатым носом.
– Какой-такой леший? Я – Дубец, обитаю туточки. Преднамеревался знакомство завести. Уныло ведь в лесу и безотрадно. Ребятки мои давным-давно мне наскучили, дремучие они, тёмные, книжным учением обойдённые. Да вот они, к слову! Эй, Коцел! Лепко! Рутын! Пойдите-ка сюда!
Они бесшумно вышли из темноты. Если дубец походил на дерево, с руками – ветками и ногами-корнями, обросшее мхом и листьями, то эти трое, обряженные в тряпки с чужого плеча, выглядели обыкновенными оборванцами, голью перекатной.
Один – чернокожий и худой, как жердь, с торчащими рёбрами над впалым животом, уродливыми опухшими суставами, разлохмаченной седой шевелюрой и бородой до пояса, опирался на кривой костыль. От человека его отличали разве что чернота да совиные глаза. У второго половина лица, от подбородка до глаз, была замотана грязной тряпкой, он тряс длиннющими лапами, словно в лихорадке. Третий, выше всех на голову, сутулый и широкий, как будто вырубленный из скалы, но такой же измождённый, как и остальные, стоял позади, со свежесломанным деревцем в руках.
Лешак, идолище, жыж и волот. Чудная компания. Если лешаков и идолищ, живущих в лесу испокон веков, Горчак встречал и раньше, то с жыжами и волотами был знаком только по рассказам и старинным легендам. И те, и другие, обитали в горах, только волоты, по преданию, вышли из камня, а жыжи – из огненной лавы. Давным-давно у жыжей и великанов-волотов были свои города, они слыли непревзойдёнными кузнецами и даже торговали с людьми. За оружие, украшенное их старинным клеймом, перекрещенными молотами поверх пламени, не жалели денег.
– Ну, и что дальше? Знакомиться пришли? Знакомьтесь на здоровье, – произнёс Горчак, поигрывая мечом.
Дубец покосился на опасную железку, переступил с ноги на ногу и улыбнулся корявым щербатым ртом.
– Ты б это… Чинжальчик свой убрал бы… Что ж так гостей привечать-то?
– Убрать? Ладно.
Он рассёк мечом воздух и вонзил его в землю.
– Ещё что? Может ноги связать?
– Зачем же так? – обиделся Дубец. – Не желаешь вести беседу? Так и скажи. Пойдём мы тогда, нам перебранки ни к чему. Правда, ребятня?
«Ребятня» закивала и загудела, соглашаясь. Они развернулись, собравшись уходить, и Милена, которая уже стояла за спиной Горчака, тихонько выдохнула.
Тут всё и началось. Жыж, с полыхнувшими алым глазами, скакнул к мечу – его, огневика, железо нисколько не пугало. Прыжок был быстр, но Горчак успел: выдернув клинок, он со всего размаху хватанул навершием по уху жыжу. Тот рухнул мордой в костёр, но тут же подхватился. Тряпки, обмотанные вокруг головы, загорелись, и он скинул их, обнажив изуродованное свежей раной лицо.
Идолище и волот заревели, каждый на свой лад, и ринулись в бой. Дубец навалился на Корса, оседлал его и оплел руками-ветвями горло.
Наемник отступил влево, оставив волота за спиной идолища, и размашисто рубанул, остриё меча располосовало худую смуглую грудь глубоко, до рёбер. Волота он ударил хитро, снизу вверх, но великан защитился дубиной, и клинок, наполовину разрубив свежую древесину, намертво в ней увяз. Волот торжествующе гукнул, выламывая меч из руки Горчака и замер. Глаза его расширились: он заметил на клинке наёмника знакомое клеймо.
Гулко брякнула тетива, выпущенная почти в упор стрела разрезала воздух и навылет прошибла шею великана. Волот выпучил глаза и захрипел, Горчак тут же саданул ему плечом в живот и великан, зацепившись ногой за катающееся по земле идолище, повалился навзничь, выпустив деревце с застрявшим в нём мечом.
Жыж, видя, что числом уже не взять, раздумывал, не вернуться ли ему в свою чащобу, а наёмник, не мешкая, подхватил баклагу с водой и плеснул прямо в зубастую пасть огневика. Завоняло и зашипело, жыж заорал так, что раззадорил сам себя. Одним прыжком, как гигантский кузнечик, он доскочил до Горчака и схватил его раскалёнными ладонями. Задымилась одежда. Горчак ударил жыжа лбом в подбородок, свалив его на землю, и добавил сапогом по зубам. Пока огневик отлеживался, наёмник вырвал меч из дерева и кинулся к Дубцу. Лешак сразу сообразил, что к чему, бросил полузадушенного Корса и метнулся в чащу. Жыж, согнувшись в три погибели и злобно шипя, поковылял следом. За ними, держась друг за дружку, охая и скуля, потащились идолище и волот.
Горчак стоял, сгорбившись и рисуя остриём меча круги. Милена отбросила лук и подбежала к Корсу.
Горемычный попович одной рукой массировал горло, а второй утирал ливом льющиеся слёзы. Горчак медленно обернулся к шалашу, откуда на него смотрели две пары растерянных и испуганных глаз. Молнезар пришёл в себя первым. Он покряхтел, вставая, и протёр глаза:
– Чего шумите? Спать не даёте. Лаялись, что ли?
Дубыня, не выдержав взгляда Горчака, зачем-то закопошился в дорожном мешке.
Усмехнувшись, наёмник сунул меч в ножны и, буркнув Корсу: «Иди спать, страж», уселся возле костра. Сон пропал. Подбросив в огонь ветку, он послушал, как укладывается натерпевшийся страху Корс, как его о чём-то спрашивает Молнезар, как глухо бубнит Дубыня.
«Скверно, – подумал Горчак. – А ведь только от деревни отошли».
Затон после войны стал тихим местом. Лешаки здесь не озорничали, идолища сидели мирно в своих чащобах. Только лютая нужда могла заставить их сбиться в банду и нападать на людей.
Парни построили шалаш недалеко от костра, Горчак слышал, как они переговаривались шёпотом, но слов разобрать не мог. Впрочем, он знал, о чём они говорят. Корс, потирая горло и откашливаясь, в бесчисленный раз описывает яростный взгляд лешака, сучковатые прутья-пальцы, нечеловеческую силу. Знал Горчак и то, о чём они думали. Что они – простые деревенские парни, и призвание их – копаться в огороде, пасти коров и рыбачить на Вонюльке, но никак не шастать по ночным дорогам, по страшным тёмным чащобам, где не постучишь в любую хату и не попросишь водицы, не ляжешь беззаботно спать в стогу посреди поля. Не ударишь мечом по глиняному горшку или соломенному чучелу, потому что на дороге любое чучело ударит в ответ. Горчак знал, что завтра троица будет молчать, виновато глядеть искоса, и каждый из них будет лелеять мысль о возвращении, хотя никто не выскажет её вслух.
– Они могут вернуться, – заметила Милена, подсаживаясь.
– Не вернутся. Увидели, что у нас железо имеется. Лешак и идолище железо на дух не переносят.
– А великан этот? Его тоже твой меч сильно напугал.
– Не напугал, – ответил Горчак. – Он клеймо увидел. Этот меч – их, волотова работа. Для них сейчас каждое такое клеймо – ножом по сердцу. Напоминание о былых временах, когда они ещё были гордым народом, а не бродягами.
– Что же с ними случилось?
– Люди случились, – сказал, пожимая плечами, наёмник. – Больно богаты были волоты. Золото, камни драгоценные, железо… Разве можно было это стерпеть?
– Их перебили?
– Сами извелись. Драть стали князья с них три шкуры, торговля – дело хитрое. Волоты за зерно равную часть золота отдавали, а на равнину, где б они сами сеять могли, их не пускали. Ну, и войны были, конечно. Великаны в строю биться не хотели, луки презирали, шлемов и щитов не носили. Против волота, раз-на-раз, ни один богатырь не выстоял бы, зато десяток копейщиков или стрелков справлялся. Словом, бросили волоты свои шахты: кто в пещерах схоронился, кто подался на равнины и в леса. Правда, нигде им жизни не было, потому и народа скоро не осталось. Только одиночки: бродяги, перекати-поле. Жыжам ещё хуже пришлось, им же вовсе на равнины нельзя было уходить, воды боятся. Она им – как для нас огонь. Но, вишь, приспособились.
– Разбойниками стали?
– В лесу, таком, как этот, много не наразбойничаешь. Эти, видать, оголодали сильно, вот и полезли к нам.
Горчак посмотрел в чернеющую чащу.
– Надо бы им еды оставить.
– Нелюдям? – ахнула Милена. – Людоедам?
– Нелюдям тоже жить надо. Зима скоро, а вам припасов надавали с лишком. Ну, а для людоедов придётся одного из вас тут к дереву привязать, давай-ка жребий бросим!
Девушка не улыбнулась.
– С чего это ты такой добродетельный стал? В деревне – Злыдень, а тут…
– А с людьми по-другому нельзя, – перебил её Горчак. – Люди – они добра не помнят. А вот нелюди – другое дело.
Милена посмотрела на наёмника искоса.
– Горчак… я всё спросить хотела… Зачем ты Молнезару грамоту отдал?
Наёмник подобрал ветку и принялся строгать её ножом.
– А какой от неё прок?
– Ну, не зря же ты гонял деревенских к посаднику!
– Не мне грамота эта нужна была, а старосте! Это он теперь думает, что облапошил меня, ведь не зря они в переглядки с кузнецом играли – видать хитрость какую замыслили. Вот и получилось, что я, вроде как, на хитрость их купился. Он меня в путь снаряжал, деньжат отсыпал порядочно, напутствовал по-отечески. Не думаю, что по-другому удалось бы у него хоть часть собственного золотишка обратно забрать, больно уж хваток этот Венд.
– Так ты ради этого всё и затеял? Только чтоб золото получить?
– Ну, а ты как думала? Что я вправду в сказочки эти поверил, про полкняжества и невесту?
– Может и думала! – буркнула Милена. – А у тебя одно только золото…
Она встала и пошла к лежанке, по пути пнув гнилое бревно.
– Тетиву с лука сними на ночь, ослабнет, – сказал ей вдогон Горчак.
– Сама знаю!
Глава четвертая
Милена шла впереди, прощупывая длинной жердью дорогу. Обойти стороной Рямы, болото, кляксой лежащее в самой середине леса, не получалось. Горчаку дорога через топи была не по душе, но он понимал, что окружной путь совсем не легче и не безопаснее, и потому пришлось ему, скрепя сердце, довериться охотниковой дочке. Сам наёмник двигался последним, посматривая по сторонам, в тыл, и на маячившие впереди одинаково унылые спины парней.
Неприятная встреча с лесными жителями на первой же ночёвке пригасила богатырский пыл троицы, и Горчак этому только порадовался. Разговоров о том, кому вести их дальше, уже не заводили. Указания Милены парни выслушали почтительно, без пренебрежительных ухмылок. Словно извиняясь за ночное происшествие, они старались все исполнять споро и без лишней болтовни. Проваливаясь порой по колено в грязную жижу, протирая лицо от налипающей паутины или сбрасывая с одежды мясистого болотного клопа, они, если и роптали, то вполголоса, и послушно притихали, когда Милена, оборачиваясь, шикала на них.
На небе с утра не было ни единого облачка, но тут, в Рямах, висел вечный туман, сизый с зеленцой. Пахло гнилью и зябкой сыростью, как в весеннем погребе. На смену пышным, хотя и тронутым осенними красками, лесным деревьям, пришли голые корявые стволы, изуродованные смрадным болотным дыханием.
– Далеко ещё? – донёсся до Горчака жалобный возглас Корса.
Милена что-то ответила, грубо и коротко, что именно – наёмник не расслышал. Голоса пробивались сквозь пелену тумана неохотно. К обычному лесному шуму тут добавились совсем уж необъяснимые звуки. Несколько раз Горчак останавливался, прислушиваясь: ему чудились то шум битвы, то колокольный звон, то голоса, зовущие и отзывающиеся. Мерещился далёкий смех, тоскливое пение, утиное кряканье и коровье мычание. Раз или два сквозь прорехи в тумане на миг проглядывали странные пугающие картины. Гнилое дерево превращалось в скользкий чешуйчатый хвост, кочка – в застывшего с раскрытой пастью водовика, куст – в растопырившую когтистые лапы кикимору.
– Эй, куда? – заорал Молнезар.
Дубыню, провалившегося в мутную воду по пояс, ухватили под руки оба его сотоварища.
– Ты куда это сиганул? – спросил Корс.
– Там девка была. Вроде как тонула, —смущённо протянул Дубыня.
Милена повернулась к ним, бледная и суровая.
– Нечего по сторонам глазеть. Меньше про девок думайте. Смотрите прямо – целее будете.
– Но там же…
– Морок. Или болотница.
– Болотница? – переспросил Корс, озираясь.
– Русалка болотная, – пояснила девушка. – Скучно им тут, вот они и выглядывают. Чай, не каждый день по Рямам люди ходят. Напасть они не нападут, но в трясину заманить могут.
– Тут, окромя этих болотниц, много кто обитает, да?
– А как же! Шуликуны крюкорукие живут, оржавиники, кикиморы, вировники, багники, ну и болотники обычные. Но вам про них знать не надо. Днём они спят, а к ночи мы уже из болота выберемся. Если же не выберемся…
Милена замолчала, пристально посмотрела на парней, и вдруг захохотала.
– Ох, видели б вы себя со стороны! Что, в штаны наложили? Ну, удальцы! Смельчаки-хваты, косая сажень! Шучу я. Нет тут никого, выдумала я всё. Мерещится вам со страху что ни попадя.
Парни неуверенно заулыбались, а Милена, бросив взгляд на Горчака, перехватила поудобнее шест и пошла вперёд.
Наёмник не спешил идти за остальными. В грязи, совсем рядом с тропой, он разглядел свежий крупный трёхпалый след. У красавиц болотниц есть только один недостаток – их ступни, похожие на гусиные лапы. Осторожно ступая на кочки, он отошёл в сторону, стараясь заглянуть за туман, где Дубыне почудилась девка. Трясина волновалась и булькала, шевелились уродливые мясистые стебли хвоща, но ничего похожего на бледную болотницу высмотреть не удалось. Горчак, само собой, не сильно на это надеялся. Нутром он чуял на себе внимательные взгляды местных обитателей. Пока они осторожничали, выжидали.
Милена уверяла, что знает короткую и безопасную дорогу, и в Рямах они надолго не задержатся, но, по прикидкам Горчака, солнце уже перевалило за полдень, а конца-края хлюпающей сырости видно не было. Наоборот, туман всё уплотнялся, словно они попали в большущее тухлое облако, и казалось, что скоро придётся прорубать в нём дорогу топором.
О Рямах ходило много разных слухов. Все, как на подбор, были жутенькие. Говаривали, что появилось это болото на месте древнего могильника давно сгинувшего народа змеелюдов, которые жили долго, умирали редко, но тела их, разложившись, источали яд, превращающий в гиблые топи любое место. Где-то в глубине болота, кишащей чудищами и опасным зверьём, по словам тех же сплетников, сохранились гробницы с диковинными вещами, напитанными змеелюдским волшебством. Смельчаки порой совались туда, и некоторым даже посчастливилось вернуться обратно. Горчак знавал одного такого, уверявшего, что нашёл в каменной треугольной башне посреди Рям янтарный змеиный глаз, дарующий неуязвимость в бою. Куда делся талисман, когда его хозяина потоптала на Чёрной Речке немецкая конница, наёмник не ведал.
Вопль из туманной гущи донёсся как раз когда Горчак шагнул мимо кочки и по колено провалился в чёрную жижу, щедро хлебнув её сапогом. Идущий перед ним Молнезар замер на месте, и, когда наёмник выбрался и поспешил на крик, пришлось отпихивать ковалёва сына с пути. Даже несмотря на то, что болото коверкало звуки почти до неузнаваемости, Горчак разобрал голосину Дубыни.
– Вот же, глядите! – кричал здоровяк, шаря по спутникам дикими глазами. – Болотник! В тине весь, с бородищей!
Они с Корсом прижались друг к дружке – Дубыня горланил, тыча пальцем в заросли корявого болотного кустарника, а Попович, наоборот, занемел со страху и стоял, выпучив зенки и вцепившись трясущимися руками в копьё. Милена с Горчаком подоспели одновременно. Девушка отбросила жердь и выхватила лук.
– Ты ж говорила: нету тут никого! – стуча зубами, пискнул Корс.
– Да замолкни ты! – сердито обронила Милена, накладывая стрелу на тетиву, и сказала в туман: – Покажись, кто там есть?
– Не стреляй! – ответили ей. Кусты зашевелились, высунулась черная бородатая морда. – Не болотник я!
Милена опустила лук.
Чумазый, с ног до головы покрытый тиной человек неуклюже выдрался из кустарника, пошлёпал по грязи. Одежда его, казалось, пошита была из мха, ряски и кусков грязи.
– Не болотник, ясное дело, – сказал Горчак. – А кто тогда?
– Симеоном меня звать, – ответил человек, опасливо поглядывая на Милену. – Убрала б ты стрелу, девица. Чай, вы не разбойники, на путника-то нападать?
– Мы-то – нет. А ты?
Симеон переступил босыми ногами, почесал бороду.
– Какой из меня разбойник? Отшельник я, хижина моя тут рядом.
Оживший Корс хмыкнул.
– В болоте живешь?
– Живу, – горестно произнёс заморыш, дважды кивнув.
– А прячешься зачем? Следишь из кустов?
– Дык боязно! Идёте, с оружьем… кто ж знает, что у вас на уме?
– Так почему не сбежал, раз тебе боязно? – вмешался Горчак.
Отшельник вздохнул тяжко, выжимая подол рубахи.
– Людей не видел давно. Почитай, два десятка лет. Тут же не ходит никто.
– Как не ходят? Разве это не тропа?
Симеон хихикнул.
– Какая ещё тропа? Тропа там, на закат, а вы в самую топь бредёте. Тут, кроме меня да нечисти всякой, никого и не бывает.
Зардевшаяся девушка шагнула вперёд.
– Врёшь, старый пень! Я ходила тут с отцом!
– Запамятовала, значит, – нисколько не обидевшись, ответил отшельник. – В таком туманище не грех заблудиться. Я это болото знаю, истоптал его вдоль и поперёк. Хотите, правильную дорогу покажу, выведу вас к тропе?
Милена фыркнула и отвернулась.