Страница 1 из 5
Generals gathered in their masses,
Just like witches at black masses.
Evil minds that plot destruction,
Sorcerer of death's construction.
In the fields the bodies burning,
As the war machine keeps turning.
Death and hatred to mankind,
Poisoning their brain washed minds.
Oh lord yeah!
(Black Sabbath «War pigs»).
All we need is war!
Pam-param-pam-pam!
Под звуки барочного темнозвучия Black Sabbath и начнем. Пожалуй, эту песню стоит петь на школьных линейках, я бы пел с удовольствием.
В сборник вошли повести и рассказы про войну. Заглавие выбрано не случайно, и читателю предлагается самому попробовать выбрать или, быть может, создать критерий оценки нашего мiра, в котором не затихают войны. Не стоит понятие война воспринимать по первому значению в словарной статье – в этой книге говорится про разные войны, в первую очередь про войны, которые разжигаются и живут в умах и сердцах людей. Из этого внутреннего огня ненависти, которая не может быть рождена сама собой или навязана непорочной душе ловкими манипуляторами, рождаются и вырастают негаснущие конфликты, злоба, боль и смерть. Война не заканчивается никогда, пока жива ненависть, пускай она тлеет внутри поколений, поддерживаемая обидой за предков, неустроенностью жизни и просто неудовлетворенностью личности. Искать врагов и находить – это самое простое и приятное занятие, на которое обиженный и подчас оскорбленный мозг откликается с энтузиазмом. Гораздо сложнее посмотреть на мiр беспристрастным взглядом стороннего наблюдателя.
Для этого стоит стать марсианином. Почему именно марсианином? Все просто: относительно недалеко лететь, и, если верить классике фантастики, марсиане не испытывают к землянам особо теплых чувств, но нет в них и ненависти, как нет ненависти к муравьям или другим букашкам, за которыми наблюдает юный энтомолог. Но нет и жалости.
Конечно, я понимаю, что такой взгляд со стороны невозможен. Мы несем в себе слишком много знаний, правдивость которых не ставим под сомнение, переживаний и чужой памяти, замешанной на искусной пропаганде и манипуляции. Любая точка зрения, любой угол обзора даст лишь одну часть картины происходящего, тем более, прошлого, а мозг, настроенный и подзаряженный, выберет именно ту картину мiра, которая наиболее понятна и проста. Есть у людей любимое занятие, а, именно, искать виноватых. Хобби, как отголосок навязанной более двух тысячелетий монотеистической веры, версию сборки выбирайте по вкусу. На прямой вопрос, кто же виноват в войнах, я отвечу также прямо и, пожалуй, слишком просто, чтобы всерьез понять глубину смысла – все.
Как вы уже заметили, я неоднократно употребляю слово мир в его устаревшем написании – мiр. Все же это разные понятия, и мира, в понимании противопоставления войне, не хочет сам мiр, чтобы не декларировали политики и другие Высшие. Само понятие декларации и декларирования в контексте общественных отношений и управления обществом, подразумевает под собой самую гнусную ложь.
Вернемся к текстам. Эти повести и рассказы были написаны в разное время и первоначально не планировались к объединению. Это разные тексты, как мне кажется, для меня каждый из них несет свою смысловую нагрузку, но сейчас я вижу в них призрачную законченность высказывания. Я несколько раз слышал от читателей: «Зачем такое писать?». Себе я такой вопрос никогда не задавал, а стоит ли?
Так получилось, что я родился и живу в стране, которая постоянно с кем-нибудь воюет. И неважно, что война часто не касается большинства. И войны эти не только и не столько с другими государствами или террористами, про которых говорить очень трудно, так как правды про них не знает никто. Но это и война государства со своим народом или, если дать более точное определение, с населением. Окидывая непрофессиональным взглядом историю нашей страны, я понимаю, что мы постоянно с кем-нибудь воюем и, вопреки пропаганде, и начинаем войны, и проигрываем их. Главную войну государство с одной стороны выиграло – мы так и не смогли стать единым народом, но в этом есть и катастрофическое поражение страны. Что хуже, а, может, лучше?
Встречал часто мнение, что книги и другие культурные произведения дают человеку опыт, новые знания и обогащают читателя, слушателя или зрителя. Возможно, не берусь судить, что это всегда именно так. Также не могу сказать, что написанный текст чем-то обогащает автора. Скорее нет, если текст написан честно, пускай и по заказу, но честно и искренне, то он отнимает у автора, отщипывает по кусочку мышечную ткань сердца. С виду это незаметно, автор может легко и свободно разглагольствовать о своем тексте, но беря его в руки, перечитывая, он ощутит вновь коронарную недостаточность, переходящую из покалывания в боль и перманентную депрессию. Это мое мнение, мои внутренности, поэтому не буду спорить о верности моего суждения. Нет ничего более нелепого, чем кому-то доказывать свои чувства, свои мысли о себе. В самом конце вместо сердца может остаться один остов из сухожилий и мертвой ткани, поддерживаемой фибробластами, и тогда про писателя начинают с очень важным видом говорить, что исписался, а, может, правильнее сказать, истрепался?
Выбранный жанр фантастического повествования помогает немного уйти в сторону, стать сторонним наблюдателем. Именно в невозможности описанных событий лежит фундамент понимания прошлого, настоящего и будущего, которое мало чем будет отличаться от предыдущих времен. Мы, как человечество, ничему не учимся, только маски стали искуснее, а речи увереннее. Фантастика и сказки помогают осмыслить настоящее, попробовать заглянуть в будущее без особых последствий для психики. «Это все выдумка и дребедень!» – и да, и нет. В любой, даже самой искусной выдумке, вы найдете безжалостность настоящей жизни, начнете строить параллели, искать скрытые смыслы, а их там нет. На самом деле все так, как и написано, и, конечно же, автор не может уйти от переживаний реальной жизни, от вездесущей рефлексии и фрустрации, с какой стороны они бы не подошли, но своими холодными потными ладошками обхватят шею и начнут душить, пока искры из глаз не посыплются.
Текст, он как песня, порой заунывная, грустная и страшная, веселая и глупая, несущаяся с порывами ветра из прошлых веков. Слушайте мою песню, и, надеюсь, она не войдет вам в сердце, но даст вам возможность встать в стороне и взглядом марсианина посмотреть на нас, на себя. Оцените наш мiр, подсчитайте его индекс, какой у нас тренд?
«Нет, я не против бессмысленности войны –
Режьте с друг друга ломтями мясо, бога ради,
До костей сверкающей белизны,
До черепов ослепительной глади.
А я и так уже ранен смертельно,
Но еще не в каждое вошел теплое море,
А вы воюйте, воюйте, только где-то далеко и отдельно,
Сражайтесь отчаянно за своё горе.»
Андрей Дельфин Лысиков «744»
Город накрыло одеялом
Из холодной тучи,
И его не стало.
Боли – много или мало,
Было или будет, –
Всем её хватало.
(Мертвые дельфины «Мертвый Город»)
Завтра, завтра будут стрелять!
А нам с тобой подниматься в пять,
Поле выкосим – тишь да гладь,
Завтра будем, будем стрелять!
Копоть – словно снег с потолка,
Я – Маруся, я дочь полка,
Моя Родина далека,
Но крепче, крепче её рука.
(Принцесса Ангина «Старше»).
Стоило подождать, спешка всегда все портила, в лучшем случае вернешься ни с чем, если вернешься. Городской воздух, провонявший за десятилетия гарью, ржавым железом и бетонной пылью, казался Каю опьяняюще чистым. Чтобы ни говорили пожившие, те, кто знал время без войны, наверху чувствовалась свобода, горькая и острая, с привкусом сладости взрывчатки. Сквозь пелену смога выглянуло солнце, и Кай на секунду ослеп. Надо надеть шлем, в нем и датчики будут видны, робота засечешь быстрее. И хорошо, что его никто не видит сейчас, а то впаяли бы взыскание.
Он щурился на солнце и улыбался. Левая рука под курткой нащупала талисман, обточенный полупрозрачный камень фиолетового отлива на тонкой цепочке, подарок Маши. А он думал, что она обиделась на него, даже разозлилась, когда с прошлой вылазки он принес ей подарок из магазина. Это он нарушил Устав, Маша не разболтала, но девушка она была строгая, чересчур строгая, особенно, к себе. И все же он был доволен, давно заприметил этот магазин и знал, что найдет для нее отличный подарок, и внутри его ждал нетронутый никем за столько лет толстый свитер с красивыми оленями, немного пыльный и красный, как она любит.
Пора было идти, время отдыха вышло. Вылазка была рассчитана по минутам, часы ему были не нужны, он отлично чувствовал время. Это так кажется, что под землей времени нет, глупости, там чувствуешь каждую секунду, а наверху теряешься. Кай выглянул из укрытия, роботы не видели за бетонными стенами, а от домов часто оставались лишь нагромождения из обломков, правда, робот или патруль могли бросить в щель гранату, так, для забавы, но так было редко или очень давно, из живых никто не мог припомнить ничего подобного.
Путь был чист, глаза отлично видели, надев шлем, он проверил, и стремительно побежал через улицу. Так бежать еще несколько кварталов, от укрытия к укрытию. Карта была пуста, со спутника ничего не приходило, многие слепо доверяли технике, только не Кай. Никто не знал, кто прислал эти шлемы, и кто управляет данными. Его наставник, Бобр, вообще считал, что всех их заперли здесь и играют с ними, такой бесконечный сериал про войну, много крови, смерти и насилия. Жаль, что его порвал дрон, когда он сидел в укрытии, почуял же, гад, тепло, и пустил ракету.
Он у цели, дверь видна, бежать не больше ста метров. Кай оценивал ситуацию, шлем заботливо подсказывал, что слева и чуть выше справа, на втором этаже чудом сохранившегося дома, стоят пулеметные установки. Кай и так слышал, как вращаются их турели, как скрипят зубчатые рейки, набитые пылью и крошкой под завязку. Никто их не обслуживал, и в этом было преимущество, робот мог заклинить, запоздать или слишком быстро встать на огневую позицию, а это секунды форы – жизнь. Такая вот игра в кошки-мышки. Других игр Кай не знал, детям мало давали быть детьми, сразу приучая работать, поэтому он и пошел в волонтеры, как исполнилось тринадцать.
Робот засек его, Кай так и хотел. И две станции обрушили на молчаливый бетон град пуль. Тактика была простая: сбить всех в одну точку и ждать, пока первый выдохнется, а дальше программа решит, что атака была успешной. Этот баг в программе стоил жизней многим волонтерам, но был проверен и перепроверен много раз.
Включилась еще третья установка, шлем ее прощелкал. Она била точнее всех, Кай вжался в угол, превратившись в камень, обсыпанный бетонной крошкой. Она замолкла первой, самая опасная, ловит лазером движение в пыли, и те, кто дрожат, редко выживают. Досчитав до десяти, Кай выбежал. Две установки еще молотили по инерции, и тут надо было понимать траекторию, чтобы не словить случайной пули. Когда он вбежал в аптеку, все смолкло. Раздался писк, его заметили, и пулеметные турели заскрипели. Дав несколько выстрелов в порог, они затихли. Аптеки никто не трогал, даже военные не грабили. Рассказывали, что это был приказ еще с начала войны. Тогда старались не трогать гражданских, в основном на словах, но аптеки и продбазы действительно не трогали. Еды давно уже не было. Лекарства еще можно было достать, у каждого волонтера были свои адреса, разведанные точки.
Пригибаясь к полу, Кай двигался от шкафа к шкафу, выискивая нужные препараты. В основном всем нужны были антибиотики, шприцы, бинтов давно не было, спирт весь выпили. Большой удачей было, если найдешь ампулы с обезболивающим или антигистаминные. Он работал до темноты, возвращаться в точку выхода ночью не стоило, ходили патрули с нюхачами, с ними шансов было мало, а днем они спали, отдавая вахту роботам. Кай не раз видел, что роботы ночью слепли, у волонтеров и разведчиков были волнопоглощающие костюмы, самой незащищенной была голова, ее ловили тепловизоры, если не надеть шлем.
Бобр рассказывал, сам он не видел, когда началась война, он был малышом, уже потом стал волонтером, что патрули ходили с собаками, и вот от них никакая защита не помогала. Он слушал рассказы, как взрослые шептались после ходок, как их товарищей рвали бешеные и голодные псы, а солдаты курили и смеялись. От собак не спрячешься, они найдут, унюхают даже сквозь пороховую и тротиловую гарь, но их съели, всех, подчистую. И съели сами военные, с голодухи, город голодал, военных оставили кормиться на местах, а что было взять с выжженной земли?
Кай проверил список, все было собрано. Вот Маша обрадуется, он нашел для нее нужный антибиотик, а то холера опять вернулась. Кай два раза болел холерой, для него антибиотики приносил Бобр, тогда он и решил стать волонтером. От оружия его тошнило, так часто бывало у детей, рожденных на войне, поэтому мальчики и девочки в игре делились на волонтеров и разведчиков. Были еще спецотряды, но Кай никогда их не видел.
Наступила ночь, Кай осторожно, чтобы не выдать себя продолжал шарить по полкам. Наконец, он нашел, то, что искал. В ворохе и кучах БАДов, которые Маша запрещала брать, он откопал целую коробку ибупрофена, для Маши, он знал, что она несколько месяцев мучается мигренью, но молчит. Рядом была пачка анальгина и баночки с Но-шпой, большая удача, вот бы еще спазмолитиков и стероидов достать, но он забыл их названия. В следующий раз уточнит у Маши.
Забившись в дальний угол, так далеко патрули не заходили, он обложился коробками, каким-то грязным тряпьем, что это было понять невозможно, в каждом доме, в каждом магазине скапливалось такое тряпье, бывшее когда-то одеждой или шторами, или бельем или черт знает чем. Кай плохо представлял себе быт мирного человека. Надо было засыпать, так следовало по регламенту, но нервы были еще напряжены.
Он глотнул из фляги подсоленной воды и стал жевать жареных тараканов. Кай и думать не хотел, как и кто их готовит. Желудок, привычный к этой острой пище, сначала заболел, но вскоре по телу потекло приятное тепло, захотелось спать. Есть в движении было нельзя, даже если бежишь сутки, можно свалиться на ходу, и тогда конец.
Засыпая, он видел себя и друзей, как они в короткие часы отдыха, выбегали из коллектора на волю, в овраг. Здесь было вполне безопасно, мог прилететь снаряд или ракета, но это случалось очень редко. И солнце там не такое, как в городе – оно ярче и чище.
Проснулся он перед рассветом. В аптеку заходил патруль, сигнал о разрыве периметра поступил в часть. Кай не беспокоился, если найдут, то пристрелят сразу, разбираться никто не будет, так пусть это будет во сне, оружия у него все равно нет. Немного попив, он ощутил жуткий голод, хороший знак, жить хочется, значит, вернется. Так учил Бобр: «Надо хотеть жить, надо знать, для чего живешь, тогда больше шансов вернуться».
Уходить стоило другой дорогой, а то зафиксируют, что был там, и взорвут аптеку. Такое уже было, а здесь осталось еще очень много всего. Рюкзак был полный, сумки на животе и ногах мешали, но не сильно, идти придется осторожно, чтобы не повредить капсулы.
Выбравшись из окна на другой стороне дома, он очутился во дворе. Легкий испуг пробежал по спине, его укрытие кто-то завалил, или дом чуть обрушился. Глаза боялись, а ноги уже несли в другую щель, он с трудом влез и затих. Вскоре раздался шум мотора, так тарахтел патрульный робот. Большая бронированная машина будто бы специально ездила по дворам, чтобы там застревать. Патруль долго ерзал на месте, но объехать так и не смог. Из-за него Кай потерял больше часа, придется двигаться быстрее.
Квартал, другой, вроде не заметили. Внезапно он бросился в сторону, влез под обрушившийся этаж. Ничего не было слышно, шлем молчал, только не чутье. Что-то он увидел впереди, неподвижное, но очень знакомое. И тут налетел первый дрон. Он ударил очередью по дому и скрылся. Так и есть, разведчик, сейчас батарею притащит, и тогда ему конец. Бежать назад не было смысла, он уже слышал патрульную машину, перекрывшую дорогу. Они его засекли и молчали, новая тактика. Кай думал, следил за тем, как темное пятно проясняется, так и есть, две патрульные машины и ловушка, такая машина, подбирающая разведчиков или волонтеров, чтобы потом отдать их военным. Она напоминала бочку с рукой манипулятором, туда сбрасывали оглушенных разведчиков друг на друга. Кай усмехнулся, нужен им живым. Не выйдет!
Первое правило волонтера гласило: никогда не ходить по коллекторам. Второе правило гласило, если нет другой дороги, лезь в люк. В канализационных коллекторах жили неспящие роботы, гораздо более опытные и жестокие. Напоминали они толстую змею на колесах, редко стреляли, обычно расправляясь с жертвами пилами, накидывали сеть и переламывали кости, сбрасывая останки в общий поток. Но был и несомненный плюс – сюда не совал нос ни один военный, роботы не различали своих и чужих, маяки экранировались, и змея давила всех, кого найдет, и у кого есть жизнь.
Кай вылез и, подобрав арматуру, открыл люк. Странно, но никто их не заваривал. Бобр считал, что это делалось специально, чтобы сбрасывать туда трупы или гнать дичь в челюсти змеи. Кай спустился по пояс, взял крышку и задвинул за собой. Вися на лестнице, он привыкал к освещению. Шлем можно было отключить, толку от него здесь не было. Открыв забрало, Кай слушал и дышал городским смрадом. Здесь пахло войной и смертью, пожившие рассказывали, что в мирное время воняло по-другому. Наверху гремела техника, он слышал, как прилетел ударный дрон, как верещит ловушка, а не достать, нет такой команды «открыть люк».
Спустился, змеи не было слышно, многие и не слышали тихий монотонный гул, сливавшийся с шелестом грязного потока. Придется идти прямо в грязной жиже, чтобы она не слышала шаги и не почувствовала запах, нюх у змеи был неплохой, если жертва шла «по сухому». Кай влез и погрузился, закрыв перед этим шлем. Костюм со шлемом был герметичным, сумки и рюкзак тоже. Задержав дыхание, он изучал карту коллекторов. Если он верно угадал, где находится, то придет в нужную точку, а там и до точки выхода недалеко, можно спокойно прогуляться.
Двигался он медленно, часто прислушиваясь, особенно тогда, когда поворачивал на перекрестках, это были излюбленные места змей, они там караулили беглецов, и где-то рядом была их зарядная станция. Идти в потоке было гораздо тяжелее, чем перебегать из района в район, и Кай сильно устал. С усталостью пришла и беспечность, он прибавил шаг и пропустил шелест змеи.
По шлему резанула пила на руке манипуляторе, и Кай ушел под воду. Дыхания хватило на два десятка метров, он вынырнул, и услышал свист пилы, змея прицеливалась, в следующий раз она отрежет кусок шлема с его головой. Теряя силы, Кай заметил, что тоннель сужается, и змее трудно будет сразу повернуть за ним. Он прополз до сужения, что есть силы вскочил, поскользнулся, это его спасло от удара руки манипулятора с гарпуном. Раздался свист сети, Кай успел влезть наверх и побежал, открыв забрало шлема, чтобы было больше воздуха.
Он бежал из всех сил, на ходу проверяя, не потерял ли он сумки и рюкзак – все было на месте. Змея набирала ход, а тоннель все расширялся и расширялся, как раз для нее, раз, и накинула сеть.
– Давай сюда! Шевелись! – крикнул в шлеме незнакомый голос. Кай увидел вспышку фонаря.
Сильные руки втащили его на лестницу. Их было двое, второй уже открывал люк. Кай лез с трудом, он очень устал.
– Так это ты кипиш поднял в сороковом поле, – сказал другой голос в шлеме, когда они поднялись и перебежали в укрытие. Это были разведчики, на них было много оружия, особенно гранат. Это были очень сильные люди, таскать такой вес и шагом мог не каждый.
– Посидишь тут ночь, а потом на точку пойдешь. Мы пока патруль уведем в другое поле, – сказал первый голос.
Похлопав Кая по плечам, они ушли. Разговаривать долго было не принято, тем более, называть имена. Каналы связи слушались, но понять, откуда пришла короткая фраза, было нельзя, слишком замусорен был эфир роботами. Убежище было отличное, подвал, специально заваленный мусором и выпачканный грязью. Кай нашел угол, тут был даже матрас, съел десять тараканов и тут же уснул.
– Принес? – Маша недовольно смотрела на Кая, распаковывающего сумки и рюкзак. От него ужасно воняло, все разбежались, но она осталась, даже носом не повела.
– Все принес. И тебе, – Кай улыбнулся и тряхнул белой головой. У него, как и у всех детей, рожденных под землей, быстро обесцвечивались волосы из-за санобработок, Бобр шутил, что это маскировка такая. – Это тебе.
Он достал пачку ибупрофена, Маша вспыхнула. Он не понимал ее взглядов, сейчас ему показалось, что она его ударит. А Маша чуть не заплакала, знал бы он, как она ждала его в точке входа в положенное время, как просидела там всю ночь, пока ее не увели в лазарет отрабатывать смену. Но она ему об этом никогда не скажет, как и то, что Кая все уже похоронили, здесь вообще легко относились к смерти.
– Спасибо. Ты очень рисковал!
– Вовсе нет, они рядом лежали, вот я и взял. Тут еще много всего.
– Я вижу. Ты молодец, Кай, но нельзя так рисковать, – Маша забрала рюкзак и сумки и ушла.
Кай вздохнул и пошел на дезинфекцию. Его поливали из шланга тухлой водой, смывая всю грязь и копоть в коллектор. Затем обрызгали едким раствором, дышать было нельзя, и Кай долго ждал, пока раствор среагирует, и его дезактивируют той же вонючей водой. Переодевшись в чистую одежду, он направился в столовую. Здесь никого не было, Кай устало сел на лавку, идти за тараканами не хотелось, двигаться вообще не хотелось.
– Куда все делись! – Маша возмущенно пошла на кухню и крикнула оттуда. – Я тебя покормлю!
Она принесла ему тарелку с грибным рагу с жареными тараканами и большую кружку грибного пива. Напиток этот был непонятно на что похож, пожившие называли его брагой или пивом. Когда его пьешь, главное в первый момент не дышать, а потом рецепторы немели, и было вполне вкусно. Кай ел и смотрел на Машу, стоявшую напротив и сверлившую его взглядом. Ее не считали красивой, все, кроме Кая. Были и моложе, и без шрамов, без увечий. У Маши на левой стороне лица был страшный шрам от виска до подбородка, срезана часть уха. Это как-то прилетел снаряд в овраг, досталось только ей. Осколки оторвали на левой руке мизинец и безымянный палец, много застряло в левой ноге, порезали правую , часть вытащили, но три вгрызлись в кость намертво. Все думали, что она умрет, но Маша выжила и выучилась на медсестру, теперь уже врач. Кай дружил с ней и восхищался ее мужеством, не зная, что она в тайне восхищалась им. И оба молчали, пряча в себе свое чувство, в основном от окружающих.
– Вот, я надела. Мне очень нравится, – Маша расстегнула куртку непромокаемого костюма, в таких работали все врачи и медсестры с санитарами. Под курткой был красный свитер с оленями. – Он очень теплый, пожалуйста, не рискуй больше так.
Кай заметил, что она плачет. Поперхнулся и встал. Он не знал, что делать. Пускай и было двадцать лет, но он ещё ни с кем, и знал, что Маша тоже одна. Ей было уже двадцать три, и по понятиям она была для него слишком старой.
– А, интересно, какой он, мир? Когда не надо прятаться, не надо убегать и убивать? – спросил он, взяв девушку за руки.
Маша вырвала руки, отошла назад, тряхнула головой, так что из-под заколки вырвалась тугая, порыжевшая от дезинфектора коса, и бросилась на него. Она дала ему пощечину, потом, обхватила голову руками и целовала, горячо, срываясь на плач, ругая его, ругая себя. Кай все терпел, прижимал к себе сильнее, и Маша успокаивалась.
– Мира не будет, – ответила Маша, утерев слезы и улыбнувшись. – Для нас никогда не будет, пока все не сдохнем. Ты же это знаешь.
– Плевать. Я люблю тебя.
– И я тебя, дурак! Какой же ты дурак! Вы все такие! – Маша усадила его за стол и заставила есть. Странно, но Каю нее хотелось есть. Обычное чувство постоянного голода, которое передавалось всем рожденным здесь вместе с молочно-серой смесью, которой кормили младенцев, отступило вглубь. Он механически жевал, искоса поглядывая на сидевшую слева Машу. Она рассматривала его левую руку, водя пальцами по шрамам и жестким мозолям на подушечках пальцев. Какая у нее была тонкая и маленькая рука по сравнению с его ладонью.
– Почему ты плохо ешь? – строго спросила Маша, на него уже смотрел врач, и Кай поперхнулся.
– Не знаю, просто пропал аппетит. Наверное, тараканов переел.
– Глупости. Вам выдают белки со стимуляторами, чтобы не чувствовать усталости. Ты думал, что ты ешь на самом деле?
– Я читал твою книгу, – прошептал Кай, он знал, что за дверью пищеблока стоит несколько шпионов. Обо всем доложат до разбора, и пускай, ему нечего было стыдиться. – Мне надо еще раз перечитать, я много не понял, надо в библиотеку сходить.
– Лучше не стоит, – еле слышно сказала Маша и поцеловала его в ладонь. Это снова была она, когда-то веселая смешливая девчонка, сохранившая эту радость внутри себя, во взгляде, стеснительной улыбке. – Я тебе сама все объясню.
Кай отодвинулся вместе с лавкой от стола, раздался жуткий скрип. Маша рассмеялась, а за дверью кто-то заерзал, но войти не решался. Кай был довольно сильным, не смотря на не очень большой рост, среди девушек ценились высокие ребята с широкими плечами. Кай не накачивался, не жрал белки по-черному, жилистый, как перетянутый канат, с железными ладонями. В одежде он выглядел обыкновенно. Ребята, те, кто знал его, не боролись с ним в игровых поединках, зная, что проиграют. Кай легко поднял Машу и посадил на колени. В его руках она казалась совсем маленькой и беззащитной, не то, что в лазарете и с фонендоскопом на шее.
– Увидят же, – прошептала Маша, гладя его по голове и целуя.
– И пусть, мне все равно.
– Это глупо, – с грустью сказала она. – Ты мало здесь бываешь и не знаешь, что и как. Не думай, что я не хочу быть с тобой, но пока нельзя. Ты мне веришь?
– Верю, – Кай нахмурился, еще сохранившие родной цвет брови сложились черной галкой. – Я все хотел тебе раньше все сказать, но не знал как.
– Я знаю, я видела, что ты хочешь мне что-то сказать. А ведь мы впервые одни.
– Да, тут спрятаться негде. Надо уходить в город. Пойдешь?
– Пойду, – без сомнения ответила Маша, смотря ему в глаза.
– Можно взыскание получить.
– Я знаю. Я пойду. Я сама хотела тебе это предложит в прошлый раз, но ты меня так разозлил этим свитером!
– Я понял, но я же был осторожен.
– Кай, прекрати. Чтобы больше без ненужного геройства. Ты мне нужен живой. Ты мне нужен.
Маша прижалась к его груди и, как показалось Каю, уснула. Она и правда провалилась в глухой безмятежный сон на пять минут, больше она не позволяла себе спать в неположенное время, выработав эту привычку с детства. Тревога стекла незримой тенью в бетонный пол, а за ней пришла подавляющая волю усталость. Маша умела чувствовать это состояние заранее, надо было успеть сесть, лучше лечь куда-нибудь, чтобы не свалиться в обморок. Также падали неопытные разведчики и волонтеры на заданиях, съедавшие на ходу пайку. Она расскажет Каю, что им дают, но позже, когда они будут одни.
Маша спала, а Кай думал, что это несправедливо, вот так сидеть и прятаться. Потом он стал думать, что такое справедливость, и что она значит для них, живущих под обстрелами, запертых в подземных жилищах, в которые роботы не могут пробраться, а патрули бояться. Если бы был жив Бобр, он бы спросил его, Бобр всегда знал на все ответы.
– Мне пора, – Маша проснулась и, сверившись с часами на руке, вздохнула. – Вот, забыла совсем. Это тебе.
Она вытащила из нагрудного кармана куртки шоколадный батончик, крохотный привет из мирной жизни, невиданных краев, где люди живут счастливо, едят досыта и не боятся. Так им рассказывали в школе, не объясняя, почему они не могут уйти туда, покинуть эту проклятую землю. Это была запретная тема, дети чувствовали, понимали на ином, животном уровне. Несколько раз в год приходила гумпомощь, что в ней было знали немногие, распределением занимались пожившие и их дети. Так было заведено, и никто не задумывался, что может быть иначе.
– Напополам, – улыбнулся Кай и разломил батончик.
– Я в тебе не ошиблась, – улыбнулась Маша. – Знаешь, как тяжело было хранить его и не съесть самой?
– Сдохнуть можно, – ответил Кай, и они злобно рассмеялись, как карикатурные злодеи из фильмов, в библиотеке были очень старые фильмы, в которых было все четко и понятно – это злодей, а это герой, все остальные в лучшем случае реквизит. Все дети мечтали съесть большую плитку или разом запихать в себя два, а если повезет, то три батончика, пока у тебя не отняли. И это была совсем другая еда, непохожая на все, что они привыкли есть, что-то просыпалось внутри, непонятное, пугающее и желанное.
– Я люблю тебя, – прошептала Маша, от ее губ пахло шоколадом и орехами, Кай знал, что это орехи, но никогда их не видел, только на планшете. Она грустно улыбнулась, поцеловала и спрыгнула на пол. Когда она уставала, то западала на левую ногу, но сейчас она была полна радости, может, счастья, Маша не знала.
– Съешь все, пожалуйста. Я тебя найду.
Она ушла. Кай посмотрел в тарелку, придвинул лавку и отключил голову – всегда помогало, когда надо было заниматься скучным и утомительным делом. Съев все, он отнес посуду в моечную, сунул тарелку в бочку с дезинфектором. Бочка была полная, дежурный по кухне забил на работу. Такое случалось редко, и за это наказывали, отправляя на более худшую работу. Кай вспомнил, как отрабатывал свои смены на кухне, как не успевал, и его отправляли чистить коллектор.
Густой бархатный шелест накатывал на уши, все другие звуки исчезали, и шелест переходил в гул и заполнял собой все. Это было как после взрыва гранаты, когда взрывная волна отбросила в стену, голова вот-вот лопнет от удара, а уши заложило так, что не слышишь даже своих мыслей, но совсем небольно. Каю снилось море, бескрайнее и холодное, накатывавшее на голый кусок скалы неторопливой громадиной. Так он слышал волны, голос моря, сжимаясь на койке от холода, только камень, темное небо и море. Ничего он не видел, да и не мог видеть. Море часто ему снилось, застрявший в памяти кусок одного фильма, который включили по ошибке. Там было море, одинокая скала, ветер и больше ничего.
Поерзав на узкой койке, он перевернулся на другой бок, и море пропало, осталась одна темнота и дребезжащий стук металла об металл. Как Кай ни пытался понять, что это дребезжит, не мог, сон обрывался в тот момент, как он доходил до источника звука. Сны почти всегда были одни и те же: город, роботы и пустота с дребезгом, море снилось очень редко. Каю надоело, и он пошел прочь от дребезга, и что-то не пускало его, толкало обратно. Вдруг он увидел Машу. Она была в черных штанах и красном свитере, коса лежала на груди, на шее фонендоскоп. Она улыбалась, переступая голыми ступнями на холодном полу. Зеленые глаза хитро смотрели на него, она игриво щурилась, слегка злилась, и тогда глаза становились темно-синими с зеленым отливом. Когда Маша сильно злилась, ее глаза темнели и суживались до узких щелок.
– Пора вставать, а то замерзнешь, – прошептала Маша и протянула к нему руки. Кай шагнул к ней, едва коснулся пальцев и тут же проснулся.
– Крепко спишь, – сказал Костя. Он был разведчик, лучший друг с раннего детства, когда они еще жили в другом убежище на Западном шоссе.
Кай приподнялся и устало сел на койку. Спал он на втором ярусе, в других коридорах, где позволял потолок, кровати ставили и в три яруса, их коридор был еще довольно свободным, не больше сорока спальных мест. Откуда-то сильно дуло, будто бы весна решила заглянуть к ним в гости. Кай спал в неурочное время, и попал в период продувки. Он совсем забыл об этом и не стал доставать одеяло из ящика. Личные вещи хранились в громоздком металлическом шкафу с десятками ящиков. Каждый имел свой, закрывали на замок, если кто достанет или смастерит, в основном же закручивали петли на болты. Воровали часто. Иногда Кай возвращался, а в ящике оставалась смена белья, драные носки, тащили все, даже недоеденных тараканов из пайки. Не грабили только разведчиков или спецназ, те воров отлавливали и судили на месте.
– Садись на мою, поговорим, – Костя сел на нижнюю койку, Кай спрыгнул и плюхнулся рядом, после сна его пошатывало. – Держи, погрызем червяков.
Костя протянул галету из червячного фарша, Кай машинально сунул ее в рот и стал рассасывать. Галеты делали очень сухими, чтобы снизить вес, и от этого они казались жутко солеными, до рези во рту. Их делали в соседнем убежище, десять полей отсюда, и обменивали на сушеных и жареных тараканов. Кто и как распределял обязанности, ни Кай, ни Костя не знали, об этом не рассказывали в школе. Велась бойкая торговля, в основном едой и вещами, которые сумеют раздобыть волонтеры или разведчики. Нельзя было торговать лекарствами, если в одном убежище начиналась вспышка инфекции, остальные помогали, как могли, оставляя у себя лишь резервный запас медикаментов. Маша, перед его последней вылазкой, шепнула, что начальники не доложили другим убежищам о холере.
– В общем, слушай. Я был на совещании. Что готовится, не скажу, не все знаю, да и не положено, – начал Костя, Кай понимающе кивнул, галета стала приятно таять во рту, голова прояснялась. – Потом нас убрали, и остались взводные. Так вот, Болт передал, что на тебя бочку катят. Ты там маршрут изменил.
– И что? – удивился Кай. – Действовал по ситуации.
– Да к тебе вопросов нет. Нам по защищенке передали, что тебя другие группы видели. Кай, да мы все за тебя, вот зря к нам не идешь, тогда бы никто и слова не сказал.
– Ты же знаешь, я не могу.
– Знаю, и ты знаешь, что я тебе завидую, – Костя вздохнул. – Не важно. Болт сказал, что там один проговорился, ну этот, из поживших, что ты им игру поломал, теперь не дадут.
– Чего не дадут? – Кай вспомнил этого начальника, маленький лысый старик. Кто-то говорил, что ему семьдесят лет, кто-то считал, что больше. Каю не нравился его взгляд, злой, глаз за бровями не видно, и голос резкий и визгливый.
– Я не знаю, никто не понял. Я тебе сказал, будь осторожнее. Если что, пойдешь к нам. И не спорь, мы все продумали, будешь у нас диспетчером, придется только гранаты таскать.
– Спасибо, Кость. И ребятам передай, вот только я ничего не понял.
– Да не наше дело, понимать. Сам знаешь. И еще, с Машкой не светись.
– Уже знаешь? Быстро.
– Все знают. Там такое врут, но я же знаю, что врут, – Костя сунул в рот галету и замолчал.
– А зачем?
– Что зачем?
– Зачем врать, мы же ничего не нарушаем.
– Честный ты, а поэтому наивный. В основном полощут Машу, а ты жертва. Совратила она тебя. Жди, мозги мыть начнут. Ладно, мне пора, скоро на операцию. Бери мое одеяло, можешь и тут поспать. Потом в ящик сложишь, код ты помнишь?
– Помню. Удачи, Кость, чтобы ни одного разрыва.
– Прорвемся! – Костя хлопнул крепкой рукой Кая по плечу, друзья обнялись, стукнувшись лбами, так они решили прощаться еще в учебке, чтобы обязательно встретиться, чтобы вернуться.
Кай лег на его койку и закутался в одеяло и тут же уснул, надеясь опять увидеть Машу, но снилась одна чернота и металлический лязг.
В процедурном помещении было очень жарко, от паров дезинфектора щипало кожу. Здесь же находилась моечная и стерилизаторы, допотопные бочкообразные камеры. Как ни замазывали щели слесари, при работе из стерилизаторов пробивалась струя пара, поэтому с ними не боялась работать только Маша. Она знала здесь все, каждую мелочь, каждый агрегат, какой у него характер, когда случится отказ, какой стул скоро сломается, а, главное, она помнила наизусть, где и что лежит.
Лазарет располагался в бывшем подземном цеху, убежище занимало часть завода, сохранившуюся после бомбежки многотонными бомбами. Большая часть провалилась в ад, как шутили пожившие, уцелело несколько цехов, расположенных довольно глубоко, канализационный коллектор и несколько вентиляционных шахт. За ними следили особо тщательно, маскировали от дронов и самонаводящихся ракет, но за более чем тридцать лет никто и не мог припомнить, чтобы военные вновь начинали утюжить промзону или сбивать торчащие из бетона трубы, принимая их за части старых гаубиц. Ходили разговоры, что пора бы уже снять всю секретность, что никто больше не будет их трогать. Маша то же слышала такое и старалась не думать. Если много и сильно думать, то будет трудно работать, слишком много вопросов станешь задавать самому себе.
Процедурное помещение и моечная были отделены от палат толстым полупрозрачным материалом. Сквозь него было видно, ходит ли кто-то по палате, и его нельзя было повредить. Сходившие с ума больные пробовали резать стены ножом, но лезвие лишь вязло в плотном пластике. Смена начиналась с обхода и мойки полов и стен. Машу сильно бесило, что предыдущие смены оставляют после себя грязь, не могут так рассчитать работу, чтобы времени хватало на все. И злость свою она держала внутри, лучше других понимая, что если и эти уйдут работать на тараканью ферму, то она останется с Федей одна. Федя был хороший и послушный работник, способный отработать две смены подряд без еды и отдыха, но за ним надо было следить. Микроцефал от рождения, он, в отличие от других детей с подобным уродством, а оно стало появляться все чаще, не был агрессивным и похожим на бешеного зверька. Федя вырос, стал высоким и очень сильным, с детской доброй улыбкой и бесконечной верой в справедливость. Он не терпел зла или когда обижали других, совершенно не обращая внимания на шутки в его адрес. Шутили в основном новоприбывшие, местные относились к нему с добротой, а разведчики так и вовсе называли уважительно Федор Григорьевич.
Вошел Федя, неся в руках громадный поднос с суднами, чашами и еще черт знает чем, что необходимо было помыть. Рядом с ним Маша была просто девочкой, он был выше ее на голову или даже две головы, а в плечах вовсе раза в три-четыре. Вид у него был устрашающий, если не глаза и скромная улыбка. Даже Кай и его друг Костя, бывшие не настолько выше Маши, смотрелись рядом с ним как младшие братья. Маша стригла Федю налысо, отчего он приобретал вид совсем великаноподобный. Многие стриглись налысо, так было проще выводить вшей, Кай и Костя пижонили, так хмыкал в их сторону Болт и Шухер, самые веселые из взводных разведчиков. Они были совсем нестрашные, по-своему веселые, не то, что остальные. Маша боялась людей с оружием, но еще больше тех, у кого оно было скрыто за должностью.
– Там много, я принесу потом, – медленно сказал Федя, сложив все в кубовый бак моечной машины. – Надо пол вымыть. Обгадили.
– Спасибо, Феденька. Я сама все запущу, – улыбнулась Маша, Федя кивнул и неторопливо вышел.
Маша вдруг подумала, а что было бы, если этот гигант быстро ходил, снося все на своем пути? Ущипнув себя, чтобы не думать всякие глупости, она достала из несгораемого шкафа реагенты и принялась отмерять нужную дозу для моечного раствора. Делала она все по правилам, надела противогаз и перчатки, не как остальные, жалующиеся позже на ожоги и сухой кашель. Она не заметила, как в процедурную вошел майор внутренней безопасности. Он закрыл дверь на защелку и молча ждал, пока Маша закончит.
– Что вы здесь делаете? – возмутилась Маша, сняв противогаз. Она подошла к двери и демонстративно открыла ее. – Мы не закрываем дверей. Это лазарет, а не ваш кабинет.
– Здравствуйте, Мария Султановна. Хорошо выглядите, у вас даже румянец на щеках. Ах, весна-весна, пора любви, пора надежды, – улыбался майор, следя за ней безжизненными серыми глазами.
– Вы мешаете мне работать, – Маша занялась укладкой инструмента в стерилизатор. По-хорошему этим должны были заниматься медсестры, но в ее смене никого не было, все разбежались, не выдержав тяжелой работы. На ферме было гораздо легче, и никакой ответственности.
– Простите, постараюсь вам не мешать. Я просто хотел узнать, получили ли вы все, что заказывали?
– Да, волонтер принес все точно по списку. Мы ему очень благодарны, – Маша побледнела. Такие разговоры пугали ее, она не понимала, зачем допрашивать, если все и так отмечено в электронных журналах. Майор не раз просил считать это беседой, но Маша чувствовала, что это допрос. Никто ее этому не учил, как зверь, попавший в незнакомый лес, она инстинктивно ощущала, от кого исходит опасность.
– Скажите, а действительно была такая срочная необходимость посылать волонтера? По плану поступление должно было быть только через два месяца.
– За это время пять мальчиков и три девочки умрут от холеры. А если она перекинется дальше, что мы все будем делать? Вы лучше бы занялись другим, а не выискивали здесь, – неожиданно грубо ответила она и очень испугалась, но вида не подала, только плечи еще сильнее напряглись.
– Каким, например? – майор внимательно смотрел на нее и ждал, пока она успокоится. Он был чисто выбрит, с аккуратной прической, пожалуй, слишком длинной для простых, нехудой и нетолстый, никакой.
– Решили бы вопрос мытья рук и столов в пищеблоке. Откуда, по-вашему, пришла опять холера?
– А, по-вашему, откуда?
– Это болезнь грязных рук, главным местом передачи является пищеблок. Они нарушают регламент, я уже писала заявку руководству, можете найти ее в журнале.
– Хорошо, посмотрю. И еще один вопрос, и я не буду вам мешать. Скажите, почему волонтер задержался более чем на сутки? Возможно, он имел другое задание, может, он вам об этом рассказывал?
– Я не знаю. Мы с Каем не обсуждали это, – резко ответила Маша и зло посмотрела на него. – Его чуть не убили! Мы должны радоваться, что он вернулся!
– Конечно, Кай опытный волонтер и хорошо зарекомендовал себя. Но вы должны понимать, Мария Султановна, Маша, ничего не бывает просто так. У любого события есть участники, обстоятельства и виновники, и вот виновных мы и должны найти и обезвредить. Это вопрос нашей общей безопасности.
Маша молчала. Она решила больше ничего не говорить, боясь, что уже сказала лишнее или не то, или не так, и ничего не понимала, ведь Кай был самым честным, и это знали все. Почему же под него копают, ищут вину или предательство. У нее закружилась голова, а к горлу подкатил болезненный ком, и она непроизвольно сглотнула, выдав себя. Майор снисходительно улыбнулся.
– Не пугайтесь так, Мария Султановна. Все с вашим любовником будет хорошо, мы его не тронем. Пока не тронем. Поговорите с ним, пусть подумает и расскажет вам, а вы мне. Так будет лучше для нас всех. Все-все, не буду вам мешать, а то смотрите очень грозно.
Майор вышел, насвистывая какую-то веселую песню. Когда дверь закрылась, Маша упала на стул и закрыла лицо руками. Она плакала от обиды, от страха, не понимая, что они сделали. Она очень боялась за Кая, загудела моечная машина, и никто не услышал ее рыдания.
Федя неуверенно подошел к входу в оружейную и постучал. Дверь бесшумно отворилась, и вышел Болт.
– А, Федор Григорьевич! Привет, дружище! – Болт пожал огромную ладонь Феди своей пятерней. Федя был больше, но не так пугающе. Болт, сначала в шутку, а потом всерьез, называл Федю младшим братом. – Как дела? Не укатала тебя еще Маруся?
– Все хорошо, нормально, – улыбался Федя и протягивал кусок оберточной бумаги, сложенный во много раз. Болт накрыл его ладонью, и бумажка исчезла.
– Все сделаю. Как раз мимо пойдем, зайдем на почту. На вот, держи, и Маруси дай.
