Читать «Киев – наш город» — Сергей Олегович Страхов онлайн
Страница 3 из 6
Мария выводит Лизу в коридор, сажает на единственный стул.
– Посиди доченька здесь, я скоро.
Мария возвращается в кабинет.
– В общем так, Василенко Оксана. Ты всё знаешь. Будешь работать медсестрой в медчасти. Жить будешь по соседству с Янисом Круминьшем. Он одиноко живет. Уболтаешь соседа, что его осмотреть нужно. Остальное ты всё знаешь, – резко, как рубит шашкой во время Гражданской, чеканит слова Борис Борисыч.
А как иначе? С врагами народа так и нужно.
Конечно Марии не сотавило труда окрутить Яниса. Такая любого бы окрутила. К тому же, уже и не о себе думает Мария. Дочь спасать нужно. Через год Янис сам явился к Борис Борисычу.
– Борис Борисыч. Мне освобождаться пора. Но можно я еще посижу?
Борис Борисыч притворно округляет глаза.
– Ты что, Янис, на радостях с ума сошел?
– Борис Борисыч, тебе, как на духу. Приглянулась мне наша медсестричка. Хотим расписаться с ней и мне дождаться её освобождения.
Борис Борисыч сразу становится серьезным.
– Ах вот оно что. Что тебе сказать… Ты, Янис, мужик серьезный. Я тебя уважаю. Подсоблю с этим. Распишитесь в соседнем поселке. Ну… сам понимаешь.
– Ну, ты что, Борис Борисыч, за мною не заржавеет.
– И вот еще что. Может, ей пока фамилию сменить? На всякий пожарный. И, вообще, если с тобой, то нечего ей здесь долго сидеть. Я всё сделаю.
Такой трогательной заботой о себе и своей избраннице Марии Борис Борисыч довел Яниса до слез. Мария вытянула свой счастливый лотерейный билет: спасла дочь. О себе Мария уже давно не беспокоилась. Так уж случилось. Что ж теперь… Отбыв свой срок, супружеская пара отправилась в Ригу.
Янис хоть и был с виду добряк, но дело свое знал туго. Деньги свои, не в таком, конечно, количестве, как они у него были, но сохранил. Сестра, жена бывшего латышского стрелка, помогла. А что делать? Выживать то нужно.
Большая комната. Хорошая старинная мебель. Посреди комнаты стоит Янис Круминьш – строгая внешность, далеко не добряк. Рядом стоит Мария и держит за руку Лизу. Янис и Мария – в фуфайках. Напротив них стоит двадцатилетний Юрис Круминьш и бросается в объятия Яниса Круминьша.
– Ну все, все. Как умерла сестра? – Отстраняет Янис Юриса.
– Инфаркт. Она всё сохранила, всё сохранила… Но я не знаю где.
– Я знаю, – Янис суров.
Янис Круминьш оборачивается, показывает ладонью на Марию.
– Знакомься. Моя жена, Фёкла Круминьш. Конечно, её здесь так называть никто не будет. Мне нравится имя Мария. Теперь она в этом доме хозяйка. Её слово – как моё. А это наша дочь Лиза. Запомнил? Поехали к сестре на кладбище.
Потихоньку жизнь наладилась. Да если бы и не наладилась, то сравнивать с тем кошмаром, в котором все эти года пребывала Мария, невозможно. Мария не борзела, но поставила себя строго. Янис следил за тем, чтобы его племянничек Юрис даже ненароком не обидел его девочек, как он называл Марию с Лизой.
Здесь бы и зажить, забыв все невзгоды, но годы ужасных скитаний по лагерям и бремя общения с плохими людьми не прошли даром. Мария упросила ювелира, но уже, как и положено в Советском Союзе, – полуподпольного, использовать связи и деньги и разыскать в Польше Тамару.
Рига, все-таки, не Киев – рядом с Польшей, когда-то одной страной были. Янис отправил племянника тот встретился с давнишим компаньоном Яниса ювелиром Лешеком и поиски начались. Дело осложнялось тем, что Витэк терпеть не мог своей, как называл бандитской, а на самом деле аристократической фамилии Потоцкий. Вот такой он был настоящий социалист. Поэтому, в Польшу он, как и Тамара, вернулись Вечореками – по фамилии матери Витэка. А Тамаре так вообще было все равно, лишь бы не возвращаться в этот Союз где её ничего хоошего не ждало. Как бы то ни было, но Вечорэков разыскали и вручили приглашение на приезд. В то время без этого приехать было нельзя. Честно говоря, приглашение не родственникам, заполучить было невозможно. Но опыт был, Янис с Марией дулго крутили, перекручивали и, наконец, сделали Вечорэков дальними родственниками Яниса.
Рижский вокзал. Прибывает поезд. Слышно объявление на латвийском языке:
ПОЕЗД ВАРШАВА-РИГА ПРИБЫВАЕТ НА ПЕРВЫЙ ПУТЬ.
Объявление дублируется на русском языке.
На перроне, среди встречающих, стоят, одетые по-европейски, Мария под руку с Янисом Круминьшем. Останавливается вагон. В двери показывается растерянная Тамара, за Тамарой выглядывает озабоченный Витэк. Увидев Марию Тамара радостно всплескивает руками, соскакивает с еще не полностью остановившегося поезда.
– Маруська!
Мария и Тамара радостно обнимаются. У обеих на лице слезы. Со ступеньки вагона шагает Витэк с чемоданом в руке. Ставит чемодан на платформу, щелкает каблуками, отдает честь Янису Круминьшу.
– Подкомиссар гражданской милиции Польши, Витольд Вечорек!
Янис и Витэк пожимают друг другу руки.
– Уже и не думала тебя застать в живых. А я думаю, кто это мне приглашения присылает. Что за Фёкла? Как же ты меня нашла?
– Это Янис. Он многое может.
– Да я по тебе вижу. Но почему Фёкла? Почему сами не приехали?
– Если рассказывать, то полжизни уйдет. А вот почему ты так запросто к незнакомым людям приехала – это интересно.
– Там мы кто? Гендлеватели. Ездим по миру, продаем, что можно, работаем, где можно. Думали Зоя договорилась с кем-то о нашем приезде, да сообщить не успела.
– Зоя – сестра? Как она пережила всю войну?
– Очень тяжело, Мария.
Сразу же после войны Тамара приехала из Польши и разыскала мою маму, находящуюся почти в таком же шоке, как и Лиза, после пребывания в детском доме. Каждодневные избиения, плохое питание хорошего самочувствия не приносят, но делают характер резким и злобным. Драться приходилось каждый день и с девчонками, и с мальчишками, и со старшими, и с младшими. Друзей там не было. Была одна злость и полное бесправие.
На удивление, мама окончила это, прямо скажем, почти исправительное заведение на четыре-пять, но дальше учиться у нее не было никаких моральных сил. А тут и бабушку, находящуюся больше года под следствием, освободили. Семья со скрипом воссоединилась. Тамара смогла уехать к мужу в Польшу.
– Вызывай её с мужем сюда сегодня же. Только твоей семье, Тамара, я могу доверить такое дело. А сейчас давай знакомиться.
Янис, иди сюда. Это Тамара, – показывает ладонью на Тамару. -
Ты о ней все знаешь. А это Витэк, – показывает на Витэка. -
Он помогал мне при родах.
Витэк склоняет голову.
– Спасибо, Видольд, что помогли появиться на свет нашей дочери, – Янис крепко пожимает Витэку руку.
Тамара и Витольд переглядываются
Мария вызвала Зою – родную сестру Тамары не просто так. Мария и Янис чувствовали себя плохо, довериться они никому не могли, а племяннику – тем более: скользкий был тип. Янис любил Лизу, как свою родную дочь, и оставить богатство, а по советским меркам его полуподпольная ювелирная мастерская была богатством, на Юриса Янис не мог. Долго думали с Марией и решили поженить. Родственники они были не прямые, а на самом деле родственниками вообще не были. Заодно, перед смертью, а дело двигалось именно к такому сценарию, решили и сами обвенчаться в костёле. Тамара с Витэком и Зоя с Олегом выступили в роли свидетелей.
Большая комната. Свет люстры. Накрыт стол богатого советского человека на восьмерых: икра красная и черная, красная рыба и палтус, сырокопченые колбасы, ветчина, сыр, грибы, несколько видов салатов. Водка «Столичная». Коньяк армянский «Ахтамар». Вино «Хванчкара». Рижский «Бальзам». Бутылки минеральной воды «Боржоми». Из посуды – сервиз, рюмки и бокалы – хрустальные. На тарелках – остатки закуски. Бутылки – полупустые. За столом сидят, ерзая, поглядывая друг на дружку, Лиза и Юрис. Отдельно беседуют Олег, Янис, Витэк. Олег Олег оживленно жестикулирует. В углу на диване и кресле, отвернувшись от стола, сидят Мария, Тамара и Зоя, тихо переговариваются.
– Так, господа-товарищи! А не пора ли нашим молодоженам в спальню? – Слышат все предложение Яниса.
Разговоры прекращаются. Все встают, подходят к столу и хлопают в ладоши. Юрис и Лиза встают, кланяются всем и, взявшись за руки, уходят из комнаты. Оставшиеся в комнате опять расходятся по своим предыдущим местам.
Светает. Свет торшера. На диване, в другом от женщин углу, спит, лицом вниз, Янис. За столом, наклонившись к тарелкам, спит Витэк. На полу, упав со стула, спит Олег. На прежних местах сидят Мария, Тамара и Зоя.
– … Господи. Какой ужас, – восклицает Зоя.
– Сколько же вы заплатили этим кровопийцам? Может, хватит уже? – Недовольна Тамара.
– Каждый месяц платим. Да ты что, хватит! Они же в любой момент могут вернуть все обратно. Я же им всё это написала собственноручно и подписала. Кто я? Беглая преступница, – отрешенно и спокойно отвечает Мария.
-
Времена уже не те, – твердо высказывается Зоя.
-
Зоя, времена в этой стране всегда те. Уж поверь мне. Марусь, а с Марком, все же, связаться не пробовала? Он, наверное, тебя искал, – обращается к Марии Тамара.
– Что было, то быльем поросло. Как бы он нашел меня? Столько раз меняла фамилии и погибала. Всё же в документах сохранилось. Нет уж, пусть все так и остается. Да и Янис столько для меня сделал. Как я могу его предать?
– А Лиза все знает? – Не отстает Тамара.
– Не помнит толком ничего. Или делает вид, что не помнит. Боится даже вспоминать про все. Слушайте, девочки. Прошу вас. Нам уже с Янисом немного осталось…
– Да брось ты.
– Я знаю: скоро. После меня никогда не поднимайте эту тему. А с Лизкой – тем более. Она такая нервная, впечатлительная. Не бросайте Лизу. Только в самом крайнем случае, с внуками если что-то плохое случится. Марко поможет. Я знаю: он жив.
Сорока лет от роду мученица Мария скончалась. И только перед самой смертью Мария рассказала Лизе кто ее настоящий отец, но заклинала ее не проговориться об этом пятилетней внучке Галине и, упаси Боже, не искать его. Да Лиза и сама была так напугана этим Пермским краем, что даже думать об Италии боялась.
Жизнь не сложилась и у Лизы. Муж постоянно попрекал ее лагерным прошлым, будто она в чем-то была виновата. Янис Круминьш оставил руководство своей ювелирной артелью именно на Лизу. Муженек не на шутку испугался, ведь после смерти дяди, который скончался сразу же за Марией, остались огромные, как для нашей страны, припрятанные еще до ареста, богатства в виде золотишка и драгоценных камней. Дядя, все же, был один из самых известных в Латвии ювелиров.
Стандартный небольшой кабинет следователя КГБ. Стол буквой Т. На столе – папки с документами, графин с водой, граненный стакан. На стене портреты Дзержинского и Андропова. За столом сидит человек в штатском. На стуле сидит Лиза.
– Елизавета Яновна, нам опять поступило анонимное сообщение, что вы, ранее судимая за антисоветскую деятельность, вовсю порочите советский строй рассказами о какой-то там жуткой жизни в исправительных лагерях каких-то издевательствах.
Лиза вся покрыта красными пятнами, руки дрожат. Человек в штатском наливает стакан воды и передает его Лизе. Лиза пьет воду, зубы стучат о стенки стакана.
– Чтооо вы? Я нннникогда нннничего нннникому не говорила такого…
– Да знаем мы. Не вы судимы, а мать ваша, Фёкла Федоровна. Да и сведения о ваших разговорах пока не подтвердились. Но это пока. Вы успокойтесь и как-то уладьте свои взаимоотношения с человеком, который пишет это на вас. А то и провокацию какую-либо устроит. Решайте свои вопросы без нас.
Лиза вернулась домой и попыталась собраться. В помощь себе взяла малолетнюю дочь. Уже тогда Галка была боевая.
Посреди комнаты стоит, выпивший Юрис Круминьш, с почти пустой бутылкой из-под водки в руках. Напротив него стоит Лиза. Из-за Лизы выглядывает Галина.
– Сколько можно это терпеть? – Лиза пробует наезжать на Юриса.
– Заткнись, уголовница. Не то посажу, – лаконичный ответ.
– Знаю я про твои кляузы, негодяй! Выжить меня хочешь, чтобы пропить все наследство папы!
-
Какого папы? Ты здесь – никто! Я здесь хозяин!
Юрис хватает Лизу за волосы. Галка выскакивает из-за Лизы сзади хватает Юриса за ногу и кусает. Юрис выпускает Лизу и отшвыривает ногой девчонку. Лиза выхватывает у Юриса бутылку из-под водки и бьет Юриса по голове.
Но Лиза все поняла. Пермского края она боялась до истерики, до мелкой дрожи в руках и ногах. Поэтому, ничего никому не рассказывала: ни про настоящего отца, ни про богатства отчима, а собрала дочку Галину и дернула в Киев. Зоя в строжайшем секрете один раз организовала встречу Марии и Лизы с престарелой их мамой и бабушкой Оксаной. На встречу Галку не взяли. На сходке порешили, что Зоя будет вести все квартирные дела Оксаны и поможет сохранить, на всякий пожарный, её квартиру в центре города.
Общий коридор перед квартирой Страховых. Перед дверью стоят Лиза с Галкой. Лиза нажимает на кнопку звонка. Открывается дверь. На пороге стоит Зоя, всплескивает руками.
– О, Лизочка! Какими судьбами? Это твоя девочка? Давайте, проходите в квартиру.
Зоя, Лиза сидят за столом напротив друг дружки.
– … Сколько мы провозились с твоей бабушкой, чтобы её квартиру для тебя сохранить.
– Один раз только и виделись.
– Бабуля твоя – что партизан. Про вас С Марией до самой смерти никому ни слова не сказала. И все меняла, меняла квартиры. В результате, однокомнатная на Саксаганского превратилась в двухкомнатную в нашем доме.
– Царство её небесное. А как же удалось сохранить?
– Намучились, пока Серегу не прописали к твоей бабушке, якобы, дальнему родственнику, ухаживать за пенсионеркой. И врачей, и соседей подкупали. И характеристику Сереге купили. Он же у нас хулиган, хорошую просто так не дали бы. Но повезло. Олега сослуживец – Рюмкин в председатели райисполкома выбился. Только это и спасло.
– Как же его с такой фамилией в председатели то приняли? – совершенно серьезно, не понимая юмора в принципе, удивляеся Лиза.
– Фамилия у него, как раз, нормальная – Рюмшин. Но заложить за воротник любит. Вот свои между собой его и называют: Рюмкин. Он Олега уважает, да и выпивали они вместе частенько. Даже ничего платить не пришлось, – смеется Зоя.
– А как же мы с Галочкой?
– Да теперь проще простого. Серега перед армией с тобой распишется и тебя с Галкой пропишет, а придет из армии – разведетесь, он выпишется и всё.
-
Действительно просто. Мне главное, чтобы Галочке здесь было хорошо.
Зоя выходит на балкон, смотрит вниз.
– Ну, за Галку, как раз, не волнуйся. Она уже во дворе верховодит.
Лиза выходит к Зое на балкон. Во-дворе стоит Мальвина, вокруг неё Костик, Женя, дети со двора. Мальвина рассказывает всем что-то, жестикулируя.
– И ничего не бойся. Мы тебя в обиду не дадим. Я Тамаре обещала. А она – Марии, – твердо успокаивает Зоя Лизавету.
Дальше Лиза, при содействии Рюмкина, путем нехитрых махинаций с документами и небольшой взятки, изменила фамилию с Круминьш на Кручинину. Так, якобы, она звучит на русском языке.
Неудивительно, что после всего пержитого кошмара в детдоме, мама, как только повстречала на танцах бравого летчика-испытателя, лейтенанта Олега Страхова, то влюбилась в него с первого взгляда. Темные личности всегда заставляют сердце девушки биться сильнее. Мама сразу же вышла за него замуж. Она подсознательно теперь хотела иметь хоть одного защитника в жизни. И хотя она была красавицей, но беззаветно любила всю свою жизнь этого лейтенанта, больше ни на кого не заглядывая. Что же касается Страхова, то любил ли он маму? Думаю, что нет.
Олег Страхов был родом из старинного русского города Старица – вотчине царской семьи Ивана Грозного. Олег приехал в Киев по направлению, по окончании с отличием лётного военного училища, на работу на авиапредприятие Антонова. Пока Олег Николаевич летал, он был образцовым офицером и с достоинством представлял нашу древнюю дворянскую фамилию.
После славного служения России опричником Ивана Грозного нашего давнего предка Федора Страхова, за ним осталось масса грехов. А как без этого при такой работе? Фамилии пришлось их замаливать в семи коленах. Все последующие предки стали священнослужителями.
Николай Николаевич Страхов родился в Белгороде 16(28 октября) 1828 года в семье священнослужителя. Отец философа был довольно высокообразованным человеком, магистром Киевской Духовной академии, преподававшим словесность в белгородской гимназии. Однако, отец Николая Николаевича рано умер, и Страхова воспитывал брат матери, также высокообразованный представитель русского духовенства, являющийся ректором Костромской духовной семинарии. В ней же в 1840-44 годах учился и сам будущий русский философ.
С детства у Страхова пробудился глубокий патриотизм. Позднее он следующим образом его выразил: «С детства я был воспитан в чувствах безграничного патриотизма, я рос вдали от столиц, и Россия всегда являлась мне страною, исполненной великих сил, окруженною несравненною славою: первою страною в мире, так что я в точном смысле благодарил Бога за то, что родился русским. Поэтому я долго потом не мог даже вполне понимать явлений и мыслей, противоречащий этим чувствам; когда же я, наконец, стал убеждаться в презрении к нам Европы, в том, что она видит в нас народ полуварварский и что нам не только трудно, а просто невозможно заставить его думать иначе, то это открытие было мне невыразимо больно, и боль эта отзывается до сегодня. Но я никогда и не думал отказываться от своего патриотизма и предпочесть родной земле и её духу – дух какой бы то ни было страны».
По окончании семинарии Николай Николаевич вначале поступил на математический факультет Петербургского университета, а затем перевелся на естественный факультет педагогического института. Закончив его в 1851 году, молодой естествоиспытатель на протяжении нескольких лет преподавал физику и математику в гимназиях Одессы и Петербурга.
В 1858 году он знакомится с замечательным поэтом, критиком и мыслителем почвеннического направления мысли А.А. Григорьевым, а уже в следующим году, с вернувшимся из ссылки Ф.М. Достоевским. В 1859 году Страхов публикует свою первую серьезную работу «Письма об органической жизни», в следующим году «Значение гегелевской философии в настоящее время». В 1861 году Фёдор Достоевский вместе со своим братом Михаилом и А. Григорьевым начали издавать журнал «Время», в который и был приглашен Страхов.
Конечно Страхов был славянофилом: «Всякого славянофила подозревают в том, что он сочувствует деспотизму и питает ненависть к иноземцам. И вот я хочу сказать, что я, как бы ни был грешен в других отношениях, от этих грехов свободен». В итоге сами статьи Николая Николаевича наряду со статьями и повестями Достоевского стали одними из значительных событий в общественно-политической жизни России.
В 1863 году, во время польского восстания, именно статья Страхова стала основным поводом к закрытию «Времени». В апрельском номере Страхов поместил первую часть своей статьи «Роковой вопрос», в которой перечислил требования мятежников. Это был своего рода фирменный полемический прием Страхова – изложить все аргументы своих оппонентов, чтобы затем по пунктам его разгромить.
Однако, уже после выхода «Рокового вопроса» знаменитый публицист М. Катков увидел в этом чуть ли не польскую пропаганду. Кроме того, сотрудник Каткова Петерсон поместил в «Московских ведомостях» под псевдонимом «Русский» гневные статьи против «Времени» братьев Достоевских и требуя закрыть журнал. Сам журнал в результате данного недоразумения был вскоре закрыт. В 1864 г. в прежнем составе редакции Достоевский и Страхов начали издавать журнал «Эпоха».
В 1867 году он смог вновь вернуться к издательской деятельности, став на некоторое время редактором журнала «Отечественные записки», в 1869-71 гг. редактировал журнал «Заря». В «Заре» в 1869 году ему удалось опубликовать работу Н.Я. Данилевского «Россия и Запад», а также фактически открыл миру Толстого, опубликовав свои статьи о Льве Николаевиче Толстом и его романе «Война и мир», что и привело двух русских мыслителей к обширной переписке и близкому знакомству.
Главным выразителем его политических взглядов, вызвавший большой общественный резонанс получило его сочинение «Борьба с Западом в нашей литературе» (1883), где более отчетливо, чем в других сочинениях, проявилось его страстное увлечение идеями А.А. Григорьева, что явно сближают его концепцию «органицизма» с «почвенниками», Шеллингом, Шопенгауэром, Толстым, Н.Я. Данилевским, К.Н. Леонтьевым, В.В. Розановым, О. Шпенглером.
Страхов в своих статьях и борется за то, чтобы вернуть русское сознание к родной почве, к русскому народу. Вот что по этому поводу он пишет: «Нам не нужно искать каких-либо новых ещe не бывалых на свете начал, нам следует только проникнуться тем духом, который искони живет в нашем народе и содержит в себе всю тайну роста, силы и развития нашей земли».
Более того, в данном случае Страхов один из первых в русской мысли поднимает вопрос о духовной самобытности России. Он неоднократно подчерчивал, что в России духовная работа лишена связи с жизнью, с «нашими собственными национальными инстинктами». Мы гонимся за призрачными мнимыми целями и стремимся подогнать просвещение в нашем народе на европейский лад. Страхов считает необходимым изменить нашего просвещения и проникнуться тем духом, который искони живет в народе, который и дает то самое «направление государственному кораблю, несмотря на ветреность кормчих и капитанов».
Философская деятельность, литературная и публицистическая критика Николая Страхова сделали его одним из ведущих русских почвенников. Его знаменитые сборники "Борьба с Западом в нашей литературе", "Письма о нигилизме" – классические тексты, говорящие о русском суверенитете, о духовной самобытности России и о борьбе с западным влиянием.
По сути, русское почвенничество Николая Николаевича Страхова было цивилизационным русским национализмом. Народ представлялся ему как "огромный балласт, лежащий в глубине нашего государственного корабля", который "один даёт этому кораблю его прямое и могучее движение, несмотря ни на какие внешние ветры и бури, несмотря ни на какую ветреность кормчих и капитанов". И если убрать эту национальную устойчивость у корабля, отрицать её или не брать в расчёт, то русское судно неминуемо потерпит государственное кораблекрушение.
Важное значение Николая Николаевича в русской мысли как раз во многом и состояло в том, что сам идеолог русского почвенничества хотел, чтобы было написано на его могиле как рефрен его жизни: "Один из трезвых между угорелыми", что является и моим девизом.
Это, так сказать, официоз. В обычной человеческой жизни Николай Николаевич очень близко сошелся с двумя глыбами: Фёдором Достоевским и Львом Толстым. У Фёдора Михайловича Николай Николаевич был свидетелем, со стороны жениха, на второй свадьбе.
И если с Толстым у Страхова были ровные дружеские отношения, соответствующие темпераментам обоих, то с Достоевским дружба напоминала корабль во время бури. Бесконечные поездки за границу и прогулки по улицам с целью изучения людей, потом размолвки и расхождения по личным вопросам. После смерти первой жены Фёдора Михайловича зорко посматривали на дам, в чем были соперниками. Схождения и бесконечные сидения у Страхова за утренним и послеобеденным чаем. Рулетка Достоевского, где он только раз выиграл одиннадцать тысяч франков и бесконечные одалживания денег у Страхова, в результате чего тот должен был бегать по знакомым и одалживать, как для себя.
Но они дружили и понимали друг друга. И когда после выхода "Преступления и наказания" Николай Николаевич помести разбор шедевра в «Отечественных записках», писанный очень сдержанным и сухим тоном, Федор Михайлович, прочитавши ее, сказал Страхову очень лестное слово: "Вы одни меня поняли".
Достоевский вообще был непростым человеком с глубоким справедливым самомнением. «Я один стою миллиона» – говаривал Федор Михайлович моему прапрадеду, что, конечно, соответствует действительности. Кто через десять лет будет знать любого нынешнего русского, кроме Путина? Не говоря уже о Зеленском или Байдене. А Достоевского знает весь мир и поныне. Мне приходилось общаться с Голливудскими людьми. Там от Федора Михайловича все в восторге. А ведь какая разница в менталитете двух народов!
Но, как и положено двум гениальным людям, в конце концов, Федор Михайлович и Николай Николаевич поругались-таки основательно.
Слух о том, что ставрогинский сюжет для Достоевского биографичен, возник еще при его жизни. Одним из первоисточников слуха стал Иван Тургенев. Он рассказывал, что Достоевский сам признался ему в растлении девочки. Однако в 1913 году эта история получила продолжение. В октябрьском номере журнала «Современный мир» было опубликовано письмо Николая Страхова к Льву Толстому, написанное еще в ноябре 1883 года. Здесь ставрогинский грех вновь приписывался Достоевскому со ссылкой на другой источник. Речь шла об аналогичном признании Достоевского профессору Дерптского университета Петру Висковатову, который якобы и рассказал все это Страхову.
Почему Николай Николаевич так взбеленился? Да все очень просто. Перед смертью Фёдор Михайлович обвинил Николая Николаевича в том, что этот тихоня, на самом деле, не тот, за кого себя выдает. Есть грешки за ним.
И точно, грешки были. В результате чего, хоть Николай Николаевич и считался холостым священнослужителем, забеременела его управляющая по дому и была выслана в деревню Сытино, где и родился мой прадед Фёдор Николаевич, проработавший всю жизнь фельдшером на теплоходе. А от него уже произошел мой дед Николай Федорович, кавалерийский офицер, друживший и служивший совместно с братом маршала Победы Леонида Говорова – Михаилом Говоровым. Как он сам рассказывал «на полном скаку, вместе, рубили головы басмачам».
Так уж повелось, что еще после первого Страхова – Фёдора в нашем роду все были Фёдоры да Николаи. И только отец мой, Олег Николаевич, отвалил от этой традиции. Видать замолили-таки грехи предки.
В любой компании отец был первый; в баскетбольной команде, несмотря на свой невысокий рост – лучший разыгрывающий; отлетавшись и перейдя на строительство самолетов – первый в своем цеху; серьезно увлекшись фигурным катанием, заделался одним из самых авторитетных спортивных судей в городе по этому самому катанию.
Но спирт, льющийся на таких предприятиях рекой, сделал свое дрянное дело – батя стал выпивать. Из благополучной семьи летчика-испытателя мы потихоньку стали дрейфовать в сторону бедности, но мама пока еще не работала. Мы довольно быстро получили комнату в общей квартире на Святошино и перебрались поближе к цивилизации.
Самолеты строились, все друзья отца шли в гору и переезжали в Москву на руководящие должности, а мы все беднели. Батя успел еще получить земельный участок. Затем, как очень ценный, хотя и пьющий специалист, получил, наконец, полноценную квартиру на новом жилом массиве Борщаговка, на улице имени того самого героя – генерала Потапова Михаила Ивановича, который, когда немцы были уже под Москвой, в полном окружении сражался с ними еще под Киевом. И это была лебединая песня отца. Маме пришлось идти работать.
С этого и начинается наше повествование в первой книге. Там же, в том же дворе, я и познакомился со всеми персонажами этой саги.
Глава 3
Ну вот я и дома. Все сидят за праздничным столом. На столе стоят «Киевский торт» и «Наполеон», в тарелках – пирожные, откусанные куски торта. На столе – бокалы с шампанским, на блюдцах – чашки с чаем и кофе. В телевизоре: Голубой Огонёк. Отец читает матери и Лизе стихи Есенина. Обе слушают этого деятеля с открытым ртом. Галка танцует сама под песню Карела Готта. Валерка Акула сидит, подперев скулу рукой, уставившишь на Галку. Марина сидит напротив и удивленно меня рассматривает.
– Я, конечно, читала твои письма, переданные мне контрабандой, что вас там плохо кормят, но не до такой же степени. На тебе же одни кожа и кости, ты же на мумию похож.
– И это правда! – Смеюсь в ответ.
– Валера, завязывай так усердно пялиться на Галкину жопу, – не очень громко, но достаточно, чтобы меня слышала Галка, неподдельно возмущаюсь.
– Какая жопа? Я в душу ей хочу заглянуть!
– Ой, как у вас здесь всё запущенно, – полусерьезно говорит Марина, встает и, захватив пустую посуду, выходит на кухню.
– Рано ей еще в душу заглядывать. Что у тебя со Светкой?
– Так. Потрахиваю её иногда.
– Понятно. Никаких отношений, кроме сношений.
Галка всё слышит, но не подает вида. За эти два года она из угловатого подростка превратилась в красивую девушку уже с вальяжной походкой, сногсшибательной фигурой и задницей, как грецкий орех. Есть на что посмотреть. Но для меня она по-прежнему «малая», и я называю её Мальвина.
– Акула, обидишь малую, – показываю Валерке кулак.
– А я что? Я ничего, – разводит Акула руками.
Акула в два раза больше меня. Смеемся вместе.
Валерий Агулов – Акула, русский. На два года старше меня. Высокий, имет спортивную фигуру. Хороший спортсмен, постоянно занимается спортом. Волосы неопределенного русого цвета, обычной длины. Выглядит неопрятно. Некрасив, немного похож на акулу.
Из семьи интеллигентов. Отец и мать были преподаватели в институте. Имеет сестру, подавшуюся в религию и там затерявшуюся. Учился хорошо, после армии сам поступил в Университет на заочный. Умер отец, мать ушла на пенсию и нужно было содержать семью. Увлекается литературой, пишет статьи и юмористические рассказы, но главное его увлечение – пишет стихи. Возомнив себя бардом, сам научился играть на гитаре, исполняет свои довольно посредственные стихи.
Умен, начитан, разбирается в политике, знает основы религии.
В тоже время – совершенно неорганизованная личность. Не отвечает за свои слова. Никогда не приходит вовремя, почти никогда не выполняет обещания. Очень амбициозен и считает себя всезнайкой, хотя суждения его однобоки.
По жизни ведомый, хотя для себя считает, что он ведущий специалист во всем. Совершенно подчиняющаяся личность. Меланхолик. Ресторанам и гулянкам с девушками, предпочитает уединяться в лесу и там бродить один. С женским полом отношения покорные, сразу же подчиняется, но и часто меняет их, а может быть, они его.
Обидчив и злопамятен. Не простил своему товарищу по спорту Куде, что тот имел связь с девушкой, которая нравилась Акуле.
И хотя уровень умственного развития у него высок, применить его в жизни он не может, благодаря своему странному характеру.
Про таких говорят: с ним я бы в разведку не пошел. Но я бы пошел.
Тут поднимается из-за стола Лиза.
– Пора и честь знать. Галочка, давай собираться. Мне завтра
(смотрит на часы) уже сегодня в ночную смену идти.
Спохватился и Акула.
– Я, пожалуй, тоже уже пойду. Провожу наших женщин, чтобы чего не случилось. Ночь ведь за окном.
И хоть «наши женщины» живут в нашем же доме, но я не возражаю. Я уже немного поплыл. Ведь еще сегодня утром я ходил взад-аперед по тюремной камере, а сейчас сижу дома и выпиваю. А ведь сколько всего за эти сутки случилось.
– Хорошо, Валерка, я завтра прямо с утра к тебе заскочу, – выдавливаю из себя.
А ведь еще нужно точно узнать у сестры, что с Максом. С сестрой проговорил до утра. Невеселый вышел этот разговор.
Макс – Максимов Александр – русский еврей. На четыре года старше меня. Выше среднего роста, стройный. Густые каштановые длинные, но не очень, волосы, как и положено музыканту. Красив. C озорными глазами, постоянно шутящий и улыбающийся. Всегда одевался, как первый модник, по крайней мере, на Борщаговке.
Известный на всю Борщаговку драчун. Так как заикался, то, похоже, что это была форма самоутверждения. Но она ему удалась. В своей компании, которая все время изменялась, был безоговорочным лидером. Безудержно смел. На Борщаговке с ним не мог справиться никто, кроме Лысого, но они, чувствуя свою одинаковую силу, между собой ладили. Стать основным в районе, как Лысый, Макс не стремился, но, почему-то, Королем Борщаговки все называли его, а не Лысого.
С трудом закончил вечернюю школу, так как не стремился и учиться. Родители – интеллигенты. Мать – ведущий инженер НИИ, отец – полковник, младшая сестра – очень хитрая особа, но Макс её любил. При всей своей, с виду, грозности, родителей уважал и даже побаивался. Родители, в свою очередь, Макса разбаловали, позволяли ему вести совершенно беспечную и неорганизованную жизнь.
К религии равнодушен, к политике – также. В половой жизни невыдержан, менял женщин, как перчатки. Пользовался, даже чрезмерным, успехом у женщин. Сменил их не одну сотню.
Хороший музыкант-любитель, но на музыке не зацикливался. Играл в различных ансамблях, в основном на свадьбах, в основном из-за денег. Так как гитара была обязателтным условием во всех дворовых компаниях, то он всегда был с ней.
Никогда толком нигде не работал. В основном там, где вместо работы можно было заниматься художественной самодеятельностью – игрой в ансамбле.
Личных ярко выраженных амбиций не имел. При холерическом темпераменте это ему удавалось. Для него всё: женский пол, игра в ансамблях, драки было одним развлечением.
В тот субботний день Макс встретился с уже известным нам ВиктОрчиком – совершенно отвязным приблатненным типом из нашего двора. Этот товарищ любил корчить рожи и пугать так противников, но если этого было мало, то сразу же, и всегда первый, вступал в драку.
И хоть он был обычного среднего роста и не спортсмен, но драться он умел и любил. Особо никого не боялся, но соблюдал бандитскую субординацию и против Макса никогда не шел. При некоторой придурковатости, перед многими имел неоспоримые преимущества – ВиктОрчик был лучшим барабанщиком из всех мне известных. Его приглашали к себе играть и Лысый, и Макс, и Траф, возможно, и другие.
ВиктОра захаживал к одной из двух сестёр, живущих в соседнем с Максом доме. Макс, иногда, когда выпьет – ко второй. Работали на одном предприятии.
Сразу же после моего отъезда, Саня устроился в ближайший научный институт кем-то работать для того, чтобы отстал участковый по поводу тунеядства. Тогда свободных вакансий было море. Там работала и Сабарина, там, вообще, половина Борщаговки работала. Кто работал, кто только числился, как Макс.
Викторчик, вместо меня, стучит на барабанах. Институт, участникам художественной самодеятельности, предоставляет гитары, ударную установку, орган, усилители, да вообще всю аппаратуру. И работать не нужно.
Репетируйте себе целыми днями, да выступайте на конкурсах, хоть всесоюзных, да на внутри-институтских вечерах в честь не таких уж и редких советских праздников. Не нужно тратить деньги на аппаратуру, которая стоила баснословно дорого, да еще и зарплату в институте платят. Немного, но стабильно.
Деньги идут: когда-никогда подваливает работа от Спидолы, перед моим отъездом немного заработали. Скоро можно будет и машину купить. Конечно же, новую «копейку». Уже и жениться можно. Лафа.
Почему не выпить, не помечтать о будущем вдали от людских глаз и ментов? Как уже было заведено в последнее время, отправились на пустырь за домом. Удобно расположившись на травке, попивая винцо, начали с обсуждения репертуара на ближайшее выступление ансамбля. И тут на пустыре показалась компания из шести пацанов. Вместе с ними весело двигалась и малолетняя оторва из близлежащего двора со странной кличкой Байдарка. Компания сразу же направилась туда, где расположился и Макс с товарищем.
В этом месте, в самом начале застройки Борщаговки, коммунальными работниками были высажены пихты в надежде, что скоро здесь будет цветущий парк. Но несколько парков разбили в других местах, а про пустырь забыли. Пихты в скором времени обросли деревьями. Деревья обросли кустами. Кусты обросли высокой травой и чертополохом, которые никто никогда не косил.
Вдобавок ко-всему, в этом месте жители близлежащих домов стали выкапывать себе погреба. Квартиры-то маленькие. Хранить многочисленную консервацию, которой запасались хозяйственные горожане на зиму в громадных количествах, негде. Вот и стали, где только можно, да и нельзя, недалеко от жилых домов появляться эти колодцы, обложенные внутри кирпичом и закрытые на довольно-таки большие замки. Время от времени замки, все же, взламывали и погреба разграблялись, неизвестно даже кем и зачем, и погреба уже стояли открытые и брошенные.
Место это в народе носило соответствующее название: «Пихточки» и имело дурную славу. Может, из-за этих пустых и каких-то отталкивающих ям-колодцев, сиротливо смотрящих пустыми глазницами на каждого приближающегося, а может, из-за того, что это место облюбовали для пьянок всякие подозрительные компании. Вот и Макс тоже…
Пока компания приближалась, Саня с Викторчиком успели запастись крепкими колками, коих здесь валялось бесчисленное количество. Ну, не уходить же, в самом деле, из-за каких–то шести человек в другое место. Тем более, что все они выглядели очень уж моложаво.
Компания расположилась буквально рядом с моим непутевым товарищем и его очередным новым другом. Пьянка сначала протекала довольно-таки мирно. Тогда еще младшие хулиганы и бандиты уважали старших бандитов и хулиганов. Но только не в этом случае. Скоро, как и водится, начались приставания к Максу, а его все в округе знали прекрасно, на почве: «Ты нас уважаешь?»
– Уважаю, только отстаньте, – отбивались словесно Макс и Викторчик.
– А если уважаешь, то должен вместе с нами трахнуть нашу подружку.
Вот такое, надо сказать своеобразное, проявление уважительности. Так это понимали вновь прибывшие на пустырь юные беспредельщики.
Макс не хотел. Зачем это нужно Королю Борщаговки, высокому красавцу? На репетициях его группы всегда собиралась толпы поклонниц на любой вкус. Выбирай любую. И он выбирал! Ему не нужна эта Байдарка.
Но уже распоясавшиеся к тому времени будущие урки не отставали. Да оно и понятно. Дело подсудное. Останавливаться они не собирались. Нужно повязать всех, кто рядом, одним преступлением. А там, глядишь, с таким подельником и сами выдвинутся в первые ряды. Слово за слово. Страсти нешуточно накалились. Саня, будучи выпившим, соображал плохо, но беду почувствовал:
– Так, Виктора, вставай, мы уходим.
Викторчик был очень удивлен такому повороту событий. Чтобы Макс покинул назревающее поле боя против каких-то шести человек? Такого не бывало ни разу. Удивился, но подчинился. Уже отходя из этого мерзопакостного местечка, Саня услышал предложение предводителя этой банды, стоявшего рядом:
– Да не сцы, ты. Мы, после того, как все её трахнем, то забьем вот этим камнем. Восемь ударов по голове и бросим в погреб. Никто её еще долго не найдет.
– Да делайте, что хотите. Меня только оставьте в покое, – отмахнулся Макс уже в запаре, не предавая этим словам никакого значения.
Макс сплоховал! Дал слабину! Настроение было нешуточно испорчено, и наши герои решили зайти к двум сёстрам. Все здесь рядом. Немного еще выпили, и Саня завалился спать. А когда через несколько часов проснулся, то сразу же и вспомнил о том, что сказали на прощание молодые беспредельщики, и его прямо обдало холодным потом. Вспомнил и понял, что это была не шутка. Викторчика рядом не было.