Алексей Квашнин
Апокалипсис завтра
Сборник рассказов.
(многие из этих произведений – моя дань уважения творчеству Стивена Кинга)
Колдун.
Безжалостный порывистый ветер хлестал песком по глазам. Буря в пустыне завывала как дикий зверь. Муктади упорно шёл вперёд, практически ничего не видя перед собой, кроме серой стены песка. Казалось куфию сейчас оторвет вместе с маленькой упрямой головой и унесёт в бушующее тёмное небо. Но молодой путник был полон внутренней силы и слепо шагал наперекор взбесившейся природе. Ученик искал учителя. Муктади шёл за ним по пятам уже несколько месяцев. Двигался к заветной мечте – найти величайшего из ныне живущих колдунов – седого старца Алима – и научиться его мастерству. В сладких грёзах молодому искателю представали пред очами несметные богатства, прелестные нагие девы, несущие на тонких плечах кувшины с прохладным вином, безграничные ласки и удовольствия, которые только можно вообразить самым изобретательным умом. И конечно же, власть, безоговорочная ослепляющая власть над всем живым – а если потребуется, и мертвым – миром.
Но всё это пока оставалось для Муктади лишь сладким сном. Единственное, что он умел, – порождать огонь. Этому научила его родная бабушка. Она в своё время увлекалась чёрной магией. Старая колдунья не успела передать внуку весь свой опыт – умерла с остальными родственниками от разразившейся "чёрной смерти". Юный Муктади воспринял своё чудесное спасение от чумы как знак свыше. "Для какой цели небеса оставили меня в живых? Не для того ли, чтобы я стал великим и могущественным магом?! – посчитал он.
Ночью буря стихла. Стало холодно. Муктади сел посреди пустыни, совершенно один, в полной темноте. Вдруг он расслышал очень тихое шуршание песка. Глаза уже привыкли к темноте, будущий колдун разглядел ползущую рядом чёрную змею. Муктади сложил ладони лодочкой, приложил их ко рту, прошептал заклинание: "Taeal maei alnaar". Затем убрал руки, дунул в сторону змеи. Та вспыхнула ярким пламенем. Ужин был готов. Ученик отделил змеиную голову, положил на песок перед собой. Два раза произнёс те же магические слова – голова заполыхала костром. Муктади ел жареное мясо и смотрел на языки пламени, исчезающие в тёмном небе. После трапезы странник лёг поближе к костру, положив под голову походный мешок. Любуясь яркими звёздами, молодой человек снова погрузился в сладостные мечты. "Когда-нибудь я смогу воспарить над землей и полететь к этим ярким жёлтым точкам, чтобы на самом деле узнать, что они такое", – грезил начинающий маг.
Слава об Алиме ходила давно. С малых лет Муктади слышал разные сказания о могущественном колдуне, о его великой магической силе. Рассказывали разные небылицы, больше похожие на выдумку. Одни говорили, что Алим умеет летать как птица, другие шептали, что он может исчезнуть и мгновенно возникнуть в другом месте, третьи, крестясь, с выпученными от страха глазами утверждали, что колдун умеет превращаться в кого угодно, в любое животное или насекомое: от тигра до писклявого комара. Бабушка Муктади говорила: "Этот чародей настолько силен, что мог бы подчинить весь мир себе, если бы захотел. Странно, что не хочет".
Напитавшись фантастическими рассказами об этом человеке (уж человеке ли?), маленький Муктади представлял его высоким, грозным, с длинными чёрными волосами, светящимися жёлтым светом глазами, с молниями, вылетающими из его ладоней.
Через два дня после бури, поздно вечером, Муктади вошёл в небольшой город. Стемнело, улицы были безлюдными. Странник шёл мимо пустых лавчонок, мимо каменных стен домов. Неказистый городишко отдавал прокисшей капустой и зловонием уборных. В конце одной улицы Муктади увидел кабак. Из окон заведения лился на дорогу тусклый свет, доносились пьяные крики и смех. Молодой парень решил зайти, чтобы утолить жажду и расспросить местных об Алиме. Приблизившись к двери, увидел на стене небольшую потрёпанную афишу. На ней был изображен человек в черной шляпе, скрывающей лицо, и чёрном плаще. Распростёртыми дланями таинственный незнакомец излучал энергию зелёного цвета, которая окружала его. Большими буквами сверху было написано: "ВЕЛИЧЕСТВЕННЫЙ АЛИМ. МАГИЧЕСКОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ". По указанной дате Муктади понял, что отстаёт в пути от Алима на пару дней.
Начинающий колдун вошёл в бар. На серого неприметного парня никто не обратил внимания. Местные мужчины пили виноградную водку и громко общались друг с другом. Муктади купил стакан воды. Окинул взглядом столики и подсел к одинокому седому старику.
– Как зовут тебя? – просипел старец. Он был одет в рваное тряпьё, бесформенное и грязное. Старик стучал костями в кубке, затем выбрасывал их на стол – смотрел, сколько выпало, и повторял действо.
– Меня зовут Муктади. А как зовут тебя?
– Назир. Давай, задавай свои вопросы. Ты ведь за этим сюда пришел… – старик снова выбросил кости. Выпало две шестёрки.
– Я ищу великого колдуна Алима… – после этих слов пожилой мужчина отложил кости в сторону и принялся пристально изучать лицо молодого незнакомца. После старик заговорил:
– Ты опоздал. Он был здесь пару дней назад. Давал представление на базарной площади. Посмотреть на мага, о котором ходят легенды, собрался весь город. И я думаю, молодой человек, они не пожалели, что пришли. Я сам повидал в жизни всякого, но таких чудес раньше не встречал! – дед мечтательно уставился в потолок. – …Колдун появился из воздуха. Просто возник посреди площади на украшенной диковинными каменными декорациями сцене. Он не вышел, не выкатился, не выплыл – просто материализовался из пустоты. Толпа ахнула. Постояв какое-то время, понаблюдав за публикой, Алим вдруг оторвался от земли и стал медленно подниматься в воздух. В толпе несколько женщин упали в обморок. Но это было только начало. Алим – воистину могущественный чародей. Чего он только не делал в тот день! Нарисовал рукой в воздухе большой круг, а потом взял его руками и "вынул". В пространстве появилась чёрная дыра. Алим шагнул в неё и исчез. А через пару мгновений вышел обратно и заткнул дыру. Потом колдун воздел руки к небу, что-то пошептал, и вдалеке послышался шум океана. Это посреди пустыни! А дальше весь небосвод превратился в огромный аквариум – океан у нас над головами, в котором можно было разглядеть разных рыб и осьминогов, а также затонувшие корабли с мёртвыми пиратами, снующими по палубе. Алим сделал взмах рукой, и всё исчезло. В небе снова палило безжалостное солнце. Следующее чудо было с женщиной. Колдун пошептал себе под нос, и на сцене появилась молодая красивая незнакомка с золотыми волосами. На ней было невиданное одеяние белого цвета, хорошо подчеркивающее её стройный стан. Алим взмахнул рукой – у девушки появилась вторая голова. Зрители, ещё не отошедшие от небесного океана, уже не реагировали – просто молчали. А вот головы напротив – завели беседу о том, что бы хотели на завтрак. Одна голова другой и говорит: "Я такая голодная, что съела бы и носорога". А вторая отвечает: "Давай я тебя угощу". Вдруг ниоткуда появляется плывущий по воздуху носорог. Рот голодной головы раскрывается как тоннель для поезда в скале, и носорог исчезает в её пасти. Колдун что-то произнёс, и у двуглавого чудовища вдруг выросло несколько ног. Подобно сороконожке ОНО покинуло сцену и исчезло. Затем чародей взял руками свою голову и снял её с плеч. Воздел бледный лик к небу, уста его разверзлись, и из них ударил вверх мощный огненный луч. Он вспорол голубую небесную твердь, разрезав ее пополам. Затем сбил лучом солнце, оно взорвалось и чёрное, дымя, упало за горизонт. На небе появились яркие звезды. Алим приладил свою голову на место. Потом взялся руками за темноту и хорошенько тряхнул её. Жёлтые звезды, как яблоки в саду, посыпались нам на головы. Одна упала в мою ладонь. Она ярко светилась и была тёплой на ощупь. Надо ли говорить, что мы все потеряли в тот момент дар речи и вообще утратили ощущение времени и местонахождения…
Да… Магическая сила Алима невероятно велика. Но его мудрость куда величественнее. Вторая часть представления потрясла меня не меньше первой. Какие напасти и разрушения мог бы нам устроить этот колдун – страшно подумать. Он же, обладая такой великой мощью, направил её во благо. Алим попросил собрать на сцене всех калек, немощных и больных. Когда их принесли, он взмахнул над ними рукой и они все исцелились. Поднявшись на ноги и сообразив, что они теперь здоровы, счастливцы пали перед колдуном на колени. Алим поднял их и велел им присоединиться к зрителям. Затем он пристально посмотрел вдаль, прищурился, понюхал воздух. Прошептал заклинание и через мгновение на сцене очутилась мать, скорбящая над молодым мёртвым сыном. Тот упокоился днём ранее от тяжелой болезни. Женщина, увидев, где очутилась, резко прекратила рыдать. Алим наклонился над покойным, дунул ему в бледное лицо. Сначала оно порозовело, а затем молодец открыл глаза. Он поднялся из гроба, увидел мать и сказал ей: "Я живой, мама". Рыдания матери продолжились с новой силой. Толпа захлопала и закричала: "Да здравствует Алим! Великий Алим!". Колдун поклонился и исчез. Через мгновение испарилась и сцена с декорациями в виде дымящихся вулканов…
Назир уже заканчивал свой рассказ, когда в бар вломилась компания местных вечно пьяных безобразников. Озлобленные сорокапятилетние дети прошлись по залу, раздавая присутствующим тумаки, выливая им на голову их выпивку, скидывая на пол тарелки с закуской. Наконец, вожак стаи – лысый загорелый араб с бельмом на одном глазу – заметил новичка. Он с ехидной ухмылкой подкрался сзади к Муктади, погладил его по чёрным кудрям и сладко промычал:
– Ты не угостишь меня вином, милая?!
Хулиганы заржали как лошади. Назир перепуганно наблюдал за происходящим. Муктади молча сосредоточенно посмотрел на собеседника, затем поднялся из-за стола и уставился на вожака.
– Что глядишь, милая?! Хочешь большой и чистой любви?
Муктади опустил веки, сложил ладони лодочкой, поднёс их ко рту, что-то прошептал. А затем раскрыл их и дунул в лицо обидчику. Голова предводителя шайки вспыхнула как факел. Он заметался по комнате, сшибая ногами стулья и дико крича. Люди шарахались от него как от чумы. Сбив ещё пару столов, вожак упал на пол, пару секунд подёргал конечностями и затих. Его лысая голова превратилась в обугленную серную головку спички. Негодяи застыли ошеломлённые произошедшим. Через пару секунд они пришли в себя и бросились из бара наутёк. Посетители заведения смотрели на Муктади раскрыв рты. Он обернулся к Назиру. Старик с ужасом, написанным на лице, в какой-то момент вышел из оцепенения. Трясущимися руками он поднял кубок с вином, громко глотнул и после этого произнёс:
– Надеюсь, ты ищешь Алима не затем, чтобы он научил тебя ещё большему злу…
Муктади повернулся и вышел из бара.
Молодой человек следовал по пятам за колдуном ещё месяц. И однажды на закате дня увидел в пустыне чёрный шатер. Муктади некоторое время мешкал, затем нерешительно вошёл. Он будто почувствовал, кто находится внутри, и вдруг почему-то испугался долгожданной встречи. А если такой длинный проделанный путь окажется напрасным?
В шатре перед каменным кругом сидел Алим. В центре круга располагался огромный, диаметром полтора метра, хрустальный шар. Внутри него мерцала картинка. Она была живая. В ней летали по небу огромные белые птицы с маленькими окошками, где можно было разглядеть человеческие лица; сновали между высокими многоэтажными домами (таких Муктади никогда не видел) разноцветные диковинные коробчонки на колёсах, в которых сидели люди. Старый колдун размышляя смотрел в шар. Внешне маг оказался не таким грозным, каким его представлял себе Муктади. Старик невысокого роста, сутулый, с загоревшим лицом, сгорбленным носом, почти лысой головой и острой торчащей бородкой. Лицо его было скорее добродушным. Алим оторвался от просмотра, наконец-то взглянул на гостя.
– Наблюдаю за будущим. Видишь? – колдун указал перстом на шар. – Вот так будут жить люди в двадцатом веке. Летать на самолетах, кататься на автомобилях, жить в небоскребах. Только суть не изменится. Порядок вещей в мире останется прежним – борьба за материальные блага и власть…
Старец замолчал и задумался. Потом вновь посмотрел на Муктади.
– Я знал, что ты придёшь.
– Но почему тогда Вы не встретились со мной раньше? – удивился молодой человек.
– Люди по-настоящему ценят только то, что добыто большими усилиями. Ты проделал длинный и тяжёлый путь, чтобы найти меня. После этого ты серьёзнее отнесёшься к моим словам… – Алим провёл рукой над хрустальным шаром, и вместо города будущего в нем появилось изображение доисторических животных – динозавров. Вытянув длинную шею, один из них срывал зубами зелёные листья с верхушки дерева и медленно жевал.
– Я пришел просить, чтобы Вы научили меня своему магическому мастерству, – твёрдо заявил Муктади.
– Допустим, я научу тебя, – улыбнулся старый колдун, – но зачем тебе это?
– Как зачем?! – опять удивился молодой человек. – Чтобы иметь власть над природой и людьми, чтобы иметь любые вещи, какие захочется! – глаза Муктади горели.
– Не буду я тебя учить… – погрустнел Алим.
– Но почему? – возмутился начинающий маг.
– Ты ещё не готов к владению такой могущественной силой. Вероятно, ты ещё очень юн, мой дорогой друг… – старик сел на ковер. Жестом пригласил молодого гостя сделать то же самое, но тот продолжил стоять. – А ты не задавался вопросом, почему я, великий и всемогущий колдун, который может поворачивать реки вспять, не владею до сих пор этим миром и всеми возможными мирами, окружающими нас на миллионы световых лет вокруг? Ответ тебя удивит – мне неинтересно. Я могу взять что угодно в любой момент, и поэтому мне неинтересно. Объясню на простом примере: допустим, в твоём селении есть только одна книга, то есть книги – большая редкость. И ты из-за этого жаждешь её, ищешь. И когда находишь, накидываешься на неё единственную как обезвоженный путник на оазис. При этом неважно, хорошая книга или нет. А теперь представь себе, что ты попал в мировую библиотеку, где есть все книги мира. Ты можешь взять любую, без усилий, без труда, без поиска, без страсти, без азарта. Но именно поэтому тебе неинтересно. И вообще, я скажу тебе, нет радости в бесконечных удовольствиях. Очень скучно лишь наслаждаться благами. И нет счастья в подчинении мира своей воле, потому что тогда мир станет похожим на тебя, станет тобой. А тебе самому со вторым таким же собой будет скучно до сумасшествия… – Алим сделал паузу.
Муктади сел и задумался. Колдун посмотрел на него и продолжил:
– Прожив долгую жизнь и всё вышесказанное испытав на себе, я пришёл к неожиданному открытию. Единственное, что по-настоящему делает счастливым меня, – дарение и помощь. Я жертвую собой и помогаю людям. Лишь от этого ощущаешь себя цельным человеком, который действительно живёт, жизнь которого наполнена смыслом. Я излечиваю от болезней, спасаю жизни, дарю людям впечатления и улыбки детям. В твоём сердце я пока не слышу подобных стремлений. Когда они появятся, приходи снова и я научу тебя всему, что знаю и умею сам. А сейчас ты можешь поужинать со мной и отдохнуть перед дальней дорогой…
На следующий день разочарованный Муктади плёлся по пустыне в сторону своего дома. Он был очень зол, что проделал такой путь в поисках колдуна и не обрёл тайны всемогущества. Всё, что он умел, – по-прежнему только воспламенять воздух.
Молодой человек присел на песок, чтобы перекусить, открыл свой мешок и увидел в нем пергамент. На нем было написано: "Ты думаешь, что не получил ничего. На самом деле ты узнал о самом великом волшебстве на свете. Алим".
Разбитая дорога.
В одном русском глухом селе под названием Берёзовка жил советский пенсионер Петрович. Все жители деревни миллион лет называли его Петровичем, поэтому многие уже забыли, как его зовут, но это им было и не важно. Петрович – бывший советский герб – с годами сбавил, ссутулился, поседел. Но неистовый огонёк человека – двигателя прогресса иногда ещё светился в его глазах. В молодости Петрович – небольшого роста, подвижный, юркий человек – жил и горел идеей развития своего родного села и всей страны. Советский Союз обещал светлое будущее, и молодой комбайнер свято в него верил и стремился к нему. К концу 80-х колхоз Петровича под названием "Верный путь" стал лидером среди всего района. Очень мощное развитое хозяйство с современной техникой, дающее огромные урожаи, способствовало преображению деревни. В Берёзовке построили новую школу и электрические карусели для детей, положили асфальт на уличные дороги. Активно возводились жилые дома для всё прибывающих новых жителей. А они ехали – жить в таком селе было удовольствием.
Всё изменилось с приходом к власти новой капиталистической России. Колхоз зачах. Новый председатель (как Петрович его называл – предатель) растащил по кускам всё хозяйство. Работы в деревне не стало. Люди разбежались по городам. В умирающем селе остались в основном старики и алкаши-лентяи. В Берёзовке не осталось ребятишек, поэтому пришлось закрыть школу.
Сам Петрович опустил руки, плюнул на всё, ушёл на пенсию. Его жена Валентина, тоже пенсионерка, всеобщий развал переживала меньше. Она размышляла прагматично: пенсии у нас есть, дом добротный успели отстроить, огород и скотина есть, дети в городе уже взрослые, сами себя прокормят. Значит, волноваться нечего, а на загнувшуюся деревню – всё равно. Сиди себе, чай пей и смотри "Поле чудес" по телевизору. Женщина закрыла глаза на то, что Петрович обленился, сгорбился, начал гнать в гараже самогон и употреблять с соседом. Ворчала просто для вида.
Так пролетело несколько лет. Однажды летом, после хорошего ливня, Петрович сел на свой любимый советский "лисапед" и отправился в магазин за дрожжами к новой партии "дяди Сэма". Сутулый старик кряхтя крутил педали, обруливал на дороге лужи и ямы. А нужно сказать, уличные дороги в Берёзовке стали лицом развала деревни. Асфальт никто не ремонтировал ни разу с момента гибели Союза. Дорожное полотно выкрошилось, продавилось. Местами асфальт отсутствовал вовсе.
Петрович проделал половину пути до магазина, когда перед ним на дороге появилась огромная лужа. Объехать её было невозможно. По сторонам от дороги – кюветы, полные воды. Дед остановился, подумал и решительно покатил вперёд. В луже переднее колесо велика на что-то наткнулось, подвернулось в сторону. Старик не удержал равновесие и плюхнулся с велосипеда в грязную воду. Петрович с матерками кое-как поднялся на ноги, вытащил из лужи железного коня. С грязных штанов капала вода. Старик сел на лежавший на земле велосипед, пошарил в кармане, вытащил пачку сигарет. Хотел закурить, но курево оказалось промокшее. В этот момент Петрович не выдержал: бросил сигареты в лужу и заплакал. Зарыдал как ребенок. Всхлипывал, вытирал слезы грязными руками и снова плакал.
В тот же вечер, после бани, к Петровичу в гараж пришёл выпить сосед Фома. Он был чуть моложе Петровича, только на днях вышел на пенсию. Дружба соседей случилась только после внезапного увлечения Петровича самогоноварением, до этого сосед Фоме был не слишком интересен. В последние же годы этот высокий крупный мужчина с глухим голосом (но трусливый как заяц) не упускал случая даром выпить спиртного и побеседовать с Петровичем.
Сегодня же, как только зашёл в гараж, Фома сразу понял: с приятелем что-то случилось. Самогонщик сидел мрачнее тучи, сгорбился сильнее прежнего, задумчиво смотрел в одну точку. На вопросы Фомы "что стряслось" не отвечал. Тогда сосед решил: вероятно, "лекарство" поможет. Громила взял со стола бутыль, налил полные стаканы. Пенсионеры молча выпили не чокаясь. Потом ещё. После второго стакана Петрович внезапно вздрогнул всем телом и будто ожил. Словно током его ударило. В видавших жизнь глазах появился уже много лет отсутствовавший огонёк. Петрович резко встал, выпрямился, словно помолодел лет на тридцать. И продекламировал:
– Я знаю, что делать! Они думали, если деревню убить, то и мы умрем! А я-то живой! Живой! И родное село умертвить не дам!
Вдруг он очнулся, взглянул на Фому. И сосед отчётливо увидел в глазах Петровича сумасшедшее пламя. Фому это немного напугало. Хозяин гаража торжественно заявил:
– Наливай, дорогой друг! Сейчас мы с тобой выпьем за новое рождение деревни Берёзовка!
Мужики выпили ещё по стакану. Хорошо захмелели, и Петрович наконец-то поделился с озадаченным Фомой своей болью – как он устал наблюдать, что всё вокруг так быстро хиреет. Здоровяк согласился с ним – обидно за родной край. Получив одобрение Фомы, Петрович продолжил свои размышления вслух: нужно-де не ждать чудес от властей, а самим восстанавливать, возвращать к жизни село. Пенсионеры хлопнули ещё по стакану. Фома стал плохо соображать, но во всем соглашался с приятелем. Тот продолжал: нужно с чего-то начать, с малого, например, с ремонта дороги на их улице. И в этом деле ему потребуется помощник, одному тяжело, да и возраст даёт о себе знать. Фома кивал поплывшей головой. Согласился помочь приятелю и поддержал его заключительной пьяной речью. Шатаясь, он поднялся и прокричал размахивая кулаком:
– Правильно, Петрович! Хватит! Натерпелись от их, кровососов! Вот где они у нас будут!
После пламенного выступления Фома грохнулся наземь и заснул. А утром, проснувшись на стареньком диване в гараже Петровича и преодолевая дикую головную боль, он смог вспомнить только то, что его сосед давеча вечером был чем-то расстроен. Громила поднялся на ноги, и угнетаемый таким же большим, как он сам, чувством стыда, постарался проскользнуть домой, не попавшись на глаза Валентине.
День Фома отлёживался дома, болел, смотрел по телевизору "Тайны следствия". А следующим днём, выйдя во двор, заметил у Петровича на усадьбе оживление. Сначала крики. Судя по всему, сосед ругался с женой Валей. Фома подошёл к забору и увидел их. Шумели кроны берёз на ветру, слов было не разобрать, но он понял, что Валентина пытается убедить мужа в чём-то. Тот качал седой головой, не соглашался. Затем не вытерпел, прокричал на неё матом. Валентина закрыла ладонями лицо, заплакала, убежала в дом. В этот момент у ограды Петровича зарычал трактор. В прицепе на бортах сидели мужики, а посередине между ними стояла небольшая бетономешалка. Петрович нырнул в гараж, вернулся с большой бутылью самогона в руках. Ребятки сняли с кузова бетономешалку, поставили на землю. Получили алкогольное вознаграждение и отправились по домам. Петрович о чём-то потолковал с трактористом, запрыгнул к нему в кабину. Синий трактор зарычал, выплюнул из трубы чёрный дым, рванулся с места. Фома смотрел им вслед, видел, как машина с прицепом повернула в конце улицы на шоссе в сторону райцентра.
Ошарашенный Фома стоял у забора словно прикованный. И напугало его не движение, не внезапная активная деятельность соседа, а то, как Петрович выглядел. Только сейчас Фома понял, что он не видел таким своего приятеля уже несколько лет. Петрович будто помолодел, приосанился, забегал шустрее обычного. В глазах горел огонь человека одержимого. Из него била мощными лучами дикая энергия, способная смести любого. Это ужаснуло Фому. Копчиком он почувствовал, что сегодня их мирной спокойной размеренной жизни пришёл конец. Несколько минут он стоял оцепеневший и размышлял, что делать дальше. Затем оторвал от земли трусливую душу и отправился к Валентине.
Та сидела дома и лила слезы в три ручья, вытирая лицо уже мокрым носовым платком. Войдя в просторную светлую избу, Фома остро ощутил противоестественность происходящего. В таком ухоженном чистом доме, с хорошим ремонтом, большими светлыми комнатами, хозяйка должна была не выть как белуга, а петь песни Кадышевой и свежее парное молоко процеживать через марлю. Однако ж, Валентина ревела, причитая, какая она разнесчастная, и вопрошая Господа, за что на неё свалилось такое горе. Остановилась она, лишь увидев перед собой Фому. Пенсионерка вытерла слёзы и заикаясь, похрюкивая произнесла:
– З-дор-ов, Ф-ом-а…
– Здравствуй, Валя. Случилось чего? – с выпученными от страха глазами большой мужчина стоял поодаль от неё и боялся подойти.
– Ох случилось, ох случилось! – к Валентине враз вернулась способность нормально говорить. Видимо, сработал навык чёткой и скорой речи при разнесении сплетен. – Мой-то, старый дурак, дорогу надумал ремонтировать! И не сидится ему, идиоту, на старости лет! Боженька, да за что же мне такое наказание?! Жили – не тужили, и на тебе!
Фому как током ударило. Он враз побелел, ноги подкосились. Благо рядом со входом в комнату стоял стул. Здоровяк на него и грохнулся. Деревянный резной стул с дорогой обивкой недовольно заскрипел. Фома же, хлопая выпученными глазами, вздрагивал каждый раз, когда очередная стрела похмельных воспоминаний вонзалась в его поседевшую голову. Мужчина восстановил в памяти последние посиделки с Петровичем в гараже и ужаснулся: он сам по пьяной лавочке обещал помочь с ремонтом дороги. Теперь пришёл его черед заикаться:
– Как… это… как… же… как… рем-монт… с-сам?
– Да, сам, говорит, сделаю! Не буду, говорит, ждать с моря погоды! И ведь шары задрал, будто одержимый, и побежал. Я ему говорю: кто тебе разрешит самоуправствовать?! А он – благое дело сделаю, никого спрашивать не стану, а победителей не судят! А знаешь, что самое обидное, Фома?! Он ведь, ирод, собрался ремонт энтот делать за свой счет! Сколько лет деньги копили, копеечка к копеечке, собиралися новую машину китайскую купить, "Пежо", я в рекламе её видела по Первому каналу. А теперь всё! Покаталась Валентина на новой машине! Говорю ему, рёвмя в слезах реву с утра, а он, паскудник, будто бы не видит меня. Смотрит, а по глазам видно, что словно бы не здесь он! Бес одержи-ы-мый! – женщина снова завыла. Фома же, сначала побелевший, сейчас позеленел. Проплакавшись пенсионерка взглянула на него и в глазах её блеснула искра надежды. – Фома, миленький, помоги! Вы же с ним друзья! Отговори проклятого от дурной затеи! Хочешь, я вам под это дело шикарный стол накрою в гараже?! Не поскуплюсь и пива возьму, и разной закуски, а?! Помоги, Христа ради!
– Д-да… да… конечно… Валя… я… поговорю… – Фома вдруг почувствовал прилив сил в ногах, помогший ему подняться со стула. Внутренний голос кричал ему: "Беги отсюда, пока Петрович не вернулся". Громила быстро поднялся и вышел не оглядываясь. Проходя через кухню к дверям в сени, он услышал возобновившееся рыдание.
Домой Фома трусил быстро, постоянно оглядываясь, будто вор. Вбежав в родную хату, мужчина сел на диван и, вращая большими испуганными глазами, начал усиленно думать, искать спасительный выход. Идея пришла быстро. Фома подскочил, расправил диван, застелил его постельным бельём. Затем побежал в спальню, принёс оттуда аптечку, высыпал из неё лекарства на тумбочку, стоящую подле дивана. Сам живенько (быстрее, чем в армии) переоделся в пижаму, голову замотал полотенцем. Перевоплотившись, Фома улегся на диван, укрылся одеялом до подбородка и попробовал "погрузиться" в больное состояние. Это ему удалось настолько, что аж затряслись в ознобе конечности. Когда роль внезапно захворавшего была освоена до номинации на Оскар, трусишка поднялся с дивана, подрагивая всем телом, сел на стул возле окна, где открывался обзор на дорогу из райцентра. Немного успокоившись и заскучав, включил телевизор. Там как раз закончились "Тайны следствия" и начались "Ментовские войны".
Около пяти часов вечера на дороге показался знакомый трактор. В прицепе у него стоял небольшой дорожный каток, а сзади был присоединён ещё и большой компрессор на колесах. Фома спрятался за стену и вполглаза наблюдал за происходящим. Вот трактор подкатил к ограде Петровича. Затейник выскочил из кабины аки молодой горный козлик (опять до онемения в ступнях Фома ужаснулся его разительной перемене), открыл ворота, побежал за досками. Отцепили компрессор, по слегам скатили с телеги на землю каток. Затем молниеносный Петрович сбегал за тележкой, и вдвоём с трактористом они выгрузили из прицепа несколько мешков с каким-то наполнителем. Как только механизатор получил оплату бутылками самогона и отчалил, к дому Петровича подъехали два самосвала и высыпали на зелёную лужайку перед домом кузов песка и кузов щебня. Выскочившая баба Валя металась, вытирая слезы белой тряпкой, кудахтала из-за загубленной лужайки. Петрович прикрикнул на неё, жена покорно ушла в дом. Грузовики развернулись и уехали, а Фома стоял, прячась за окном, совершенно потрясенный: как старому пенсионеру удалось за один день всё это организовать?! Довольный же плодами своих трудов Петрович сел на крыльце дома и улыбаясь закурил. Он разглядывал через открытые ворота свои приобретения и становился всё радостнее. Но вдруг старик задумался, резко повернул голову и посмотрел на окна Фомы. "Началось!" – понял здоровяк, мгновенно отпрянувший от окна и спрятавшийся за стеной. На карачках он переполз к дивану, залез под одеяло и вошел в роль.
Через минут пять крыльцо Фомы заскрипело, хлопнула дверь, послышались быстрые лёгкие шаги в сенях. "Так ходит юный мальчишка!" – опять подивился мнимый больной.
– Фома! – раздался звонкий радостный голос с кухни. – Фома! Ты видел, начало положено! Где ты, чёрт тебя раздери!
Влетевший вихрем в комнату Петрович остановился как вкопанный. Счастливая улыбка ребёнка сползла с его лица.
– Фома, что с тобой? Захворал, никак?
– Ой, Петрович, родненький, продуло где-то меня. С утра в лёжку лежу. Аж трясет всего! – артист пустил по щеке скупую слезу и закашлял.
– Слушай, да ты совсем хворый! – Петрович подошёл ближе, потрогал Фоме лоб. – Горячий. Может, тебе Светку-медичку позвать, а?
– Что ты, что ты, не надо! – оживился больной. – Чего зря человека беспокоить! Простыл просто, отлежусь я с недельку и буду как новенький. Принеси-ка мне водички лучше, я таблетку выпью…
Петрович сходил на кухню, принёс стакан воды. Фома выпил заранее приготовленную таблетку витаминов.
– Жаль, что ты заболел, Фома. Я уже всё подготовил для ремонта дороги. Думал, завтра мы с тобой начнём. Ну что ж, здоровье важнее. Поправляйся, а я пока попрошу о помощи Ваньку-тракториста. Всё равно он в отпуске сейчас. А там потом выздоровеешь и присоединишься.
Петрович почесал седую голову, надел картуз и пошёл из комнаты. На пороге его окликнул Фома:
– Дру-уг… Соседушка… Я тебя только спросить хотел… – Петрович обернулся на зов, остановился. – Слушай-ка, я чё подумал… А вдруг не разрешат нам дорогу делать самим? Ведь самоуправство это… чистой воды… самоуправство… кхе-кхе…
– Пусть попробуют запретить, я им покажу кузькину мать! – злобно и решительно отрезал расстроившийся пенсионер. Он повернулся и ушёл. Оставшийся лежать в постели Фома смотрел в потолок и крестился, нашёптывая "Господи! Спаси и сохрани!", хотя в Бога никогда не верил.
Когда за окном опустились сумерки, Фома оделся потеплее и взял для маскировки давнишнюю шляпу, которую не доставал десятки лет. Осторожно приоткрыл скрипнувшую дверь своей избы и скользнул в темноту.
Огородами, продираясь через заросли крапивы, спотыкаясь о земляные комья, потея и чертыхаясь, отмахиваясь от назойливых комаров, пожилой мужчина крупной тенью от луны пробрался к усадьбе председателя колхоза "Верный путь". В большом доме хозяина села ещё горел свет. Пробираясь через задний ход, мимо сараев и клетушек, Фома столкнулся нос к носу с огромным сенбернаром, неожиданно прыгнувшим на него из мрака. Разорвать чужака псу помешала сетка рабица, которой был обтянут его загон. Но от внезапного нападения и оглушающего лая Фома, перепугавшись до смерти, плюхнулся на пятую точку. Не успел он оправиться от страха, как в лицо ему ударил яркий свет. Это десятки электрических фонарей зажглись разом по всей усадьбе председателя. Фома поднялся на ноги, отпрянул от клетки с лающим псом и прошёл внутрь ограды. Там он увидел дорогие массивные бревенчатые постройки с резными ставнями и коньками на крышах. В центре участка был искусственный пруд с мостиком, окружённый молодыми елями. За садом возвышался председательский дом – мощный коттедж в три этажа с балконами, большой террасой, отделанный резной деревянной лепниной. Хлопнула дверь, на монументальном дубовом крыльце появилась фигура хозяина. В руках тот держал ружье.
– Эй, кто там?! Не приближайся, буду стрелять! – прогремел эхом по усадьбе грозный бас.
– Не стреляй, Николай Иваныч! Это Фома Никифоров! – ответило из темноты елей жалобное блеяние.
– Фома?! Какого черта ты здесь забыл?! А если бы я тебя как грабителя пристрелил?! – разозлился председатель. Нежданный ночной гость вырос огромной сгорбленной тенью перед крыльцом. Николай Иваныч заметил странную вещь: Фома – бугай, которому шпалы гнуть зубами, а вот вид у него жалкий.
– Срочное дело, Николай Иваныч! – жалобно проскулил большой маленький человек. – Я подумал, Вы должны срочно узнать об этом…
Председатель недовольно посмотрел на тёмную фигуру, что-то пробухтел себе под нос, позвал гостя в дом.
Они пришли на кухню. Хозяин коттеджа заварил душистый чай, что было очень кстати: от волнения и испуга Фому бил озноб. Он выпил горячего бодрящего напитка, немного пришёл в себя и осмотрелся. Очевидно, кухня была ручной работы, из дорогих материалов, обставлена бытовой техникой по последнему слову. Фома в очередной раз подивился: хорошо живёт председатель.
Ну а чего бы ему было не жить хорошо?! Дело в том, что Николай Иванович обладал натурой предприимчивой, умел руководить, умел строить бизнес, умел торговать и торговаться, располагал умом хитрым и расчётливым, душой несовестливой и хладнокровной, духом сильным и непреклонным. Во время развала СССР и ухода старого хозяина колхоза он сумел быстро сориентироваться, подговорил друзей и знакомых, чтобы председателем выбрали его. За это Николай Иванович взял их всех в свою схему по выжиманию денег из некогда богатого хозяйства и государства. Заняв в колхозной конторе все должности, они создали чёрную бухгалтерию, и деньги от сбора урожаев потекли в их карманы. Село стало заметно хиреть и разваливаться. Деревенские работяги, увидев копеечную зарплату за тяжелый труд, разделились на две группы: одни уехали в город за лучшей жизнью, вторые – спились. Зато собственное хозяйство Николая Ивановича разительно преобразилось в лучшую сторону. Осуждения местных председатель не боялся. Он знал людей: за спиной они поливают его грязными последними словами, а в лицо будут любезны и коленопреклонённы, уважительно и заискивающе нахваливая. Люди всегда боялись силы и под силой этой прогибались, руку властную целовали.
И сейчас, сидя в дорогом длинном халате, 50-летний грузный сытый и холеный мужчина с большой плешью, казался гостю фигурой властной и гордой. Из богатой украшениями шкатулки хозяин дома вынул дорогую кубинскую сигару, закурил. Фома пресмыкаясь смотрел на властителя.
– Давай, говори, с чем пришел… – так же грозно, но негромко пробасил председатель. Видимо, боялся разбудить домочадцев. Никифоров догадался об этом и полушёпотом поведал свою тайну:
– Николай Иваныч, я считал своим долгом Вас предупредить, что с моим соседом Петровичем творится неладное. Он вдруг возомнил себя спасителем деревни и решил самостоятельно её, так сказать, поднять из руин. Где-то у нас он, понимаете ли, развалины увидел! Ну, старый идиот, маразматик, ну что с него взять?! Я вот лично никакого загнивания и заваливания нашего села не наблюдаю! Под Вашим личным руководством деревня только краше становится год от года, Николай Иваныч! ("Хорошо подлизал", – подумал Фома). Так вот, я, грешным делом, думал, что эта старая ересь похарахорится да и угомонится, как у нас всегда бывает. Но на следующий день гляжу, Петрович-то наш и впрямь спятил на старости лет! Пригнал из района каток, привёз материалы… Дорогу он решил сам отремонтировать, представляете! Без Вашего, значить, разрешения. Да было бы там чего ремонтировать, дороги-то у нас справные, Вы-то уж следите за тем… ("Второй раз удалось подлизать", – счастливо подумал Фома). Так вот, Николай Иваныч, пытался я с пеньком седым поговорить, повернуть его вспять, значить… А он всё одно! Глазьями сумасшедшими вращает, и слышать ничего не хочет! Я, говорит, восстановление родного села с дороги начну! Я ему, дураку, твержу: самоуправство это! А ему хоть в лоб, хоть по лбу. Непрошибаемый, что энтот, как его… Тайсон!…
Председатель нахмурился. Злобно затушил сигару. Фома захлопал глазами, почуял неладное.
– Так значит, ты ко мне за этим среди ночи вломился как варнак?! Надо было всё-таки тебя из ружьишка-то пригвоздить… Ты, значит, Фома Никифоров, дураком несведущим меня считаешь?! Думаешь, наверное, что Николай Иваныч высоким забором от села отгородился и знать ничего не знает, что в его хозяйстве происходит?! – гость выпучил глаза и сжался под гневом хозяина. – Про безумства Петровича мне доложили ещё с утра, верные мне люди. А ты пошёл вон! Убирайся, чтобы духу твоего не было здесь! И запомни: я за всеми вами слежу и всё знаю! А в следующий раз так заявишься – накормлю дробью с двух стволов! Пшёл вон, червяк! – уже кричал вслед мгновенно подобравшемуся Фоме разгневанный председатель.
Оставшись один, Николай Иванович налил себе в квадратный бокал дорогой шотландский виски. Не разбавляя, осушил стакан. Немного сморщился, крякнул. Затем он прошёл в коридор, взял оттуда стационарный телефон, притащил на кухню и прикрыл за собой дверь. Толстыми пальцами потыкав кнопки, набрал номер. Долго пикали длинные гудки, после в трубке послышался хриплый голос:
– А-ло… Кто э-то? – разбуженный участковый, похоже, с трудом соображал, где находится и что происходит.
– Доброй ночи, Паша. Это Иваныч. Помощь твоя нужна…
Сорокалетний худощавый мужчина в семейных трусах прикрыл дверь спальни, в которой храпела жена. Взяв телефон с проводом, вышел в сенки, сел за стол, закурил. Затянувшись пару раз и продрав наконец глаза, той же хрипотой ответил:
– Что… стряслось?
– Нужна твоя помощь непосредственно по профилю. У нас тут самодеятель появился. Петрович. Знаешь такого?
– Д-а-а… – опять хрип.
– Так вот, этот старый пердун возомнил себя мессией, спасителем своей малой родины. Он решил дорогу на своей улице отремонтировать своими силами. Сам понимаешь, разрешения на это ему никто не давал…
– Бр-ед… – деревенский милиционер закашлялся от табачного дыма. – Кхе-кху… Он чё, рехнулся?!
– Видимо. Я так понимаю, ты о его крестовом походе не в курсе. Уши тебе заложил и застил глаза твой шестидневный запой, Павел Семеныч…
– Ой, Иваныч, не начинай… Ты мне среди ночи позвонил попенять?! – участковый взял бутылку с мутной жидкостью, налил её в стакан, залпом выпил. Тряхнул головой, наконец-то пришёл в себя. Окурок затушил в переполненной пепельнице и тут же закурил следующую сигарету. – Что… ты хочешь?
– Тяжело сообразить, да?! – усмехнулся председатель. – Угадай с трёх раз!
На том конце провода повисла пауза.
– Мне нужно чтобы ты его остановил, кретин! – жёстко, уже без юмора резанул Николай Иванович.
– П-х-х… – мужчина с худым заплывшим лицом снова поперхнулся дымом. – Как это… Как я остановлю…
– Это твои проблемы! Это твоя работа, профессия, мать твою! – резко ответил председатель. – Статью сам подберёшь и закроешь его. Увезёшь в район, он посидит в клетке, остынет, глядишь, выбросит свою дурь из головы.
– Постой, постой, Иваныч… – в голосе милиционера появилась озабоченность. – Я… я… не могу… Меня же возненавидят на селе! Петровича народным героем выставят, он же за благое для деревни. А я, значит, буду злодей, который сельскому заступнику ласты закрутит?! Нет, я на это не подпишусь! Тем более после прошлого косяка…
Последний "косяк" – это случай трёхнедельной давности, когда вдрызг пьяный участковый села Берёзовка Павел Семёнович Бельский, находясь при исполнении служебного долга, заявился домой на служебном уазике в компании выпивших деревенских проституток. У ворот милиционера встретила жена. Не проронив ни слезы, она молча ушла в дом. Бельский же, взяв из заначки последние деньги, отправился кутить дальше. Всё это непотребство наблюдала со скамейки соседнего дома баба Клава, и уже к вечеру село гудело от возмущения поведением защитника закона. Неделю после скандала милиционер старался не показываться односельчанам на глаза – было стыдно. И только эта история начала сбавлять градус недовольства – как на тебе! Теперь нужно было упрятать за решётку старика. Да какого! Герой труда, заслуженный и уважаемый на селе человек! Посадить… И за что?! За благое дело, ремонт дороги для своих же деревенских людей! Нет, думал Павел, меня просто казнят! Прибьют гвоздями к моим же дырявым воротам…
От горьких размышлений его оторвал грозный голос в трубке:
– Ты чё там, уснул?! Я говорю – это твои проблемы! Позвони корешкам в район, раз сам такой трусливый! Пусть они скрутят его…
На следующее утро Петрович с сияющим как намытый эмалированный таз лицом принялся месить раствор. Включил бетономешалку, стал высыпать туда ингредиенты. Подошёл заспанный тракторист, стал помогать. Жена Петровича с недовольной миной на лице вышла на крыльцо, гневно взглянула в сторону развернувшейся стройки и отправилась кормить скотину. Фома аккуратно подсматривал из окна своего дома, прячась за шторкой, чтобы не дай бог не заметили.
Внезапно к дому Петровича подъехал новый белый джип председателя, участковый уазик и милицейская "буханка" из района. Улыбка исчезла с лица предприимчивого пенсионера, он бросил лопату и зашагал навстречу машинам. Из джипа вылез толстяк-председатель, с самодовольной свиной улыбкой подошёл к Петровичу. За спиной управленца выстроились милиционеры.
– Здоров, Петрович!
– И вам не хворать… – злобно ответил старик.
– Слушай, Петрович, ты чего здесь развёл за ремонт? Дорогу, что ли, делать собрался?
– Вы не ремонтируете, поэтому я решил починить сам. Не хочу жить в дерьме! – бросил прямо в лицо председателю пенсионер, смотря тому прямо в глаза. Улыбка исчезла с рыла борова. Он нахмурил узкие глазки.
– Значит так, это чистой воды самоуправство и хулиганство! Эта дорога тебе не принадлежит, чтобы ты ей распоряжался! И ты права не имеешь…
– Дороги, как и село, общие. Общие – значит принадлежат жителям деревни, и мне в том числе. Я благое дело затеял, и люди меня поддержат! А у тебя, кровососа, одна задача – побольше карман набить себе за счёт колхоза! И как люди здесь будут в руинах жить – тебе всё равно! И на состояние дороги плевать, ты на джипе по любым ямам проедешь. А я не хочу больше смотреть на это безобразие и не буду! Уйдите, не мешайте делом заниматься, иначе я за себя не ручаюсь!
Поняв, что разговаривать со стариком бесполезно, председатель сделал знак рукой. Бельский стыдливо опустил голову и спрятался за спиной Николая Ивановича. Вперёд шагнули трое милиционеров из района с дубинками в руках. Из безопасного места за дальнейшим действом наблюдал Фома. Его сильно трясло от страха, холодный пот ручьями стекал по спине в семейные трусы. Он держался за штору, чтобы не грохнуться в обморок, и смотрел в окно. Фома видел, как Петрович кинулся за лопатой, а после побежал на представителей закона, размахивая ей. Молодые крепкие обученные ребята оказались проворнее старика, поэтому всё кончилось очень быстро. Лопату отобрали, резиновыми палками отходили деда как следует, пока он не перестал брыкаться. Тракторист-помощник с выпученными глазами поднял руки вверх – мол, сдаюсь. Петровича упаковали в буханку и повезли в район. Председатель, погрозив пальцем, велел трактористу вернуть в райцентр оборудование. Механизатор, повесив голову, кивал.
Фома дрожал за окном как лист, по щекам его катились слёзы. Он крестился и приговаривал: "Господи прости! Господи прости! Для тебя же лучше, Петрович! Тебе как лучше хотел…". На пустынной улице остался один лишь тракторист. Вышедшая из сараев во двор Валентина метнулась к нему, догадавшись о беде. Мужчина что-то ей сказал, женщина завыла и побежала по разбитой дороге в сторону райцентра. Механизатор почесал репу и пошёл за трактором.
Петрович отсидел 15 суток в районном КПЗ. Домой его отпустили, составив протокол об административном правонарушении. Через пару месяцев пенсионера ждало судебное разбирательство (на котором ему выпишут огромный штраф).
В день возвращения Петровича домой Фома посчитал, что будет подозрительно, если он не придёт и не поддержит пострадавшего друга. Поэтому вечером, как стемнело, он отправился в гости к старику. Никифоров нашёл Петровича в гараже. Тот сидел за столом сгорбившись, смотрел в одну точку, куда-то в угол. На столе стояла большая бутыль с самогоном и стаканы. Фома сел за стол, осторожно взял бутылку, налил спиртного, выпил. Петрович не взглянул на него, всё так же сидел. Он снова сильно постарел, лицо стало серым, осунувшимся, седые волосы торчали клочками в разные стороны, жизненное пламя в глазах погасло.
– Петрович, ты чё, расстроился? – аккуратно, потихоньку начал Фома. – Да бог с ней, с дорогой этой, жив остался – и ладно… Давай выпьем лучше…
Старик не реагировал. Тогда сосед подошёл к нему ближе, присел на корточки, взял его ладонь, попытался заглянуть в глаза.
– Петрович, миленький, я же правильно говорил тогда, не надо было… а? – Фому проняло, он заплакал. А старик смотрел на плачущего здоровяка безучастным взглядом, смотрел не на приятеля, а будто сквозь него, в неведомую даль.
Через месяц после того вечера, участковый Бельский, сильно приняв на грудь в гордом одиночестве, спев советский гимн (сильно путая слова), прослезившись и выпив ещё стакан, взял из сарая телегу и покатил за огороды. Киркой надолбив камней от старой кирпичной стены бывшего колхозного гаража, погрузив их в кузов, вернулся с грузом домой. Жена, увидев пьяного мужа, кое-как везущего телегу, снова промолчала и удалилась в дом. Бельский, опрокинув очередную стопку и выкурив сигарету, встретил сумерки.
Ночью на дороге под светом уличного фонаря появилась шатающаяся тень, катящая возок. Матерясь и чертыхаясь, она остановилась у огромной ямы посреди дорожного полотна и, высыпав в неё груду осколков кирпичей, принялась разравнивать их лопатой.
ОНИ летят.
"Трусишка Брэдли" – так дразнили этого худощавого высокого мальчика в школе. Называли до того страшного июньского вечера 1958 года.
Брэдли действительно был трусоват. Сильные и наглые одноклассники смеялись над ним, всячески унижали, оскорбляли. Пятнадцатилетний неспортивный тощий паренёк с симпатичными тонкими чертами лица не решался ответить обидчикам, из-за чего очень сильно переживал. Зато Брэдли был большим романтиком: увлекался поэзией, слушал музыку, сам пробовал писать стихи. Он любил природу и наслаждался ею на прогулках. Особенно в тихие безлунные ночи, когда небо усыпано яркими жёлтыми звездами. Можно было лежать на теплой траве, смотреть на Млечный путь и наслаждаться спокойствием и тишиной, радоваться приходящим в юную голову романтичным виршам.
Обычно таких, живущих сердцем на небесах, девушки не любят. Но Брэдли повезло. Его утонченная натура и красивые грустные глаза пленили одну девочку из класса годом младше. Джессика в свои четырнадцать уже была привлекательной девушкой, однако стеснялась своего быстрого развития и одевалась скромно, всячески стараясь это скрыть. Брэдли же она любила какой-то серьёзной осознанной любовью: уважала его "неземное" внутреннее устройство, интересовалась его творчеством, не обращала внимания на то, что он не может постоять за себя. Тем временем сам возлюбленный по натуре оставался ещё ребенком и как женщину Джессику не рассматривал. Он относился к ней как к верному другу, с должной преданностью и уважением к её желаниям. Дружить Брэдли умел.
Юный поэт увлёк подругу ночными прогулками. Частенько Джессику за поздние возвращения домой ругали строгие родители. Их двухэтажный дом стоял неподалеку от похожего дома Брэдли, на одной улице пригорода Нью-Йорка. Чаще всего Джесси заходила по пути к окраине улицы за своим мечтателем, и вместе они отправлялись на луг за лесом – их любимое тайное место. Родители Брэдли были мягче и легко отпускали сына на ночное свидание.
Ночь 17 июня 1958 года была безлунной. Но любимая карта звёздного неба не могла сегодня поднять настроение Брэдли. Он с Джессикой шёл по своей поляне спрятавшейся за лесом. Девушка взяла возлюбленного за руку, он расцепил ладони. Джесси принялась вновь его успокаивать:
– Да не обращай ты на них внимания! Ну чего злиться на дураков?!
Но Брэдли не мог так легко и быстро забыть утреннее унижение в школе. Воспользовавшись тем, что он замечтался (пришли строки новых стихов), стоя на лестнице, хулиган-одноклассник подкрался тихонько сзади и, на глазах наблюдающих и смеющихся позади сверстников, со всей силы пнул Брэдли ногой по тощей заднице. От удара романтик полетел кувырком вниз по ступенькам. Упав на площадку, он больно ушибся, из глаз хлынули слезы. Толпа же зрителей ликовала. Гогот стоял на всю школу. И снова обиженному поэту не хватило храбрости, чтобы помять лицо врага. Он вытер слезы, поднялся и пошёл прочь. Настроение на несколько дней было безнадёжно испорчено.
– Зачем я тебе такой, Джесс? – по щекам паренька вновь покатились слезы. – Я не смогу защитить тебя от хулиганов, если они вдруг начнут приставать…
– Не говори глупостей! Когда наступит такой момент, ты сможешь. Я знаю это! – девушка обняла его, прижала крепко к себе, как любимого ребенка. Брэдли растрогали её слова и ещё больше объятья. Он заплакал сильнее.
– Спасибо тебе, Джесси… Спасибо… Спасибо…
– Ну что ты, перестань! Ну всё, всё… – она вытерла ладонями его мокрое красивое лицо. Затем поцеловала в щеку.
Через пять минут они сидели на траве и смотрели на звёзды. Брэдли курил сворованную у отца сигарету и размышлял вслух:
– Улететь бы на какую-нибудь планету, подальше от земли… Чтобы не видеть всех этих уродов в школе… – он замолчал, втянул в лёгкие горький тяжёлый дым. Выдохнул, и белые клубы рассеялись в темноте, возле длинных волос сидящей рядом Джессики.
– Думаешь, там, в других мирах, нет врагов?
Брэдли взглянул на неё. Во мраке не было видно её глаз, но их выражение он почувствовал. Отвернулся и замолчал.
Сначала замолчал он, а через минуту Джессике показалось, что вокруг них воцарилась гробовая тишина. Перестала ухать в лесу сова, смолкли неутомимые кузнечики.
Вдруг паренёк резко вскочил на ноги.
– Что с тобой? – девушка вдруг остро почувствовала жуткий страх, исходящий от него волнами. Она быстро поднялась с земли и взглянула на небо – туда, куда вперилось немое перекошенное в темноте лицо Брэдли. Там, на чёрном полотне, от ярких звезд отделилась одна, самая крупная, и начала медленно спускаться к поляне, меняя по мере приближения цвет: сначала с жёлтого на оранжевый, а затем на ярко-красный. Джессика, парализованная диким ужасом, как и её парень, не могла сдвинуться с места. Трясущимися губами она произнесла:
– Мм-ма-мм-ма....
Поляну залило красным светом. В стремительно увеличивающемся в размерах летящем вниз шаре теперь можно было различить сложную конструкцию космического корабля круглой формы с множеством красных прожекторов. Когда инопланетная машина чудовищных размеров нависла над всем лугом, чуть не касаясь деревьев стоявшего по краям леса, в замершие от страха фигурки молодых людей ударили два столба яркого света. Джессика и Брэдли мгновенно потеряли собственную волю, почувствовали паралич. Они так и смотрели наверх с открытыми от ужаса ртами и выпученными глазами, когда из космического корабля протянулись длинные механические щупальца, обвили их худенькие тельца и забрали в неизвестную утробу. Яркий красный свет разом погас. Повисев пару секунд над вновь потемневшей поляной, огромный шар сделался невидимым. Прозрачная машина быстро и бесшумно взлетела над лесом и растворилась в чёрном небе.
За неделю поисков своих детей, родители чуть не лишились рассудка. Полиция совместно с волонтёрами прочёсывала близлежащие леса, но не нашла никаких следов внезапно исчезнувших подростков.
На восьмой день после пропажи, рано утром, на улице пригорода появилось страшное трясущееся сгорбленное существо с седой головой. Старое морщинистое лицо пряталось от яркого света солнечных лучей, тело неизвестного бесконечно содрогалось. Казалось, этот бывший человек боится каждого шороха. Когда его обнаружили люди, он так перепугался, что упал на колени, весь съежился и закрыл голову руками.
Подошедшие на шум родители Брэдли, с ужасом узнали в этом существе своего любимого сына. Узнали только по одежде. Лицо Брэдли постарело лет на двадцать, он никого не узнавал, нёс что-то бессвязное. Прибежавший отец Джессики набросился на него с кулаками, выкрикивая:
– Где моя дочь?! Где моя дочь, сукин сын?!
Его оттащили в сторону.
Прошло десять лет.
В психиатрическую лечебницу "Лечворт Вилладж" приехал знаменитый писатель-фантаст Джерри Ларсен в поисках материалов для своей новой книги о пришельцах. Мужчина за сорок, с аккуратно зачёсанными назад тёмными волосами и маленькими круглыми очками на переносице, нёс небольшой чёрный портфель. Он подошёл к стойке администратора, переговорил с женщиной в белом халате. Она с улыбкой пригласила его проследовать за ней. Джерри было очень интересно наблюдать в коридорах некоторых встречавшихся на его пути душевнобольных. Но больше всего фантаста интересовал Брэдли Бейкер – человек, которого, по его собственному утверждению, похитили вместе с подружкой инопланетяне. Через неделю после исчезновения подростков Брэдли вернулся домой, о судьбе Джессики Лонгмайер до сих пор было ничего неизвестно.
Старшая сестра привела Джерри на третий этаж, в просторный светлый кабинет, выходящий окнами в сад. На улице в зелёных ветвях деревьев чирикали птицы. Посреди комнаты стояли небольшой стол и два стула. На одном из них сидел старик (так показалось Джерри), худощавый, с длинными седыми волосами. Но не морщинистое лицо и седина 25-летнего парня впечатлили писателя больше всего, а его голубые глаза – будто стеклянные, полные застывшего ужаса, смотрящие в никуда. Ларсен обернулся к сестре и только было открыл рот, как она опередила его:
– О, мистер Ларсен, не волнуйтесь! Мистер Брэдли за все десять лет своего пребывания здесь показал себя настоящим душкой. Он никогда не агрессировал, мы ни разу не применяли к нему жёсткую терапию. Мистер Брэдли всегда исправно принимает лекарства, чётко выполняет команды персонала. Поэтому можете не переживать, что он не связан. Я оставлю вас наедине, если что-нибудь понадобится – за дверью будет дежурить санитар.
– Спасибо большое, мисс Уильямс! – Джерри щедро одарил её своей милейшей улыбкой.
Сестра вышла. Писатель сел за стол. Брэдли поднял на него свой потерянный взгляд. Джерри открыл портфель, вынул из него большой блокнот и карандаш, а после улыбнулся собеседнику (не так широко, как сестре).
– Здравствуйте, мистер Бейкер. Меня зовут…
– Не нужно… – перебил его Брэдли. – ОНИ и так всё о вас знают. ОНИ за всеми наблюдают, уже очень давно. Я говорил об этом людям, но мне никто не верит… – седовласый мужчина глядел писателю прямо в глаза, и в его тяжёлом взгляде не было ни капли намёка на юмор или ложь. Некоторое время Джерри молчал, загипнотизированный этим взглядом. Затем он выдохнул и произнёс:
– Расскажите мне, Брэдли. Я, кажется, верю вам. Расскажите всё, что вы видели…
Пациент лечебницы несколько секунд продолжал давить собеседника своими голубыми безнадёжными глазами. Затем заговорил:
– Нас забрали. ОНИ. Меня и Джесси. То, что происходило с нами внутри космического корабля, я помню смутно, отрывками, как в тумане. Видимо, они пичкали нас какой-то дрянью. Всё, что я запомнил, – яркий белый свет надо мной, на стенах куча разных лампочек и приборов, я привязан к лежаку. Надо мной снуют уродливые фигуры – пришельцы. Их головы чем-то напоминают рыбьи, только с обильными щупальцами на них. ОНИ ставили на мне какие-то опыты. Что-то кололи, проникали в мозг и смотрели мою память, читали мои мысли. Да-да, я помню какое это жуткое ощущение, когда вторгаются в твой мозг. Ты перестаешь себе принадлежать. Тебя листают словно книгу. В какой-то момент я потерял сознание, а очнулся уже на Земле, на своей улице…
Джерри сам не знал почему, но он верил этому человеку, верил каждому слову. Хотя до встречи с ним относился ко всем этим историям с иронией, так же, как к своим книгам на эту тему. Но сегодня жизнь популярного писателя перевернулась раз и навсегда. Он поверил. И от этого ему стало очень жутко. Жутко до тошноты. Джерри развязал галстук, расстегнул ворот рубашки, глубоко несколько раз вдохнул. Рвота отступила, он заговорил:
– А что стало с мисс Лонгмайер?
Брэдли опустил глаза. А когда поднял снова, в них стояли слезы.
– Моя Джесси… Я не видел её с момента нашего похищения на лугу. Я не знаю, что с ней происходило все эти годы, но у меня почему-то есть предчувствие, что она жива…
Он достал из кармана платок, вытер глаза. Джерри не сводил с него шокированного взгляда.
– Я буду откровенен с вами… – Брэдли придвинулся ближе к писателю и заговорил полушёпотом. – Я могу показаться вам очень плохим человеком. Оправданием моим гнилым мыслям служит дикий животный страх. Такой парализующий ужас, который вы, вероятно, никогда в жизни не испытывали, друг мой! Так вот, я вам признаюсь: я очень хочу, чтобы вернулась Джесс, но я ужасно боюсь, что с ней вернутся и ОНИ… Я молюсь каждый день и каждую ночь, чтобы этого не произошло. Я прекрасно понимаю, что предаю Джессику, но ничего не могу с собой поделать. Себя не обманешь. Я до кончиков пальцев, до смерти боюсь ИХ…
В кабинете воцарилась напряжённая тишина. Казалось, что воздух потяжелел. Джерри почудилось, будто смолкли за окном птицы. Брэдли смотрел писателю прямо в глаза, и вдруг Джерри увидел в его взгляде нарастающий ужас. Нижняя челюсть Брэдли отвалилась и затряслась. В комнате внезапно потемнело. Всё с тем же лицом, передёрнутым неистовым страхом, Брэдли медленно повернул голову к окну. В глаза ему ударил яркий красный свет…
Заголовок газеты "Нью-Йорк Таймс" от 20 июля 1968 года: «ТАИНСТВЕННОЕ ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЗНАМЕНИТОГО ПИСАТЕЛЯ ДЖЕРРИ ЛАРСЕНА И ПАЦИЕНТА "ЛЕЧВОРТ ВИЛЛАДЖ"».
Выдержки из статьи газеты "Нью-Йорк Таймс" от 25 июля 1968 года: «…ранним утром 21 июля в пригороде Нью-Йорка была замечена пожилая женщина с длинными седыми волосами, бесцельно бродившая по улице в оборванном платье. Данная гражданка находилась в полубессознательном состоянии, была очень напугана, ответить, кто она и откуда, не могла. Женщину доставили в местную клинику. На удивление сотрудников полиции, по прошествии трёх дней пациентка пришла в себя и заявила, что является Джессикой Лонгмайер, без вести пропавшей 10 лет назад при загадочных обстоятельствах, на тот момент в возрасте 14 лет. Прибывшие в клинику родители опознали её по одежде и родимому пятну на ключице. <…> Также мисс Лонгмайер утверждает, что была похищена инопланетными существами с целью проведения над ней различных опытов. В данный момент Джессика Лонгмайер направлена на лечение в "Лечворт Вилладж". Факт её преждевременного старения исследуется нью-йоркскими учеными…».
Крутые.
– Я самый крутой!
– Я круче!
– Заткнитесь, черви! Я самый крутой!
– Это я крутой! Дайте пройти!
– Боже, как темно вокруг!
Четверо шли навстречу друг другу с четырех сторон и столкнулись в одной точке. Пятый бродил вокруг них в кромешной тьме. Четверо ударились лбами со всей силы, высекли яркие искры и разбили себе головы. Пятый:
– Спасибо тебе, Господи! Как стало светло!
Бизнесмен.
Василий Годнюков (его отец когда-то специально изменил одну букву в фамилии) всегда мечтал мыслить как бизнесмен. Молодой, подвижный, но при этом очень ленивый парень с некрасивым лицом, напоминающим свиное рыло, всегда завидовал тем, кто придумывает интересные схемы делания денег из воздуха. Работать Василий не хотел. Не то чтобы ему было физически тяжело. Просто честно пахать – невыносимо скучно. Парень желал получать деньги хитрым обманом. Стать преступным гением – бизнесменом.
Поиск лёгких денег привел Говнюкова – извините, Годнюкова – в такси. На этой работе деньги доставались более или менее быстро. Но больше всего Васе нравилось, что можно обманывать пассажиров. Если он вёз по счетчику, то специально еле тащился по самому длинному маршруту. Если возил ночью пьяниц, подсовывал им сдачу купюрами меньшего достоинства – во мраке салона авто было не видно. Ночных голосующих увозил втридорога.
И вот однажды, скучая в автомобиле с шашечками, Годнюков услышал по радио интересную новость: в его городе появилась служба доставки продуктов пенсионерам. Василий приподнялся в кресле, почесал репу. В голове закрутились шестерёнки как у Бивиса и Баттхеда… И… Есть! Годнюков радостно запрыгал на сидушке. Он наконец-то придумал отличную схему!
На следующий же день парень уволился из такси (для этого нужно было сдать автомобиль в таксопарк и сказать старшему механику "Иди нах…!", никаких документов подписывать не требовалось). И устроился в доставку пенсионерам.
Сама контора работала так: заключался договор с немощными стариками, которые сами уже не могли ходить в магазин; для пенсионера заводилась банковская карточка, на которую тот получал пенсию раз в месяц; с этой пенсии контора доставки автоматически снимала ежемесячный платеж за доставку продуктов. Курьерам каждый день выдавалась некоторая сумма для покупки оговоренных и прописанных в договоре продуктов конкретному пенсионеру. Кроме того, курьеру выплачивали надбавку, если он сам кормил какого-нибудь совсем дряхлого старика.
Схема Василия была простой и в то же время гениальной: он покупал пенсионерам просроченные продукты (такой магазин находился в гаражах, торговал нелегально, Годнюков узнал о нём из теленовостей), а в контору сдавал чеки из супермаркета на дорогие и хорошие. Эти чеки Василию поставляла подруга, работающая в магазине продавщицей-кассиром. Юля, давняя знакомая Годнюкова, согласилась сотрудничать за две тысячи в месяц. Сам же новоявленный бизнесмен зарабатывал – нет, лучше сказать "делал" – около двадцати тысяч в месяц. Деньги смешные. Но радовало-то не это. Внутреннему ликованию Василия не было предела, он восхищался собой и очень гордился, что воплотил такую махинацию.
Вопросы совести, морали и чего там ещё – как это слово, забыл… о! нравственности – не смущали Годнюкова. Можно сказать, они перед ним не стояли. И когда Вася кормил с ложки ветерана ВОВ, беззубого полуслепого старика, просроченным кислым и подванивающим творогом, он беззаботно улыбался. Герой войны морщился, давился, мучился потом с желудком и гадил в штаны, но хитрого и ушлого бизнесмена это не волновало. Схема работала, винтики крутились, калькулятор считал денежки, которые не пахнут испорченной селёдкой или жидким дерьмом стариков.
И все же размах крыльев этой птицы со свиным лицом был невелик. За свою долгую жизнь Василий так и не "заработал" состояние. Все его реализованные бизнес-модели были такими же мелкими, как и он сам. Годнюков был женат, потом разведён. Двое детей выросли и плюнули на стареющего папашу с высокой колокольни. Уехали и больше не звонили. К 65 годам Василий наконец-то выплатил ипотеку за квартиру. После 70, будучи больным и дряхлым стариком с нищей пенсией (ведь больше нескольких дней официально не работал), Годнюков был вынужден заключить договор с конторой доставки продуктов, в которой когда-то успешно трудился сам.
Ещё через пару лет его парализовало. Всё, что он мог с этого момента, – жевать беззубым ртом кашу и "ходить" в подгузник. Участливая соседка наняла сиделку на остатки его пенсии. Но та приходила не каждый день – иногда у неё были выходные.
Именно в такой день, когда престарелый Годнюков был предоставлен сам себе, слушал пение птиц за окном и тихонько пердел, будто подпевая им, не запираемая на замок дверь отворилась и на пороге квартиры появился молодой человек из службы доставки продуктов.
– Эй, есть кто? – грубый бас донёсся из коридора.
– М-м-м-м-м-м-м-м! – после паралича Годнюков мог только мычать. Курьер прошёл не разуваясь в спальню, оставляя на полу грязные следы. Василий разглядел его повнимательнее: большого роста, физически крепкий, короткая стрижка, татуировки на шее и руках в виде каких-то узоров, большие перстни на пальцах, аккуратно подстриженная борода, злая улыбка, наглый взгляд. Всё это слабо подходило к приятному салатовому костюмчику доставщика.
– Дедуля, здорово! – бугай осмелел, увидев, что старик один и беспомощен. Курьер подошёл к кровати, снял с плеча рюкзак и небрежно бросил его на пол. При падении отчётливо послышался звук бьющихся яиц. – Жратва подъехала, старикан! Подъехала жратва – открывай ворота! – здоровяк захохотал. Годнюков отвел взгляд в сторону. Курьер перестал смеяться, ему не понравилось, что пенсионер не смотрит на него. – Э-э, дедуля! Алло, есть кто в будке?! Ты что, не хочешь пожрать кайфовой просроченной хавки?! Я тут припас специально для тебя! Зырь! – озлобленный молодчик открыл свой рюкзак. – Та-ак, посмотрим… Что тут у нас самое вонючее?! А-а-а! Вот! Протухший салат с бобами! Фу, бл..ь, воняет так, что щас блевану!
Доставщик открыл контейнер, схватил деда за челюсть, открыл ему рот и стал прямо из посудины, без ложки засыпать в старика вонючий салат. Годнюков со слезами на глазах давился, жевал, половину выплёвывал.
– Вот так вот! Жри, падла! Жри, хреносос! Жри, пока не сдохнешь, бля..на! Жри говно! Ты сам говно и должен жрать говно! Жуй, сука!
