Страница 4 из 4
И вдруг – видит. На древе Вяза соседнего участка Ястреб терзает зайца дикого.
Джей взывает с мольбою к хищнику, начинает торги:
– Помоги! Тут щенки невинные, отнеси их в леса, спаси!
Исподлобья ястреб грозно взирает на остров, объятый водою. Тенью, словно мглою с Везувия, вниз пикирует. Когти взрезают крышу. Сквозь крошево – слышно зловещее:
– Спасение тонущих – не наше дело! Сам возопил, так умри!
Хватает жертву за шиворот, пронизывает до кости. Псы бросаются демону в горло, кромсают в труху.
Джей смотрит на руку. Следы от удара поверх тату дерева придают тому облик тотема. Бьют тамтамы. Волна отступает неспешно. С собой забирает трупы. Возвращает всех туда, откуда пришли.
Корни раненые оголяются. Месяц серебряный из-под полы достаёт краплёные, навострённые на Дурака – карты.
– Не сегодня, Рогатый.
Апокриф близится к главе Седьмой.
В ней восходит из Дита Адонис34 к возлюбленной. Джей спит под Яблоней. Во сне является к нему СимБа, отдаёт золотую пыльцу.
Золотому тельцу здесь молятся все. Но Джей смотрит в лес. Оттуда льётся голос далекий, будто любимый:
– Где ты, Единый?
Сорок сроков спустя – тучи рассеиваются. Джей выходит на берег с псами. Достаёт и пишет заново синим пером опаленную рукопись. Зверобоя горсть сыплет в кубок. Опрокидывает, укрощает позывы выть.
Морда небритая мокрым носом тычет в плечо. Это что ещё?
Друзья главы наверх задирают. Проплывает над ними величественно медленно Цапля. А за нею – в Царство то ли кит, то ли Созвездие.
С Визгом довольным волны бросают дельфинов ввысь. Кричат они хором игривым:
– Сам Бог Бенну35 выбрался из сети золотых цепей! Так Живи же и ты, Джей!
Случалось такое во крае Кургане. Пробегает однажды там Одиссей. В лапу раненый. И встречает одну медицинскую сестру.
Пока та втирает ему изумрудную жидкость. Ей он вещает о том, как родился, да пустил его Джей в странствия дальние. Вернуть дабы память из нитей да золотых.
Сестра рот разинула, как завизжит!
– Говорящий кот!
Звук издаёт – подбитой чайки. И от шока на месте… Не скончалась, а
захворала!
Хворь та лютая едкая, проедает кости. Светила от медицины обследуют. Вердикт единый: «Увы, Вас уже не спасти».
Сестра кручинится, но Одиссей говорит:
– Помирать, так с музыкою в пути!
Гиппократа жрица продаёт поместье. Покупает гитару и велосипед. Складывает пожитки и направляется осуществлять мечту последнюю – к морю. О́дин благословляет и возвращается на свою дорогу – к Северу.
Крутит педали болезная. Жар распаляет в груди. Воспаляются в шее узлы. Инфекция. Температура, агония, в общем…
Лежит она в комнате местной уездной больницы. Видит сны. Какая-то дичь! Про Неизвестную Cинюю Gтицу, китов, аномальную зону, медведей, волков, созвездия, зверобой. Месиво. А последним этюдом – Око Рыжее. Караван верблюдов, как мышь, пролезает в ушко игольное. Никто Никогда над ней нависает. Пыльца осыпается, раздается: «Проснись».
Она пробуждается. Температура снижается. Эскулап трёт ей лоб да пожимает плечами. Что за чертовщина?
Сестрица крутит педали. Срезает пути полями да кукурузными. Ест коренья, пьёт самодельные зелья. Из них же. И на привале однажды провожает глазами… Бражника…
Скоро уж срок, эскулапом назначенный, да подходит. Сестра исходит по́том – крутит колеса быстрее. Вылетают спицы на её пути, испускают искры. Она вырывается из колеи. Оглядывается: холмов и нор – мириады, словно звезд. Кротами взрыты.
Едет меж ними, прощается, вес теряет и груз… Бремени прошлого. Тут над ней пролетает Майский Жук. Задевает сестрицу усами. Та чихает. Под небесами над велосипедом подскакивает и снимает свою… кожу старую…
Молодеет. По пути обрастает текстами. Превращает их в песни. Поет сама – под гитару и продаёт. С музыкантами обогащается. Издает свой альбом и тур называет «Прощальный».
Звездой певчей сестрица так достигает КриптоСтолицы. Останавливается на пороге, стучится.
– Кто – кто здесь живёт хоронится?
Ей в ответ – тишина и цифра. 0 (ноль). Зеро. Никого.
Сестрица въезжает под купол-то электрический. Коня оставляет во дворе средь магнолий. Аромат певучий да дивный вдыхает легкими обновленными. И вдруг вдалеке видит – лик. До боли знакомый. Ранее кем-то описанный…
Сестрицу трясёт. Вспоминает слова Одиссея и бросается к Джею – на руки. Тот обнимает, берет на поруки – исполнить желание последнее.
В среду к полудню Джей заказывает Ладью. Нанимает Харона – и на горизонт моря плывут уж они втроём. Джей улыбается, но внутри – не поет, а воет. Сестрица его обнимает да лечит словом. Об Одиссее, что чудо дивное. Слушает то и море. Афалины сопутствуют их судьбе. И вдруг сестра вспоминает… Всю свою прошлую жизнь. Тропы. Не те повороты. Людей, боль от лжи. Неуемная хворь вновь внутри завывает. Джей наливает ей зверобой. Рвёт сестрицу, качает во все проекции. На бок венчает и – в сон.
В полночи – выходят они на берег. Джей кладет ей на лоб ладонь.
– Я своё дело сделал. Ждет тебя град, слывет что «Святым». Ушедшим он – по колено. В затоне Червонного моря среди – найдешь ты покой да исцеление.
Прощается Джей. Неспешно уходит. У хостела «Улей» средь цвета магнолий стоит и ждёт ее конь без спиц. Обнулились колеса. Ничто не мешает. Пусто. Сестра поезжает да крутится о веретено пути.
Прошло-то дней эдак тридцать четыре. Впереди – Геленджик лучами светится. Сестра вырывается из-под щита Бога Ямы да КриптоЦентра. Поднимается пыль. Забывается все. Стучится:
– Кто – кто здесь живет?
Море шумит. Волна бежит, превращает архивы в лето. По следам сестрицы – бессмертник растет. Обращает её не в эскулапа, но лекаря.
И стекаются к ней со всех миражей бедуины со существами. На грани жизни ступают они – кто по́ свету, кто – в подземелье. Для всех уже здесь уготовано место.
И вот однажды, под видом страждущей – фонтан целебного дара сестрицы посещает… То ли женщина, то ли ящерица. Глаза узкие в щели стягиваются да льстят:
– Ах, руки твои-то целебные. Сердце волшебное берегут стражи очей изумрудных!
Сестру постепенно слова погружают в уютный да влажный… покой.
Водоем. Сестрица кивает. Соглашается быть вдвоём. Пришелица руки трет, продолжает:
– А ты знаешь, златая, в тебе же сидит проклятье! Не дар то целебный. Одной чашей – даёт, другой – забирает силу, здоровье, пыльцу волшебную. Ужо поезжай со мной на Алтай. Там живет издревле Ведьма одна. Могущественна она. Три века звать её ШиБальБа. Отвратит то проклятье да снимет хворь. От шкуры очистит и выпустит.
Сестрица хоронит в Червонном затоне колеса коня железного. Гитару о камни бьет. Жабой прыгает в ступу к той, что обещает… Ни много ни мало – вечную жизнь.
Приезжают вдвоем они на границу двух Миров – живых и мертвых. Почти что Тибет. У подножия сизой горы оставляет сестру пришелица.
– Жди, – говорит, – за тобой придут.
Целительница поселяется в хостеле по́близ леса. Сдаёт на охрану вещи и накопления. И к ночи спускается с гор за ней не кто-то, а сама… ШиБальБа. Пожилая Ведьма сестрицу берет за руку – ведёт за собой в избушку малую.
– Чую, чую что душу твою забрал сам ДьяВол! Вижу, плывёте вы с ним по воде. Он тебе рассекает клетку груди. Вынимает сердце, смеётся да с море бросает синее. Червонною слизью тебя отравляет и возвращает… Черт знать куда. Никуда.
Тут заревела сестрица. Поверила, что то был не Джей, а Зверь! Что же делать?
– Принимай решение. Избавляться от вируса, или… Так и влачить свою седую жисть36 – НеЖитью.
Сестра снова ревет. Не может поверить! Обманули! Доверилась Зверю! И бежит под утёс. В ночи́ заползает в хостел и – трое суток с высокой температурой. Бредит. На четвертые, выплакав все до горла, поднимается ко спасению – ШиБальБа.
Та сестрицу-то приючает. Готовит обряд. Месяц рогатый заглядывает на мехами раздутое плато. За границу круга, огнём объятого, сестра вступает и… Исчезает. И вдруг вырывается с другого конца опалённая трясогузка серая. Вихрь вверх от нее листы поднимает. Ловит один ШиБальБа, читает да… Помирает.
Избушка ветхая рассыпается. Выползает сестрица запекшаяся – из нутра древней какой-то печи. Смотрит на лик почившей Ведьмы. И запевает песню…
Боли и хвори не чуя боле, спускается с дальней дистанции гор. Приходит в хостел – все уж украли. И вещи, и сбережения. Сестрица смиряется. К полуночи – отправляется в путь под далече звук воющий. Туда поспешает, откуда пришла. Но теперь уж пешком, без всего. Пуста.
И вот идёт в беспамятстве путница. Оглядывается по сторонам. Что за места? Вместо дорог – одни словно тропы. Ползёт по ним на своих двоих. Ночует в лесах. Ловит лягушек и ест. Омывается в реках да заводях. Терпит.
И вдруг с диким скрежетом тормозит рядом с ней колесница красная с символом «W»37. Водитель-то лысый кричит: «Помоги! Рожает жена на сидении заднем!» Руки сами пускаются в дело. Мозг вынимает из обучения главу: «Акушерство и гинекология». На обочине – ревет уж роженица. Мужик вокруг носится с ведрами, выдирает волосья из лысины.
Руки сестры омываются кровью. Выдаётся плод. Хлопок. Крик, словно птицы дивной, вырывается из груди младенца. Близ Яблони дикой – девочка, 3,4 (три целых четыре десятых) кг. Меж бровей месяц смотрит на друга Непомнящего. Глаза голубые рассеивают забвение сестры. Она кричит Имя… В груди разливается Океан Любви.
От такой-то древней силы да мощи – путница сознает ошибку главную: предательство веры в себя.
Головой ударяется о крыло колесницы, и на границе – падает в обморок. Новоиспечённые родители подхватывают сестру-то под руки, но уже поздно. Кома.
В ней видит сестрица сон. Вот гребёт она в синей ладье по бесконечной реке и тоскует о ком-то. Вокруг лишь туман и морок. Пульс нитевидный тянет к острову. На нем собралась вся почившая её родня. Машет, зазывает в покой с собой. Корма ладьи с головой кота – уже направляется к берегу…
И вдруг… Как гром среди ясного неба, по ту сторону Волги – Голос. То ли стрелой, то ли клювом пронзает темя. Тучи рассеиваются над памятью. Поворачивает сестрица шею и видит руку… К ней тянущегося Джея.
Вспышка до боли знакомой улыбки озаряет лик. И произносит «Проснись».
Она просыпается. Видит – лежит на мягкой перине из листьев рукописи на берегу Тобола – реки. Там же, откуда приехала. Читает. Уста отверзает, чтобы кричать, но… Замирает. Как в детстве – смеётся!
Над Курганом проносится фраза, свежая что горный лед.
– Я не буду прежней!
Так родилась Надежда.
Однажды приглашает меня Надежда с собой прогуляться. Благодарствует за явление, пробуждение, рождение и… Дарит поездку в Кавказские горы.
Я еду из КриптоЦентра. Уж Вересень38 месяц. Бога Авсеня39 все почитают на родине. Я же в поезде – вижу сон.
Гора. В нее поднимаемся с неким братом. Наверху простирается плато и огромная, трех – четырех – метровая глава змеи. Из скалы будто высечена, а изнутри – свечение. Вход в пещеру. Друг на друга оглядываемся, заходим.
Внутри – невозмутимая гладь голубого озера, да кристаллы вокруг. Посреди, будто кол, – возвышается столб. То ли кнопка на нем, то ли клавиша.
– Вот оно, управление судьбой. Кто нажмёт? – брат ожидает решения.
Вода ледяная прозрачная мне по пояс. Ступаю. Поток неземной красоты – переходит во все цвета радуги, омывает пол тела. Тянусь. Вот нажал уж почти, но сзади кричат: «Подожди!».
Просыпаюсь. Из свежести льда попадаю в адский котел. Жара плацкарта заварила уж в воздухе бульон из носков и яиц. Такое амбре не отыщешь у парфюмера. Изысканней оно «шанеля», но аутентично лишь для сих мест.
Надежда радостно в белых одеждах меня встречает под вопли таксистов: «В Кисловодск за триста».
Похоже… не просто в горы, а лечиться пригласила меня сестрица на Минеральные Воды. Пью жадно все виды из источников серводородных. Пузыри щекочут горло. По привычке чешу его зверобоем.
Отправляемся в горы.
Сестрица в них хочет сыскать… Мать честна! Ни много ни мало – Источник Жизни. Некий «Фонтан-Водопад». Местные говорят, бьет он сверху и с подземли одновременно. Волны сталкиваются посреди, образуют силу эдакую, что погрузи туда хоть что-либо, то обретет оно… Вечную жизнь.
– Жить бесконечно стремишься? Люд сторонится таких вещей. Воро́н белых, как одежды твои, игнорирует. Потому что жизнь ведь на то и ценна, что смерть правит бал. Ибо кто схоронит того, кто один остается навечно? Не правда ль, Надежда?
Глазами совиными трижды хлопнув, махнула ведунья рукой. Я за сестрой.
Впереди расстилается пред нами – край изумрудного изобилия флоры. И по камням дорог, что золотом вымощенных, как ковбои в прериях, курс держим на гору – Красного Солнца. Жара поднимается над простором. Вызывает в умах миражи. Надежда вдруг загибается.
Стерлись подошвы. Сочится кровь. Следами печатей красных подписывается договор на достижение мечты. Только ли красота требует жертвы?
– В желании своем уверена ты? – вверяю сестрице семя прозрения.
Под гулом пчелиного пения, над упоением меда вереска – играю мелодию возвращения на шаманской струне. Чую, внимает тем нотам сам скотий Бог Велес – О́дина брат. Тысяча сорок два метра усиливает сигнал. Соколиным Оком взираю на Эльбрус – убежище Прометея. Титану прозо́рливому направляю последнюю песнь – послание. В кармане жужжит пчела? Нет, уведомление на экране: «Сообщение доставлено».
Кряхтит, но ползет сестрица упорно, словно вот-вот да причислится к лику святых. Боли́ у козла да у волка, ослицы, – но её отпусти. Смеюсь. Наблюдаю за мучеником, но сам уж измучен – служить костылем.
Жара – 34 и 2 (тридцать четыре и два), обливаюсь по́том и жидкостью красной. Интересно, что лучше? Быть «Человеком и пароходом», или проводником прямо в Рай? Солнце в зените – жар в груди распаляет. И вдруг на клык мне роняет сестрица каплю красного те́льца.
Вспоминая слова колдуна, содрогаюсь. Роняю на землю сестру, изрыгаю в дерн яства утренние. В пасть сую зверобой… С мольбою смотрю на лапы. Раз – две – три минуты… На руки кожаные с облегчением выдыхаю: «Фу, пронесло!».
Солнце склоняется за горизонт. Гору, прозванную в честь него, – почтили двое. Спускаемся, нет, вернее, ползем и видим рой… змеиный. На пороге утеса зеленого оставляю Надежду. И к ним трусцою – расчистить путь. Как Рыжий Всевидящий, в позе тигра затаившегося – подкрадываюсь, прыгаю. Ба! То не рой, а корни окаменелые. Поднимаю взгляд – женский лик. Будто древний. Предстаю перед ним, не смея дышать. Вливаюсь в незримую бездну… Еще чуть-чуть – Имя услышу. Вот первая буква «К». Пульс нитевидный… стягивается в невозможное, мной невиданное доселе, абсолютное чувство…
– Джей, ты жив? – сестрица кричит.
Шерсть вздыбается на спине. Вместе с ней испаряется истина. На утес – взрыкиваю. Возвращаюсь к Надежде.
У подножия горы Солнца Красного задается вопросом она:
– Правда ль, Джей, говорят, что Лилит была первой женщиной? С Адамом да наравне? Но, потребовав равноправия у Создателя, была анафеме предана. Демонизирована.
Я поперхнулся печеньем с изюмом, что символ любви40
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
