Страница 1 из 2
Пожар
Прогремел взрыв где-то у Садового кольца. По Красной площади прогуливались несколько зевак, у мавзолея стояла мама с ребенком — все резко оглянулись, всматриваясь в горизонт. Серое небо озарила вспышка.
Алексей Градов подошел к окну: густой черный дым клубился вдалеке, поднимаясь к низкому небу, словно грязная вата, в которую кто-то вплел нити огня. Запах гари уже доносился даже сюда, в кабинет, смешиваясь с дорогим одеколоном и сигарным дымом. Градов поморщился не от запаха, а от мысли, что этот дым виден всем.
Уже через несколько секунд в кабинет вбежала охрана.
— Господин президент, всё под контролем! Взрыв далеко, Кремль в безопасности. Оцепляем периметр, — двухметровый шкаф нервно переминался с ноги на ногу, будто земля под ним горела.
Градов поправил воротник белой рубашки и медленно, степенно зашагал к своему огромному черному трону-креслу. Кожа скрипнула под ним — знакомый, уютный звук. Он манерно запрокинул ноги на журнальный столик, предварительно взяв с него сигару. Чиркнула спичка — пламя лизнуло табак, жадно, с хрустом. Алексей затянулся глубоко, прищурился и стал пристально всматриваться в испуганные глаза начальника охраны, выпуская клубы дыма. Сизая стена медленно плыла к потолку, таяла в воздухе, а взгляд президента оставался острым, как лезвие.
Начальник охраны нервно разводил плечами, то и дело выглядывал в окно, отвечал кому-то по рации. Голос его срывался, пальцы на кнопке дрожали.
— Ну и, черт побери, когда вы отчитаетесь мне?! Что здесь происходит?! — рявкнул вдруг президент, сбросил ноги со стола. Глаза его тлели.
— Господин президент, мне доложили, что горит завод №3. Я послал людей на место, пожарных всё еще нет.
— Нет пожарных?! А где Манчилов? Сюда его! Живо! Что встала, клуша?! — Градов ткнул пальцем в подчиненного, будто хотел проткнуть его этим жестом. — Без него не возвращайся! Исчезли!
В ожидании он курил, качал головой, бубнил себе под нос, раздумывая вслух. Потом зашагал взад-вперед, сжимая в руке тяжёлую хрустальную пепельницу — гранёную, с золотым ободком, — готовый швырнуть её в стену, когда дубовые двери кабинета с грохотом распахнулись. Звук дерева разнесся под высоким потолком, ударился о лепнину, разбился на осколки.
Внутрь вбежал небольшого роста чиновник. На вид смешной, неуклюжий, больше похожий на рассерженного гнома, чем на человека. Фиолетовый шелковый платок на шее был повязан с такой тщательностью, будто он собирался не на срочное совещание, а на светский раут. Манчилов жадно глотал воздух и выпучил глаза, пытаясь заговорить, но слова застревали в горле, как кости.
Президент повернул голову и, увидев это запуганное чудо-юдо с платком, на мгновение потерял дар речи. Затем он прокашлялся громко, театрально и закричал, заверещал, что было мочи:
— Манчилов! Леша! Какого… Ты час ко мне ехал?! А знаешь, что еще?! Твои пожарные приехали на полыхающий завод только пять минут назад. Сколько? — стол задрожал от удара кулаком. Стакан с водой подпрыгнул, зазвенел. — Две машины! Где остальные? Где скорость?! Я тебя спрашиваю, идиот!
— П-п-позвольте сказать… Да! — Манчилов гордо кивнул, словно его похвалили. — Ехал долго. Так ведь за городом живу, там тоже дела, и…
Градов грубо прервал министра:
— По делу! Где расчеты, где оперативность? Завод сгорит, на другие здания перекинется — что делать будешь?
— Позвольте-ка… — Манчилов страдальчески закатил глаза, возвел их к потолку, будто искал там спасения. — Я вечно получаю указания урезать бюджет. Вы сами говорили: денег лишних нет, мощностей на производстве тоже не хватает. Машин на ходу — раз-два и обчелся. На всю Москву разрываются, вообще-то! — он изобразил глубокую обиду. Лицо его сморщилось, как у ребенка, у которого отняли игрушку. — Прикажете нарастить автопарк? Исполним в лучшем виде! И всем дадим тумаков, чтобы работали слажено! Ух, они у меня…
— Убирайся. И делай... Исполняй! Чтобы больше такого не было.
Градов нервно прошёлся по кабинету — четыре шага туда, четыре обратно. Ещё раз бросил разъяренный взгляд в окно на дым догорающего завода и сел обратно в любимое кресло. Оно приняло его, обняло. С минуту недовольно кивал и что-то бурчал — не слова, а звуки, обрывки мыслей. Затем взял со стола бумаги с чертежами: архитектурный план здания, вид фасада, акварельная голубизна бассейна, колонны с капителями, фрески с купидонами, золотые купола. Стал карандашом что-то исправлять и увлеченно чертить, даже жадно. Карандаш скользил по бумаге, оставляя тонкие линии.
Затрещал телефон. Старый, чёрный, с диском — анахронизм в современном мире, но Градов любил старые вещи. Тихо выругался, положил бумаги и снял трубку. Пластмасса была тёплой от солнца.
— Добрый день, прошу прощения, господин президент, что отвлекаю Вас, — раздался голос. Почтительный, немного заискивающий. — Хотели сообщить: строительство фундамента закончено. Быть может, есть новые предложения по архитектуре?
— Да-да, как раз был занят этим, завтра приезжайте ко мне. А лучше сегодня. Да! — на лице президента наконец появилась улыбка. Мягкая, пастельная, мечтательная. Алексей откинулся в кресле и довольно потянулся, хрустнув позвоночником.
— Выдвигаюсь к Вам! Это будет определенно самый большой, величественный бассейн не только в стране, но и, может, во всем мире! Кто его знает, что там в остальном мире в наши дни… Вы делаете огромный вклад в развитие страны! Не смею более отвлекать, еду. Буду через полчаса.
Градов положил трубку и задумчиво посмотрел в окно. Дым уже рассеивался, оставляя за собой серую мутную пелену на горизонте. Снова взял карандаш: в голове уже рождался новый проект — ещё грандиознее, ещё величественнее.
РАБота
Шесть утра. Серая мгла. В доме некогда неплохого ЖК, с облупившимся теперь фасадом неопределенного цвета, было 355 квартир, и в большинстве уже горит свет на кухне. Вскоре лениво выползло солнце из-за туч и принялось раскрашивать мрачный, куцый мир багряными мазками, словно художник размазывал акварель по мокрой бумаге.
Кастрюли звенели, чашки стучали о блюдца, хлопали двери, скрипели половицы – под этот привычный оркестр начинался новый трудовой день.
Перед домом на потрескавшемся асфальтовом полигоне двора красовалась груда автохлама. Большая часть машин стояла не на ходу многие годы, и ржавчина вгрызалась в них жадно, неумолимо, как бешеный пёс, который не знает сытости. Колёса спущены, стёкла разбиты, салоны выпотрошены. Паша иногда смотрел на них и думал о том, что когда-то на этих колымагах возили семьи на дачу, к морю, ездили к любимым. А теперь — кладбище.
На кухонном окне квартиры №55 висел старый белый тюль, давно потерявший свою белизну под натиском пыли. На столе рядом шипел старый, с облупившейся эмалью чайник. Одна единственная лампочка заливала комнату тёплым, болезненно-жёлтым светом. Паша стоял с кружкой, ждал кипятка и смотрел, как грязные лохматые псы носятся по двору, гоняются друг за другом без всякой цели. Взгляд упал на помойку, окружённую горами мусора. Коммунальщики делали вид, что её не существует — будто, если закрыть глаза, проблема исчезнет. Сейчас мало кому есть дело до простых граждан, тем более на окраине. Почки на деревьях уже зеленели, набухали, готовые разорваться, они понемногу вдыхали жизнь в серый, дохлый городской пейзаж, а тот и до известных событий не был в средней полосе особенно приветлив, особенно ранней весной. В эту пору года Москва казалась больной — кашляла дымом, хрипела моторами, стонала под тяжестью снега, упорно не желающего таять.
6:30 утра. Уже надо выходить — точнее, выбегать. Паша проспал сегодня. Мышцы ещё помнили вчерашнюю смену, в спине ныло, в плечах тяжелело. Не успев исполнить и половины утренних ритуалов, он схватил ключи и вылетел в подъезд. Дверь хлопнула за ним с глухим звуком. Вниз по лестнице бегом. В шахте лифта сейчас курсировали только крысы — жирные, наглые, не боящиеся света, а в кабине пыль покрывала имена, нацарапанные в стародавние времена ключами — в те светлые времена, когда люди ещё могли позволить себе беззаботность. «Катя + Андрей», «Слава КМС», «Здесь был Вовка». Сейчас вместо имён там, нацарапали бы завещание.
Путь до работы был неблизкий, но хотя бы не на своих двух: по маршруту курсировали автобусы, собирая жатву по остановкам и доставляя их прямиком в пасть рабочего дня. Перед транспортом стоял лишь одна задача – не развалиться окончательно, дабы сэкономить время и силы, которое пассажиры должны тратить на работу во благо государства. Паша часто думал об этом, глядя на убитые, залатанные сиденья, на облупившуюся краску, и даже не злился. Устал.
Внешний вид машин был пущен на самотек, но водители часто старались производить тот нехитрый ремонт, что могли осилить без значимых бюджетных средств. Кто-то подтягивал болты, кто-то менял прокладки, некоторые даже решались красить этих уродцев. Пошатываясь и изливая на свет Божий дикую какофонию звуков, железный червь полз по улицам в сторону завода. Двигатель рычал, трансмиссия стонала, рессоры скрипели — симфония умирающего механизма. Паша стоял у окна, держась за поручень, и смотрел на проплывающие мимо дома: серые, невзрачные, одинаковые, как близнецы.
В глаза теперь лупило солнце, пробивалось сквозь грязные стёкла автобуса, оставляя на полу длинные жёлтые полосы. Воздух наполнялся запахами весны — сырой землёй и прелой листвой. Где-то в отдалении заливисто пела птица. Пела чертовка, надо сказать, хорошо. Жизнь продолжалась вопреки всему. Вопреки куполу, вопреки усилиям изнутри и извне.
Чистота воздуха в столице всегда была далека от приличия, но в последние годы ухудшилась до критической отметки. Множество производств — как в черте МКАДа, так и за окраинами — безжалостно дымили трубами, адски коптили небо, стараясь уничтожить то единственное, что безропотно радует людей: природу. На неё не наложишь санкции, не сделаешь немым рабом, не задавишь взятками. Но объявить войну можно смогом и грязными реками. Раньше мы теряли комфорт, свободу. Теперь теряем последнее прекрасное, что осталось в жизни. Хотя… Остаётся ещё любовь.
— Остановка «Улица Градова», — объявил женский голос из старой колонки, шипящей в предсмертной судороге, звучал он безжизненно, механически, будто из другого мира.
Двери распахнулись с усилием — петли давно просили смазки, и Паша слышал, как железо трётся о железо, как стонет механизм. Люди неторопливо вылезали из автобуса, зная, что впереди их поджидает тяжелый день. На сталелитейный завод №133 Паша попал по распределению. Это был тяжёлый и низкооплачиваемый труд, но хотя бы не химическое производство… Он слышал истории про химиков, что кашляли кровью, а потом просто исчезали.
Ничего интересного в его работе не было, кроме одного — общения с коллегами. Среди сотен серых лиц и скучных однообразных движений ярко выделялся один человек – Макс. Жёлтая футболка под спецодеждой — пятно света среди серого хаоса, волосы такого же невыносимо живого оттенка и несвойственно живой взгляд. Глаза его горели, как угли на пепелище. Они дружили. Ну как дружили: во время перекуров и обедов общались, иногда смеялись, иногда молчали, а вне работы почти и не виделись. После двенадцатичасовой смены на общение не оставалось ни сил, ни желания. Только кровать, только сон — и снова подъём в темноте.
Время текло медленно, тягуче, как расплавленный металл. Но вот уже середина рабочего дня. Если оглянуться назад, пролетел день достаточно быстро, но также бесполезно и неинтересно.
Паша вышел из цеха, чтобы пройтись перед обедом. В коридоре шумно — мимо сновали люди, гремели тележки с деталями. Он заметил, как в дальнем конце коридора открылась дверь административного блока, откуда вышел Пожарский, заместитель директора, и с ним двое мужчин в штатском. Они двигались иначе, не как работяги. Уверенно, тяжело, как хищники. Пожарский что-то говорил им, указывая рукой в сторону цеха. Один из мужчин кивнул, другой поправил куртку, под которой угадывалась кобура. Они вошли в цех. Паша сам не знал, зачем последовал за ними — просто ноги понесли. Задержался у входа, стараясь не привлекать внимания. Станки работали, рабочие не поднимали голов. Двое в штатском быстро прошли между рядами, заместитель директора шёл сзади, указывая пальцем на человека у крайнего станка. Это был молодой парень — Паша знал его в лицо, но имени не помнил, – он работал здесь около года, всегда тихо, незаметно. Мужчины подошли к нему без предупреждения, не сказав ни слова, один из них с размаху ударил парня дубинкой в солнечное сплетение. Тот согнулся, выплюнув воздух, но не успел упасть, и второй схватил его за волосы, рывком выпрямил, заломил руки за спину. Парень закричал резко, пронзительно, но крик тут же оборвался, когда ему заткнули рот. Всё произошло за несколько секунд. Рабочие за соседними станками подняли головы, кто-то замер с деталью в руках. Никто не двинулся с места. Парня выволокли в коридор, Пожарский шёл следом, не оглядываясь. Дверь за ними закрылась. В цехе повисла странная, звонкая тишина, слышно было только гудение станков и чей-то приглушённый кашель. Потом кто-то сказал: «Работаем, работаем» и гул возобновился.
На обеде в столовой, с выбеленными стенами и нерадушными поварами, Паше суждено было занять последний свободный стол в дальнем тёмном углу. Здесь пахло подгоревшим маслом, дешёвым чаем и усталостью. Максим пришёл последним не потому, что любил работу, а потому, что хотел побыть до обеда один. Сначала он побродил по улице, вдыхая воздух, глядя на серое небо, а уж потом вернулся восполнить калорийный дефицит: по-другому этот приём пищи назвать язык не поднимается — тарелка серой каши, кусок хлеба, стакан компота из пакетика. Всё, что нужно для того, чтобы работник выжил и потрудился на славу.
Ложки и вилки гремели, стулья скрипели, рты чавкали — кухонный оркестр приглушал и без того негромкую речь Макса. Другим её не было слышно вовсе, и слава Богу. Он говорил о вещах, за которые можно было уехать в колонию надолго. Или не уехать, а просто лечь в сырую землю.
Максим был из тех, кого сейчас называют повстанцами. Раньше их кликали оппозицией — словом, которое выжгли из языка законом, но радушно оставили в людской памяти.
Мало кого устраивал этот быт, это блеклое существование, называемое жизнью и определённое единственным принципом: мы должны быть обеспечены ровно настолько, чтобы оставаться живыми и трудоспособными. Чтобы не бунтовали, а работали. Еда, жилье, минимальная гигиена? Держите, если работаете. Все остальные блага для масс канули в небытие годы назад. Личные машины, мясо в рационе, качественная одежда — всё это осталось в памяти, как выцветшая фотография, которую разглядывают перед сном.
В этом обществе, как и во всех других, находились те, кто не просто переваривал внутри себя недовольство и злость, но и выражал мысли вслух — и даже предпринимал действия. Макс был одним из них. Он не боялся. Или боялся, но перебарывал страх каждый день, каждую минуту.
Паша такой завидной пассионарностью похвастаться не мог, так как был человеком неприметным, живой единицей из безликой толпы, но Макс вдыхал в него что-то свежее —настрой, воздух свободы, который, Бог его знает как, умудрялся находить под этим проклятым куполом. Иногда их разговоры были просто демагогией, размышлениями вслух. Но в последнее время на передний план вырывались идеи революционного характера. Макс говорил тихо, отрывисто, рубя слова, как дрова.
— Общество не может вечно находиться в рабстве, — начал Макс, отодвинув тарелку. Он посмотрел на Пашу в упор, и тот невольно отвёл взгляд. — Если вспомнить крепостное право, затянувшееся на века… В нём есть пара важных нюансов. Во-первых, до XVIII века крестьянин, будучи в крепостном подчинении, понимал: его задача — кормить и снаряжать дворянина. А в Западной Европе — рыцаря. Взамен его семью и Отечество охраняли, за них обязаны были воевать. Потом повинность дворянства отменили — и крестьянам окончательно сели на шею. И ножки свесили. Зачастую несчастным крестьянам приходилось отдавать почти весь урожай. А взамен — ничего, кроме плетей. Долго это не могло продолжаться. Восстания были, куда без них, когда народ живет хуже злобной собаки. Поэтому шли за такими мерзавцами как Стенька Разин и Емельян Пугачев. А потом пришел Ленин. Вплоть до XVII века обычное дворянство жило не сильно лучше крепостных. Не каждый день они могли позволить себе мясо, не проживали в больших усадьбах. Отличие в быту было менее заметным, чем у рабочего и директора завода в XX веке, а потом разрыв усилился. Людям стало жить тяжелее физически и морально, потому как видишь всю эту несправедливость. Революция. И старой страны нет… Прошло время. В новой «Советской Империи» тоже не всё было так гладко, как рисуют это некоторые. Снова пришло время перемен. СССР рухнул. Капитализм, международная торговля, пошло-поехало, санкции, купол, ну и вот мы здесь сидим словно в трюме галеры. Заводы покрыли необъятные площади, где раньше прыгали белки, а мы своими телами удобряем почву вокруг них.
— И что? — тихо спросил Паша, хотя заранее знал ответ. Он просто хотел, чтобы Макс продолжал говорить. Чтобы голос друга заполнил пустоту внутри.
— А то, — Макс пододвинулся ближе, и Паша услышал его горячее дыхание. — Как в химии за экспериментом следует реакция, так и тут возникают люди вроде меня. Мы — пена, вздымающаяся над котлом нового мирового порядка. Мы — те, кто не даст им спать спокойно.
Подобные разговоры заводить на работе было небезопасно. Стукачей хватало, особенно среди руководства. Паша невольно оглянулся через плечо. В углу сидел Пожарский — заместитель директора, человек с фамилией, которая должна была быть символом освобождения, но стала символом подлости. Он пил чай и делал вид, что не слышит.
Что касается стукачей, то тут дело не в их преданной верности президенту или национальным идеям — таких, как правило, не было. Речь идет исключительно о банальных материальных благах. Их можно было заполучить за содействие в поимке преступников: воров или инакомыслящих: тех шестерёнок системы, что дали сбой и могут нарушить слаженную работу чудесного механизма.
Паша снова посмотрел на Макса. Тот улыбался не испуганно, а дерзко, будто говорил: «Пусть слышат. Пусть знают. Я не боюсь». И в этой улыбке Паша видел то, чего у него самого не было – смелость. Настоящую, дикую, готовую к смерти.
Они замолчали. В столовой всё так же гремели ложки, скрипели стулья, бестактно чавкали рты. Жизнь продолжалась — серая, однообразная, тягучая. Но внутри Паши что-то переменилось. Тумблер щёлкнул.
Дом, милый дом?
Сигнал сирены где-то под потолком заводских цехов подобно горну затрубил о завершении рабочего дня. Толкучка в коридорах, шорохи одежды в раздевалке и людской гомон заполонили тёмные интерьеры завода. Потом серая толпа выплеснулась на улицу и двинулась к остановке. Двери автобуса со скрипом отворились, он, заглотив пачку людей, устремился вперёд, покачиваясь из стороны в сторону, будто переваривая своих жертв. Прозвучал опять этот осточертевший голосок из колонки, объявляющий «Проспект имени Градова», и дверь не без труда открылась. Народная масса, вытекая из железной коробки, тянется поскорее попасть в бетонные коробки, в свой милый улей средь городских джунглей.
Дома действительно есть хоть какая-то жизнь, индивидуальность и простор для действий и мыслей. Тут у Паши цветы, кот, телевизор, от которого пользы мало, но зато поверхность тумбы не такая пустая, и, наконец, книги, и их много. Семьи у домашнего очага не было — жена ещё не повстречалась на жизненном пути, а родственники жили за городом и были заняты сельским хозяйством, так же как и он, трудились в основном во благо чужой родины.
Придя домой, Паша какое-то время постоял задумчиво в ванной у зеркала, посмотрел на своё уставшее лицо, светлые взъерошенные волосы, испачканные худые щёки. Умылся и пошёл отдыхать перед ужином. Отдых давался населению лишь с одной целью — восполнить силы для следующего рабочего дня. Если бы не эта нужда, людям бы, наверное, и вовсе спать не дали.
Второй причиной для отдыха являлась удивительная человеческая черта — неумение довольствоваться рабским положением. Этим странным людишкам обязательно нужно есть не только одно пшено, смотреть какие-никакие телепередачи, иметь возможность выйти погулять. Иначе ведь могут выйти на улицу не в одиночку и далеко не за тем, чтобы просто воздухом подышать. Этого допускать нельзя, поэтому старенькие, но ещё работающие телевизоры показывали милому зрителю несколько каналов: новостной, юмористический и со старыми фильмами. Новое кино уже не снимали: у людей нет времени на занятие такими бесполезными вещами, как кинопроизводство, — есть работа поважнее.
Выпускали только несколько развлекательных телешоу, чтобы после трудового дня было на что бездумно попялиться в экран. Слава Богу, были книги — их на улицах по вечерам можно докупить при желании. Некоторые, правда, были запрещены.
Хорошо, что теперь отопление не требуется: на улице уже устойчивая тёплая погода. Зимой же в квартире было холодно — температуру держали на уровне около семнадцати градусов, ведь нельзя было тратить слишком много газа. А по телевизору говорили, что такая температура даже полезна, как и холодный душ.
Ужин, да и вообще любой приём пищи, был крайне скуден. Мясо редко увидишь за столом обычного работяги, и такое ощущение, что власть, решая, сколько людям достаточно иметь в рационе этого ценного белкового продукта, ориентировалась на статистику потребления крестьян в Российской Империи. Тогда одному мужчине в среднем доставалось около семи килограммов мяса в год, если перевести живой вес в продукт.
На кухнях со времён установки купола не наблюдалось разнообразия фруктов — большую часть из них раньше привозили из-за границы. Сейчас на столе бывают лишь яблоки, и то не всегда. Выращивать на наших необъятных территориях можно и апельсины, но рентабельно ли это? Зачем занимать этим руки тех, кто может более эффективно собирать пшеницу или сахарную свёклу?
Паша приготовил себе гречку с сублимированными овощами из пакетика, уселся на диван и щёлкнул пультом. За едой читать книжку неудобно, да и испачкать легко, а вещь это нынче ценная, поэтому телевизор был одним из немногих вариантов досуга во время трапезы. Вообще, смотреть что-то одновременно с приёмом пищи вредно, но сейчас люди не следят так тщательно за своим здоровьем — мир вокруг как-то не располагает.
Свет телевизора заполнил яркими цветами маленькое помещение, где уже погасли лампы. Насыщал ли он уши и разум чем-то полезным или хотя бы интересным? Редко. Одиннадцатый канал — главный и, несомненно, важнейший, но для кого? Для руководства страны, конечно, — ведь тут идут новости и передачи. Там говорят о том немногом хорошем, что оставалось в жизни, часто напоминают, что всё это благо широко распространено, а главное — дано людям свыше, властью.
Но и не только об этом были разговоры в новостях. Важные события в стране случались: пожары, убийства, празднества — это освещалось. Но были и запретные темы. Не стоит людям знать о пойманном агенте оппозиции в высших эшелонах власти, о казнях, о лесных партизанах. Не надо лишний раз напоминать о куполе и коррупции, о всём том, чего, как вещатели притворялись, и в помине не существовало.
Порой люди в капиталистическом мире за куполом удивляются присутствию, причём довольно назойливому, рекламы тех вещей и продуктов, о которых все и так знают. Мол, зачем рекламировать Кока-Колу, если о ней знают даже в деревнях Африки? Но смысл есть: напомнить людям, подтолкнуть их к очередной покупке. С запретом определённых тем в СМИ происходит ситуация обратная этой — неупоминание, чтобы лишний раз не вспоминали о плохом. Да, все всё знают, ну, или точнее, очень многое, но умолчание даёт свой эффект, особенно в условиях отсутствия интернета. Вся информация проходит цензуру, и люди за процессом перемещения пищи в желудок не вспоминают о плохом, не задаются неудобным вопросом перед сном. Вот такая забота. Хорошо способствуют «чистоте» разума гражданина и юмористические шоу — и тут как тут Двенадцатый канал.
Телешоу — одно из немногих развлечений старой жизни, оставшееся в новой, подкупольной. Театр и кино ушли в анналы истории, а развлекательные передачи, хоть и требуют присутствия в этой сфере нескольких сотен или даже тысяч рабочих рук, зато отвлекают население от рутины, охлаждают их и помогают отдохнуть. Хороший, не бунтующий работник — отдохнувший работник, как бы ни хотелось это изменить. Надо, чтобы они продолжали жить, имели вообще такое желание, работали эффективно и были хоть чем-то довольны.
Может показаться ироничным присутствие одиннадцатого канала, когда их всего на телевидении три штуки. Где Первый? Второй? Объяснение кроется в том, что Градову нравится это число, он считает его счастливым. Он из тех, для кого нумерология не пустое место. Транслируются каналы до одиннадцати вечера. Может, и к лучшему? Дальше спать или читать.
Книги купить нельзя, но можно. Примерно как с алкоголем. Книжные магазины уже стали анахронизмом, воспоминанием из детства. Издание тоже видоизменилось, хоть и не исчезло: печатали учебники для школьников и студентов колледжей, книги про техническое устройство оборудования заводов и всё в этом роде. И на десерт, на счастье нашего многострадального народа, иногда выходили в свет произведения за авторством несравненного писателя Градова. На этом, пожалуй, всё. Если же хотелось почитать перед сном «Шерлока Холмса» или «Преступление и наказание», дорога лежала на рынок. Имеется в виду не территория в несколько гектар земли с палатками, а одиноко стоящие люди у подъезда или перехода, продающие свой скарб или продукты собственного производства. Из-под полы можно было купить многое, но чаще всего старались на виду держать не такие привлекающие внимание вещи, как бутылки с самогоном и книги.
Горожане выходили торговать поздними вечерами или в выходные дни. Даже если это пенсионеры или школьники, у которых нет таких занятых будней, смысла в этом действе немного — большинство покупателей занято днём на работе.
Запретов было много. Торговать вообще было нельзя, тем более такими товарами. Но не зря наша национальная доктрина с незапамятных времён состоит в том, что строгость законов компенсируется необязательностью их выполнения. Даже несмотря на диктатуру, на жёсткий контроль над людьми не только власти подкупольной, но и внешней, это правило худо-бедно продолжало действовать.
Паша как-то видел поздним зимним вечером, возвращаясь домой, как милиционер, стоящий под снежным вихрем, укутавшись в старую шинель, засовывал под неё бутылку с прозрачной жидкостью. А торгующий у подъезда усатый мужичок улыбался и озирался по сторонам. Мелкие взятки были распространены. В общем, купить можно было и оружие, и наркотики — были бы желание, деньги и отсутствие страха быть пойманным.
Телевизор замолк, пробило двадцать три ноль-ноль. Громкий назойливый писк и надпись на экране позвали Пашу спать. Буквально призвали: «Спокойной ночи. Помните: сон важен для организма».
В пять утра надо встать на работу, чтобы в этот раз всё успеть. Свет гас в окнах, город засыпал, повисла тишина, и только ветер где-то во дворах одиноко завывал. Машин на дорогах нет, фонари не горят. Раньше подобное можно было наблюдать только в отдалённых деревнях.
Помнится, поначалу, при построении новой жизни под куполом, люди были недовольны тем, что домой они приходят совсем поздно — ведь их ждут семьи. Правительство решило вопрос: теперь все в основном начинали рабочий день пораньше, в шесть утра. Власть рассмотрела проблему и решила её окончательно и бесповоротно.
Слава Градову
«Голодные и безработные – материал, из которого создается диктатура.»
Франклин Рузвельт
Проснуться раньше будильника надо было потрудиться. Но Паша справился. Может, виной тому послужили птицы за окном. Если вы при этом представили милое щебетание птичек с яркими перышками, можете забыть: речь про черных воронов, сидящих, кажется, где-то на крыше, этажом выше. Они выглядывали, что бы сожрать во дворе дома, жильцы которого порой задавались таким же вопросом.
Раннее утро за окошком — пасмурно и очень сыро. Первым делом наш примерный работник завода №52 закрыл окно, натянул серые штаны и побежал на кухню. Дистанцией для этого забега послужили жалкие четыре метра, разделявшие кровать и кухонную столешницу в соседней комнатушке. Это было и правда быстро — утренняя сонливость и лень были разбиты вдребезги холодом, которым наполнилась комната за ночь. Окно частенько бывало открытым, но не каждая ночь была такой холодной. Было принято волевое решение сменить дислокацию: на кухне за закрытой дверью ещё сохранялось тепло. Относительное. В помощь — чайник и горячий бутерброд.
Дверь скрипнула и хлопнула, ключ лязгнул, башмаки защелкали по ступенькам вниз, мимо дверей шахты лифта и скучных белых стен. Лифты не работали из-за экономии электричества и нежелания всё это добро обслуживать. Обходились тем, что менее мобильные граждане по возможности селились этажами ниже, а те, кто помоложе — выше.
Дорога на работу не представляла бы собой ничего интересного, и можно было бы даже об этом не рассказывать опять, но отличия были. Яркие плакаты вдоль дорог и голос из колонок на уличных столбах и в транспорте возглашал о празднике. Сегодня ведь юбилей, такая дата! Автобус довёз толпу до ворот завода, и у врат этих, подобно апостолу Петру, стоял Александр Пожарский — заместитель директора предприятия собственной персоной. С потолка звучала с хрипами праздничная музыка, некий марш. Пожарский и его подручные с улыбкой на лицах раздавали листовки и поздравляли заводчан радостно и громко.
Паша тоже взял буклет из их потных лап. На яркой глянцевой бумаге красовался Градов, и было написано: «Дорогие сограждане, братья и сестры, спасибо вам за доверие и любовь. Рад служить вам и буду и дальше заботиться о своем народе. В честь моего Дня Рождения рабочий день на этой неделе будет сокращён в четыре раза, а самым ответственным будут даны премии и дополнительные выходные».
Не успел Паша дочитать и свернуть яркую бумажку, как в толпе послышалось громкое «Слава Градову!», и откликнулись голоса: «Президенту слава!». «Вот как поменялась фраза "Слава Богу" в наше время», — подумал он. Важно было свернуть и бережно убрать буклет с речью президента, а не скомкать и выбросить, как обычную рекламку, которую в былое время раздавали у метро. Иначе — уголовная статья. Оскорбление, за которым может последовать донос.
Хотелось бы рассказать про президента: история-то интересная, но придется начать со времен, когда купол ещё не опустился на землю. Тогда Алексей был молодым политиком, даже, я бы сказал, очень молодым для должности президента. Как именно он пришёл к власти, кажется, уже не так важно — нет уже того стройного, живого человека со смолисто-чёрными пышными волосами. Нет уже и той страны. Но всё же надо объяснить, что вообще стряслось с государством, кто её президент и почему сейчас всё устроено именно так.
После распада Советского Союза и импичмента первому российскому лидеру бывший министр занял трон и начал свою политику, поначалу довольно ординарную. Модернизировали что-то, воровали сколько-то — страна катилась в Тартарары. Нет, этот человек не Алексей Градов. Тот тогда был министром иностранных дел, а президентом был Александр Жириновский. Со временем отношения с другими странами стали усложняться, на рынке росла конкуренция. Зарубежные компании хоть и давали экономике толчок к развитию, но не совсем устраивали местных олигархов и политическую элиту страны. В это же время росли налоги и усиливался контроль.
Богатым и влиятельным хотелось стать ещё более богатыми и влиятельными, но за президентом стояли избранные олигархи и лояльные силовики, которых всё устраивало — они уже получали своё сполна, и интересы их лоббировались с самого верха. Началось уничтожение неугодных, шла перестройка элит.
В эти процессы влезали и другие государства. Непрямым путём, конечно. Давление извне показалось лидеру страны опасным и унизительным, и новые события сформировали его как личность. Недовольные властью потеряли то, что имели, а кто-то просто закрыл рот. Силовые ведомства обретали мощь.
Напряжённость в отношении других стран вкупе с растущим милитаризмом повлекли череду военных конфликтов на просторах близлежащих государств. Попытки внешних сил привести страну к революции или перевороту были неуспешны, и эти раны только разозлили хищника. Честно говоря, в стране действительно была масса проблем, и, казалось бы, не так сложно было вывести народ на улицы. Власть заслуживала того, чтобы быть сменённой, впрочем, это могло бы быть к лучшему только в случае отсутствия внешней руки кукловода в этом процессе. Да и то не факт, что страна не скатилась бы в хаос в очередной раз.
В какой-то момент военные конфликты зашли слишком далеко — и речь не про географию, нет, они все были рядом, речь лишь про бюджеты, которые приходилось тратить на шпионаж, торговые блокады, импортозамещение, вооружённые силы. Если Россия несла эту тяготу с трудом, на плечах трудового народа, то у противника возникла идея невероятная в представлении людей того, да и сегодняшнего времени. Воплощение её не заставило себя долго ждать.
Наши экономические и социальные проблемы приносили массу хлопот, коррупция добавляла масла в огонь, и даже силовики — СВР — были уже не так сильны: бдительность и честность ослабли как никогда.
Совокупность этих факторов позволила провести нашим соседям по планете сложнейшую операцию. В ней были задействованы приграничные страны, разведки и контрразведки, наши подкупленные элиты, космические вооружённые силы — все работали на полную катушку. И вот в один прекрасный летний день энергетическая оболочка купола подобно молнии невероятного размера разрезала небеса и встала стеной, изолировав нас от внешнего мира. Ну, или внешний мир от нас, как сказали с той стороны.
В России начались паника и хаос. А в том мире, который остался за пределами России, международные СМИ сообщали о беспрецедентных санкциях, введённых в отношении Российской Федерации за агрессию в отношении других государств, и для того, чтобы предотвратить применение ею ядерного оружия — о таких планах якобы доложили разведки. Была принята превентивная мера, и новейшее оружие под названием «Купол» позволило спасти мир без жертв, остановив опасную страну.
В зарубежных изданиях появлялись рассуждения о том, что и держава эта, и её граждане вполне заслужили таких мер. Рассказывалось о коррупции и политических интригах, о дикости этого народа, который всегда был таким и был законно наказан. А что самое важное — так гуманно. Все в безопасности.
Шёл первый час после того, как купол без предупреждения был активирован. Чёрный джип мчится по Бульварному кольцу Москвы. Солнце слепит так, что невольно щуришься и улыбаешься. Было раннее утро, и жара ещё не заполнила собой воздух. Зеленеют деревья, в кафешках тут и там звучит музыка. Лето. До населения столицы только начинает доходить весть о клетке, в которую они попали. Начинаются уличные столпотворения, машины гудят в многокилометровых пробках. Никто не знает, что делать, но первым делом любопытные горожане выходят на улицу. Кто-то несётся на машине из города, кто-то в панике пытается найти источник информации — включает радио и щёлкает каналы.
Большая чёрная машина с красными номерами блестит на солнце и несётся, забыв о скоростных ограничениях. Так беззаботно мчит навстречу новому миру. Через несколько минут она наконец въехала на территорию Кремля. Посол в сером костюме-тройке и белоснежной рубашке с не менее блестящей улыбкой вышел из машины и вдохнул глубоко грудью так, будто он в лес зашёл со свежим воздухом, а не в центре мегаполиса стоял. Он вдыхал запах перемен. Сегодняшний приём у президента был необычный — сопровождался большим количеством мата и жестикуляции, которой позавидуют даже итальянцы.
За высокими позолоченными дверьми в коридорах стояла мёртвая тишина. Офицеры в красивой форме охраняли покой лидера, стояли молча со строгими лицами. А в кабинете президента в это время был запущен фейерверк эмоций. Туда же явился Алексей Градов, тот самый министр иностранных дел, который по иронии судьбы вскоре станет королём внутренних дел — ведь иностранных больше не будет.
Посол Дж. Мэтлок сидел в кресле, пока президент ходил и кричал, бросал предметы. Всякие этикеты действительно неуместны, когда страна за мгновение была извне отрезана от всего мира: от спутников, от импортных товаров, от мирового рынка, от права на существование под общим небом, наконец — от дачи в Швейцарии. Алексей стоял у окна, был хладнокровен, ну, или растерян и глубоко погружён в себя.
Посол начал речь:
— Господин Президент, я понимаю Ваше беспокойство, но всё уже случилось, и своими неверными действиями Вы сейчас можете сделать только хуже. Поверьте, это возможно. Руководством моей страны было принято решение ввести санкции такого масштаба, которые, конечно, могут повергнуть в шок. Тем более, о подобных технологиях, насколько мы знаем, Ваша разведка даже не смогла выведать никакой информации. Теперь Ваша страна находится под куполом, а точнее — внутри сферы. Попытки стрелять в неё оружием, хоть ядерным, ни к чему не приведут. Копать под землю тоже бессмысленно, ничего не получится, даже не пробуйте.
Жириновский кинул тяжёлым гранёным стаканом с остатками виски в сторону посла и начал орать:
— Какого черта? Кто дал Вам право? Что значит «не пробуйте»?! Куда хуже?! Я уничтожу тебя, этот купол и твою страну! Мы не дикие звери, чтобы в клетке нас запирать. Здесь миллионы людей за этими стенами, под этим чертовым куполом! Вы больные дегенераты!
Градов пытался успокоить президента и соблюдать официальный протокол. Это было, возможно, не только проявление хорошего образования, полученного в МГИМО, но и следствие свежих мыслей, которые достаточно быстро наполнили его голову. Суть его внутренних рассуждений была в следующем: когда президент теряет контроль над эмоциями и не идёт на контакт, а внешние силы чего-то хотят, то, может быть, если дать им это, то и тебя не будут обделять. Мыслил он гнусно, но правильно. Ему было по большей части всё равно на то, что случится с его страной и народом — его преследовал личный корыстный интерес. И неважно, в какой плоскости это происходит, пусть и купол сверху — важно, чтобы его положение, его состояние и влияние возросли.
— Я советую Вам держать себя в руках. Отныне я буду называть Вас не господин Президент, а Повелитель сферы. Звучит-то как! — улыбнулся Мэтлок, но тут же отскочил в сторону и прикрыл лицо рукой — Повелитель сферы схватил настольную лампу и дышал как разъяренный бык.
— Не надо опять в меня кидать вещи! Хватит! Если Вы меня тут убьёте — последуют ещё санкции. Вы думаете, мы весь свой потенциал исчерпали?! Нет. Вы должны выслушать меня. Я не зря сижу сейчас в этом закрытом пространстве с Вами, как в консервной банке, как и Вы, — вздохнул посол. — Я здесь, чтобы объяснять Вам новую суть вещей, поэтому слушайте меня. Мне тоже тошно, я закончу и поеду по своим делам, а Вы пойдите кидать лампами в прохожих. Итак! Если Вы думали, что нахождение под куполом — это конец, и Вы можете жить тут дальше припеваючи, ездить на своём любимом Мерседесе и вытаскивать миллиарды из бюджета на личные нужды или проекты и стройки, которые тешат Ваше самолюбие, то нет. Про многое придётся забыть. Но есть шанс оставить хоть что-то из вашей прошлой жизни. Есть ряд условий, — без лишних эмоций и опять с лёгкой улыбкой Джон щёлкнул серебряным замочком своего чемоданчика, вытащил из него листок бумаги и положил его вместе с фирменной блестящей ручкой на стол.
После этого он продолжил:
— Условия достаточно просты. Один пункт всего: ресурсы. Правда, подпунктов несколько… Несправедливое решение Бога дать этой жалкой стране около двадцати процентов всех ископаемых в мире должно быть исправлено, особенно после того, как вы лезли в наши дела на Востоке и в Азии, как на протяжении десятилетий доказывали, что с Вами может быть только один разговор. Разговор с позиции силы. И наши ребята её создали. Оружие покруче ядерных и водородных бомб, и даже лучше интернета. Оружием можно бряцать угрожающе долго, пытаться вести переговоры, чем мы с вами и занимались долгое время. А тут, посмотрите в окошко, вон там в нескольких километрах над нами тонкая материя, но какая важная — она ограничивает наше общество от присутствия в нём таких, как вы. И могу поздравить: вы первые, кто исключён из цивилизованного мира таким путём. Выходит, мы первооткрыватели, а вы будто индейцы. Здорово же? Интересно будет посмотреть, будем изучать теперь с социально-экономической точки зрения. Наши учёные будут ваше общество под микроскопом рассматривать.
Но давайте назад к главному — ресурсы! Они будут распределены справедливо. Излишков у вас много, а меньше чем двум процентам мирового населения зачем столько? Раньше у Вас на плечах было две заботы: внутренняя и внешняя политика. А теперь вам будет даже легче. Внутренняя часть остаётся, а внешняя теперь намного проще: добываете и производите то, что скажем, отдаёте во внешний мир в качестве репараций, если будет угодно так называть, и всё.
Вам даже МИД больше не нужен, да и армия тоже. Ну, если только внутренняя, чтобы плебс недовольный сдерживать. Больше нам ничего не надо. Но это, конечно, при том условии, что вы будете хорошо справляться с внутренней политикой, сможете обеспечивать тот план производства, который будет необходим. А теперь — про плюсы!
Президент побледнел, казалось, успокоился, но на самом деле опешил, впал в ступор и смотрел пустым взглядом на омерзевшего ему до ужаса посла, восседающего в громадном чёрном кожаном кресле.
— Про какие плюсы ты говоришь, тварь?! — произнёс Жириновский уже севшим охрипшим голосом. — То есть меня теперь оскорбляет жалкий посол, сидя перед стоящим президентом? Я теперь марионетка, которая должна высасывать соки из страны и из народа и отдавать их за просто так вам, людям, которые довели нашу страну до такого состояния, а потом бахнули купол на неё, сферу эту вашу? Вы вообще понимаете, что я Вас лично могу убить? Я не убивал. Нет. Я не идеальный, да, я помогал своим друзьям зарабатывать деньги в этой стране, сам получал что-то с этого, я не бедный человек. Да, в стране есть воровство, может, образование и медицина далеки от идеала, но у меня всё равно есть совесть! Я не могу как вампир присосаться к этому народу. Да и меня, в конце концов, растерзают. И это всё ради чего? Чтобы вы сняли купол быстрее? На сколько лет это — пять? Десять? Чего вы хотите, черт возьми?!
Мэтлок закинул ногу на ногу, поправил галстук, улыбнулся и продолжил:
— А с чего Вы взяли, что мы его вообще снимем? Вы думаете, мы поблагодарим Вас за послушание и поступившие ресурсы и остановим всё это? Да не факт. Просто если Вы не будете справляться или откажетесь подчиняться, то последуют две кары небесных. Первая заключается в санкциях относительно Вас лично. Я Вам хотел рассказать о плюсах от нашей новой схемы взаимодействия, но Вы меня прерывали. Если будете хорошо справляться со своей должностью, у Вас останутся блага. У Вас лично, у Вашей семьи, друзей. У ограниченного круга лиц будет возможность и дальше ездить на красивых машинах, жрать в ресторанах и всё, что вы там любите. Да, вы будете ограничены финансово: много ресурсов на себя потратить не дадим — они нам важнее, ну точнее людям во всём мире. А вы свою икру как ели ложками, так и будете. Ну, яхт поменьше будет. В обмен — лояльность. Не сможете дать то количество продукции, которое мы скажем — потеряете доверие, и мы вас сместим. Мы это умеем. Сейчас ваши люди, даже самые верные охранники — ваши цепные псы — очень уязвимы, и мы можем пообещать им выход из-под купола, должность внутри тут у вас повыше, новые права, и кто знает, как они себя поведут. А в качестве кнута в новых координатах будет самое интересное. Это та самая вторая санкция, о которой я упомянул.
Ещё во времена Холодной войны вы стремились создать биологическое оружие… Сейчас вы его против нас не примените, так как риска для вас самих больше. Вы изолированы от всех, и нас никакая смертельная угроза, что витает здесь, не достанет, — Мэтлок на секунду замолчал, давая собеседнику время осознать слова. — С коммунизмом мы боролись активно, было непросто, честно говоря, зараза ваша по всему миру поползла — столько мы денег потратили в итоге… Но теперь, если у вас вдруг, случайно, каким-то невероятным образом случится биологическая утечка и люди начнут умирать, вы не сделаете ничего, а нашим людям там, на расстоянии, будет весьма комфортно. Причём подобное современное биооружие можно запрограммировать так, чтобы летальность не была критической — ведь вашему народу работать надо ещё будет: пшеницу собирать, уголь копать, нефть качать.
Я не желаю смерти Вам и Вашим согражданам, поэтому на бумажке, которая на столе лежит, написано, что Вы должны теперь делать. Условия несложные, Вы лично в шоколаде. Мы не хотим менять и заморачиваться с настройками нового лидера. А то ведь ему придётся высоту офисного стула вашего подкручивать, регулировать заново кресло в машине и даже изучать устройство страны вашей. Ещё и граждан должен устраивать, и элиты… Поэтому, надеюсь, Вы палки в колёса вставлять не будете и подпишете этот ярлык на княжение. Люблю, знаете, историю, — посол засмеялся звонко и противно и снова поправил галстук.
Президент в ярости опять хотел кинуть что-то, и под руку попалась ручка. Но вместо броска он рванул в сторону иностранного гостя и, казалось, задушить его хотел. Градов пытался успокоить, держал его в прямом смысле слова. Но президент даже ничего внятного не сказал, а посол встал, забрал кейс, оставил документы и, улыбнувшись, покинул кабинет, сказав спокойно: «Ещё увидимся». Градов и Жириновский молча сидели в кабинете наедине со злосчастной бумажкой. У обоих были мысли в голове, но разные.
Прошло несколько дней. Страна пребывала в состоянии шока. Когда приходит война, люди первые дни и недели не могут в момент поверить в происходящее и привыкнуть к новой жизни. Тут ситуация была ещё непонятнее, неопределённее. Города замерли, многие потеряли работу за её неактуальностью, а многие трудились дальше из долга — врачи и учителя, кто-то шёл на работу по инерции или из осознания необходимости кормить семью любыми методами, хоть и шансы получить какие-либо выплаты были туманны. Парализованную экономику будут выправлять ещё долго, но сейчас не об этом.
На границах наблюдалось поначалу огромное скопление машин, которые пытались выехать. Потом на место уже отчаявшихся и набивших кулаки о стены купола граждан пришли учёные и военные. Целые полигоны вдоль границы, испещрённые разного рода взрывами, давали знать о том, что здесь велась война с невидимой стеной. Всё было бесполезно.
Очередной вечер посол проводил в своей роскошной ванне, пил сухое итальянское вино и ждал новостей. Не дождавшись, он пошёл спать в мягкую постель. Безмятежный сон окутывал его разум, а мягкие перины — тело. Он знал, что его вряд ли будут убивать — с точки зрения властей подкупольных он единственный легитимный переговорщик из внешнего мира. К тому же он думал, что шпионы в силовых ведомствах доложили бы о планируемом покушении на него или его людей. Ночь накрыла чёрным платком купол, новый мир погрузился в глубокий сон. Но многие граждане не спали — сложно, когда ты вообще ничего не понимаешь, не знаешь, чего теперь ждать.
Утро было доброе. Для посла. К нему пришёл человек из МИДа, сел в кресло рядом. Мэтлок был в халате — не по протоколу, но ему было уже плевать — он влился в образ баскака, который сидит тут на Руси вдалеке от своих и ждёт дань, и ему должны все принести и быть вежливы, чтобы он соблаговолил не покарать их, шелудивых псов.
Но когда он получил новость, ему стало даже неловко за свой внешний вид. Рядом с ним сидел заместитель Градова, который принёс невероятную весть: «Жириновский смещён, премьер-министр убит. Градов теперь исполняющий обязанности президента. В стране введено военное положение, прежний Президент объявлен предателем». Закончив речь, замминистра положил на стол подписанный листок, оставленный несколько дней тому назад послом в Кремле. Дело было закончено, победа одержана, настало время строить новый мир.
Посол на мгновение потерял возможность контролировать мышцы на своём лице, не ожидая такого быстрого и резкого выигрыша в партии. А потом на его лице опять засверкала белоснежная улыбка. Мэтлок хотел обнять гонца, но, вспомнив о халате и о том, что лучше всё же не нарушать до конца все нормы приличия, решил лишь крепко пожать руку.
После чего Мэтлок взял листок, изучил подпись и стал ходить по комнате взад-вперёд и думать. Подпись представляла собой фамилию Градова, написанную крупным почерком, без имени, без закорючек, зачёркивающих её. Видно было, что человек пишет её с гордостью. А главное — его почерк, казалось, за последний день стал больше, как и его уверенность в себе, поглотившем всех, кто стоял на пути. Теперь он король нового мира. Да, зависимый от внешнего, но зато живой, на коне, а точнее — на Майбахе, и со скипетром и державой, то есть с денежным потоком и властью на вверенном ему пространстве.
Хотя границы у этой власти, конечно, были, и весьма заметные. Да, теперь оппозиция не может уехать из страны и оттуда что-то выкрикивать. Более того, раньше оппозиции, ещё со времён Андрея Курбского в XVI веке, там, куда они перебегали, давали финансирование, некие блага или обещания. Теперь же внешние силы заинтересованы в том, чтобы эту оппозицию и её неугодную позицию уничтожать — она будет мешать новому устройству России, срывать поставки ресурсов. Она враждебна и внутренней, и внешней власти, а значит, в конечном итоге — всей цивилизации на этой планете.
Россиянам могли бы пособолезновать другие такие же простые люди из стран, что там, за куполом. Но кто когда-либо граждан о чём-то спрашивал? Спрашивали ли их хоть раз перед тем, как напасть на очередную страну, сбросить атомную или обычную бомбу? Нет.
Пусть в демократической стране у людей и есть возможности писать много всего открыто в СМИ и в соцсетях, а коррупция на нижних уровнях почти отсутствует, но всё равно по-настоящему дать простым людям право делать что угодно, говорить против повестки идеологии, знать всю информацию — никто нигде не даёт и не давал. При этом множество людей в современном мире с промытыми мозгами, которые сформированы посредством не обычных новостей из телевизора, который прозвали зомбоящиком, а из более хитрых приспособлений, вроде массовой культуры, в особенности кино, стриминговых платформ, через соцсети и далее, уже смотрят на мир через определённую призму, видят в ней своих хороших и плохих, имеют «собственные» идеалы и считают, что мозги промыты у других, а не у них. Хотя по факту — у обеих сторон. И взгляды, которые они считают сугубо личными и независимыми, в действительности собственными сложно назвать. Сильный всегда успешно насаждает слабому то, что хочет насаждать.
Люди могут считать себя свободными, а либеральные ценности достигнутыми, страна может считаться независимой. Но по факту она и люди внутри неё являются инструментом в руках одного из сильных государств мира сего. И свобод им дадут столько, сколько нужно, но не больше. Кого-то сделают экономически сильными, какие-то страны витриной демократии назначат. Но всегда это будет в интересах элит, и неважно — коммунистических или капиталистических, так как всегда они будут получать с этого блага. А люди везде получат тот объем информации, что «им нужен», и большинство свободных СМИ по мгновению волшебной палочки вдруг окажется в руках определённых сил.
И пока в некоторых странах поддерживается видимая демократия на радость населения, в других извне поддерживаются режимы тоталитарные. Пока один кушает, другой должен работать в поле.
Режим, пожалуй, страшнейшего диктатора в современной истории, лидера Камбоджи Пол Пота, поддерживался внешними силами даже после того, как тот бежал в Таиланд, после длительного истребления населения своей страны самым жестоким путём. Потому что иначе придут к власти силы при поддержке СССР и Китая, как во Вьетнаме. Люди же, как и всегда, просто жертвы режима — это пшик.
В Ливии до Каддафи был король, который тоже был диктатором, и демократические ценности которого волновали так же, как западный мир волнуют жизни людей в этом отдалённом государстве — никак. В Ливии во второй половине XX века было менее двадцати процентов грамотного населения. Власть короля поддерживали западные демократии, а он взамен давал возможность международной военной организации размещать у себя в стране военные базы. Каддафи пришёл вместо него — да, он тоже был диктатором, и весьма неоднозначной личностью, но он поднял грамотность почти до девяноста процентов, много чего сделал для страны — хорошего и плохого, — а военных иностранных убрал со своей территории. В итоге города разбомбили, а его убили. Бомбы падали, и никто не мог помочь. И это не наказание за его жёсткий стиль внутренней политики — на это внешним партнёрам-противникам наплевать.
Другой диктатор и тиран — президент Ирака Садам Хуссейн. Пока он вёл войну с Ираном, его активно поддерживали Соединённые Штаты. Но как только стал идти поперёк, тут же был уничтожен. А оправдание устранению всегда найдётся. Вопрос, является ли оно истинной причиной негодования и кары или предлогом, который примет большинство. Лидер страны, даже не особо меняясь сам по себе, может долгое время быть не самым демократичным, но добрым союзником, а потом резко стать врагом всего цивилизованного мира.
Несомненно, не только Запад такой надменный и коварный. Было бы глупо так считать. Российская империя, СССР, Китай, Британия и так далее — все они подчиняли другие народы и не всегда путём грубой военной силы. Иногда ставились марионеточные правительства, которые должны выполнять одну роль — обслуживать внешние интересы. А как там их народ живёт — это никого не волнует. Ну, кроме, может, обычных людей с других уголков планеты, но это не особо повредит ситуации.
Если же из страны бежит человек с тайнами, то его пытаются устранить. Так США боится Сноудена и Ассанжа и секретов, что они выдают простым людям об устройстве Америки и том, как они контролируют, прослушивают своих партнёров. Но также СССР, Россия, Китай и многие другие устраняли сбежавших информаторов. Лишний раз секретные сведения в широкие круги пускать не хочется. Но если круги будут не очень широкие, и контроль над ними и их мозгами есть, то некритично. Поэтому и купол, закрывший огромную часть планеты Земля и стёрший Россию с карт, конечно, привёл в шок и недовольство многих, но больших проблем прецедент не вызвал.
У СМИ главная задача — филигранно пропихнуть повесточку и сделать её актуальной для большинства. На меньшинство же всегда можно наплевать и потыкать в них пальцем. Средства массовой информации и кинематограф с радостью сделали свой вклад. Вскоре чуть ли не большинству людей, населяющих земной шар, стало всё равно. Многие приняли позицию государства, а кто-то ещё больше стал бояться за себя, свою страну. Что, если и её так? И спрятали свой язык или же, наоборот, вошли в ряды тех, кто пытался бороться с новым видом санкций мирового жандарма.
Начался первый день, когда в кресле президента восседал Градов. Молодой, довольный, жаждущий власти. Он не спал. Пил виски, думал. Писал списки нового кабинета министров и разрабатывал план перехода власти. Вычёркивая оттуда фамилии тех, кто сейчас занимал важные посты, он получал удовольствие, он упивался властью.
Ему казалось теперь, что в новом мировом порядке под куполом есть только он и жалкие муравьи. А там, далеко, наверху, есть правительство, власть которого неоспорима. Оно заменило Алексею Бога, теперь оно повелевает человечеством. А за безгрешное существование получит благоволение, ему пошлют блага. Здесь, на новой усечённой планете, теперь есть только Алексей. Он наместник Бога, и каждый, кто его ослушается, будет подвергнут каре. В высших эшелонах власти — множество агентов извне, которые помогали ему перекраивать политическую верхушку страны, приносили доносы и совершали аресты.
А что же обычные граждане России делали в это время? Они задавались вопросами, проходили митинги, забастовки на заводах. И Градов выступил по кабельному телевидению с речью:
«Дорогие россияне, мы столкнулись с невероятным испытанием. Для меня, как и для вас, случившееся является шоком. Наши враги наглым образом и без предупреждений поместили нас под купол, все попытки вырваться из него тщетны, но мы будем продолжать делать всё для свободы. Наш президент, которому мы так доверяли, оказался предателем — над ним будет проходить суд. Агенты врага устранили нашего большого патриота, премьер-министра Глазикова, и теперь я, будучи министром иностранных дел, как третье лицо в государстве, вынужден волею судьбы занять пост исполняющего обязанности президента до момента окончания выборов. Меня тоже пытались устранить, но доблестные спецслужбы не дремлют. Мы с вами могучий народ, который прошёл множество испытаний. Справимся же и в этот раз, вместе, объединившись.
Мы будем стараться для вас, и просим от народа лишь одного: продолжать жить, трудиться, воспитывать детей. Те, кто потерял рабочее место, скоро обретут новое — государство о вас всегда будет заботиться. Мы все любим нашу Родину и во славу её будем работать! Настанут светлые времена, восстанем из пепла. С вами ваш верный слуга Алексей Градов. Справимся вместе!»
Завод заводу рознь
Павел был из того поколения, кто родился ещё в открытом мире и помнил фрагментарно другое время, но большую часть жизни прожил при новой власти — подкупольной.
После колледжа он пошёл работать на завод — это было далеко не самой худшей карьерой в новой системе координат, одной из лучших. Паше повезло родиться в столице и получить от родителей, уехавших на ферму, квартиру в распоряжение. Да, однушка — зато своя. Сейчас купить жилплощадь невозможно, впрочем, есть возможность получить жильё от места работы, но чаще всего придётся проживать с кем-то, а Паша был интровертом.
Большинству сограждан что колледж, что завод, тем более хороший, вряд ли светят. Заняты в основном люди сельским хозяйством и работой в добывающей промышленности. Хуже всего приходится тем, кто работает на химических предприятиях. Чаще всего туда попадают в наказание за проступки — такие вот исправительные работы. Врачи, учителя и спасатели живут крайне бедно, впрочем, им не привыкать.
На самом деле, нищее существование влекут все кроме двух категорий граждан: силовиков и политиков. Даже бандиты и подпольные дельцы не могут себе позволить жить на широкую ногу — возможностей к этому у них меньше, чем в Советском Союзе. Тотальный контроль, камеры и шпионы делают своё дело. Население стало жить сильно беднее, чем когда-либо в новейшей истории, случались голодные бунты. Раньше деньги с проданных ресурсов могли накормить не только богатых — бедным тоже перепадало, росла экономика, было образование, появилось много товаров и росло разнообразие услуг.
Теперь все были запряжены в общий тяжёлый плуг, и большая часть результатов их труда уплывала за границу купола. Руками извне народ был обречён на рабство, но это всё особенно усиливала жадность внутренней власти. С внешней стороны просили многое, но команда Градова обирала народ больше, чем их просили — взамен за перевыполнение плана они получали бонусы, о которых стоит подробно рассказать позже.
После постройки купола началась внутренняя перестройка. Внешние силы строили свои объекты у границы, а народ — новые заводы. На окраинах городов появлялись фермы, трубы фабрик начинали активно дымить. Те, кто вчера называли себя бизнесменами или учёными, теперь учились работать за станком, печь хлеб и выполнять другой труд, о котором раньше даже не приходилось думать.
В один самый обычный, казалось, понедельник Паша пришёл на работу и был вызван в кабинет директора. Он оставил сумку в раздевалке и, ещё не переодевшись, направился по железной лестнице наверх. Зазвенели ступени, стук в дверь, волевое «войдите» изнутри. И вот он уже в кабинете, где за большим красивым столом сидел Пожарский. В стране вообще осталось много изящной мебели, сейчас она красуется в основном у новых владельцев, обретших власть. Заместитель директора был главным стукачом на заводе, и, казалось, в этом и состоит его функция как работника. Самое ироничное здесь то, какой фамилией он при этом обладал. Ведь четыреста лет назад его однофамилец, если даже не прямой предок, вместе с Мининым освобождал Родину от иностранного ига. А теперь этот жук сидит здесь, улыбается, хихикает даже и пишет кляузы на своих собратьев, коллег: кто не выполняет нормы, кто говорит на работе — особенно на запретные темы. Тем самым он является важной деталькой, благодаря которой функционирует эта бездушная государственная машина, выстроенная Градовым и внешними силами, пришедшими на нашу землю.
Павел, кажется, уже понял, что его разговоры с Максом могли услышать, и именно это стало причиной его нахождения перед этим худым высоким человеком, сидящим в массивном кресле и довольно перебирающим бумажки.
В кабинет зашёл директор. Был это человек лет пятидесяти, получивший образование ещё в докупольное время, с небольшой сединой, уставшим взглядом, очень вразумительный и опытный. Его все почти здесь любили. Работники понимали, что строгость и требования — это прихоть не его, а начальства свыше, а он, по крайней мере, старался оставаться человеком. Даже помогал бедным, хотя и сам не мог позволить себе того, что в былые времена было для подобной должности вполне естественным.
Директор провёл Павла в соседний, свой личный кабинет, указал на стул, слегка улыбнулся, сел напротив и начал:
— Паш, извини, что заранее тебя не предупредил, но сегодня можно было на работу к нам уже не приезжать. Могу тебя поздравить, тебя переводят! Завод №11 имени Алексея Градова, представь себе. Пока не знаю, в какой корпус тебя определят, но представь, если в Одиннадцатый? Ну ты, может, внутреннего устройства не ведаешь у них, но знаешь же — у Алексея Михайловича под этим числом всё самое лучшее. Спец-обеспечение, квартиру рядом дадут… Ещё немного, и я у тебя буду деньги взаймы брать или опыта набираться, а? — он искренне посмеялся и похлопал своего уже бывшего подчиненного по крепкому плечу.
Была передана папка с документами, прозвучало напутствие, и вот уже директор вынужден бежать по делам. Паше тоже нужно идти. Пожарский фыркнул ему вслед и прошептал пренебрежительно: «Плебс…».
Павел действительно был хорошим работником: ещё на учёбе отмечали его аккуратность, ответственность. На заводе он был одним из лучших. Не по объёму производства, но по аккуратности, с которой он выполнял работу, ему равных не было. Он всегда заканчивал дело, которое начал, прикладывал смекалку, а не ждал, пока ему всё разжуют. Умный парень, в общем. А главное, не было у завода претензий к его политическим взглядам и поведению в свободное время, никаких жалоб. Макс, его приятель, не был раскрыт, и поэтому общение с ним не было делом наказуемым.
Журнал на каждого работника лежал в кабинете замдиректора, а по требованию спецслужб передавался в надёжные руки. В нём описывалось поведение сотрудника, круг общения, эффективность труда, замечания, сделанные ему, и тому подобное.
Паша пересекся с Максом в узком коридоре. Тот был взъерошенный и, как всегда, энергичный. Как только Максим услышал о переводе, он воскликнул:
— Ооо, и ты просто собрался уйти?! Нет, братец, мы тебя проводим! А я так вообще от тебя не отстану — смена работы не повод терять друзей, помни об этом! Давай вечерком к тебе подлетим с ребятами, обмоем? Я всё принесу, ты только дверь открой, ладно?! — Он улыбнулся и рукой слегка толкнул Пашу в грудь. — Давай, побежал я работать, а то Пожарский поджарит, — сказал Макс и унёсся стремительно в цех.
«Быстро появился, выпалил пулями слова и убежал. Сколько же в нём жизни, энергии», — подумал Павел и пошёл за своими вещами медленно, находясь в глубокой задумчивости. Автобус потащил его к дому, а на улице было ещё светло — странно-то так.
Вечером зазвенел звонок квартиры, и на пороге стоял Макс, а за ним его девушка, их коллега Даниил и ещё какая-то милая особа. Макс тут же сказал: «Друг, ты не пугайся, что нас так много! Хорошая компания — штука ценная, а мы ещё и с гостинцами. Будет здорово — моя гарантия!».
Гости зашли, тихонько захлопнули дверь, чтоб не привлекать внимание соседей. Максим продолжал:
— Данилу ты знаешь, это Варвара — моя дама сердца, познакомься, а вот её подруга Вера, без приглашения, конечно… Тут неловко мне немного за нас, братец, но ты не серчай. В любой момент ты скажи — мы уйдём, и покой в твоей пещере будет снова восстановлен. Руки где помыть? — Он улыбнулся и вытянул шею, демонстративно озираясь вокруг.
Паша переварил поступивший наплыв информации, выпаленный в него, как из пулемёта, изо рта этого невысокого светловолосого парня, которого будто пчела ужалила, и тут же слегка наигранно улыбнулся гостям. «Веди себя как принято, ты же помнишь, как встречать гостей… Ну, в кино же видел», — говорил с собой в голове хозяин квартиры. Шумный рой залетел в гостиную, которая по совместительству была и спальней в этой однушке. Достаточно большой диван, в углу кровать, шкаф, столик, окно. Места не густо, но пять человек усядутся уж как-нибудь. Варвара и Данил были такими же шумными, весёлыми и будто частями одного целого сумасшедшего комка энергии. А Вера казалась достаточно тихой, иногда даже отстранённой и задумчивой, и больше была похожа не на них, а на Пашу.
На столе велением волшебства рук из рюкзака материализовались бутылки. Затем рядом с ним возникли закуски, колбаска, которую днём с огнём не сыщешь, и пятилитровая банка компота. На лице Паши возникло нескрываемое удивление и эмоция, выражающая уважение такому улову, принесённому прямо сюда на блюдечке с золотой каёмочкой. Макс улыбнулся, звонко рассмеялся и сказал: «А вот так! Умеем. Если что, обращайся! Причём не на улице брал бодягу втридорога, а у своих — только тихо…». Он опять посмеялся.
Вечер разгорался довольно приятно, напитки всем развязали язык, и эмоции трещали угольками в этом костре человеческой энергии. Общение оказалось лёгким, но самое главное — неожиданным. Если Паша проявлял несвойственные ему эмоции: чаще улыбался, больше говорил, внезапно для него самого, то его шумный общительный друг стал довольно серьёзным. Смешки ушли в тень, его взгляд стал глубоким, а голос, кажется, более грубым.
Максим положил руку на плечо Паше и сказал:
— Брат, я понимаю, что ты человек, который старается отстраниться от плохого, страшного и будто бы непобедимого давления сверху, но сейчас нашему диалогу никто не помешает. Я бы даже сказал, кое-что поможет. Бетонные перекрытия вряд ли донесут соседям содержимое наших тихих душевных бесед. Завтра ты впервые выйдешь работать на Одиннадцатый. Знаешь, что это за место вообще? Крупнейшее предприятие в регионе, построенное по специальному заказу Градова и его дружков. Множество корпусов на территории, где производятся не нефтепродукты и не сплавы — там делают вещи, в том числе для высшего руководства. В одном из корпусов собирают машины. Да, те самые единичные новые чёрные машинки на дорогах — думал, откуда берутся? Там делают мебель, одежду, выращивают цветы, производят алкоголь… Да чего там только не делают. Этот кластер обеспечивает верхушку всем необходимым. И только небольшой процент произведённого выкидывается на рынок — на продажу тем из нас, кто смог подкопить денег. Это позволяет им чувствовать себя хоть немного людьми, а также успокаивать народ. «Ведь можете же купить, подкопите только», — так они думают.
Иногда Градов оформляет там спецзаказ на оборудование или мебель для школ или больниц, и потом мы видим по телику, как радостно он перерезает ленточки на мероприятиях, где его портреты висят на каждой стене.
Это главное предприятие страны — туда отбирают самых надёжных начальников и самых эффективных работников. Но ты удивишься, брат, там есть и наши люди. Да-да, из партизанского сообщества, у которых есть связи с лесным братством. Там работают десятки тысяч людей, огромное количество директоров разного уровня. Я знаком с одним из них, нашим.
Спросят: «Из народа?» — отвечай положительно. Это тебе на будущее, запомни. И смотри, это, казалось бы, важнейший завод, но и там тоже хорошие люди есть. Иногда на своём лбу очки найти не можешь, так и они, отобрав в этот муравейник лучших, не так уж тщательно следят за этим муравейником.
Я тебя сведу с некоторыми. Честные, свободные, умные люди. Благодаря таким мы снова заживём когда-нибудь по-человечески, вот поверь! — Максим хлопнул ладонью по столу. — Друг мой, я знаю, что ты всегда был далёк от мыслей наших кругов, с тобой мы редко встречались вне работы. Но может, твой перевод — это и есть повод начать новую жизнь, новая ступень? Давай вместе строить новый мир.
Макс закончил речь, выпил полстакана своего коктейля и сменил строгий сосредоточенный взгляд на улыбку. Вскоре он стал более расслабленным, снова повеселел. Выговорившись, мог наконец отдохнуть.
А у Паши в голове теперь роились мысли, но выстроить их в строгий ряд и к чему-то прийти в подобном состоянии было задачкой невыполнимой. Они все хорошо повеселились и даже тихонько поиграли на гитаре. За этот вечер он успел заново подружиться с Даней и Максом, узнать их с нового угла, а главное — познакомился с Верой. Она сидела на диване, укутавшись в клетчатый плед, пока ребята расположились рядом на ковре и болтали. Почти не пила, слушала чужие разговоры, иногда смотрела в окно задумчиво и будто выпадала из их пространства. Но было видно, что компания девушке приятна, и иногда она выражала согласие с чьей-нибудь мыслью, смеялась над шутками. Она понравилась Паше, и он осмелился узнать, где она живёт, номер её домашнего телефона.
Гулянка вскоре стихла, дабы не вызвать гнев соседей, чтобы звук мигалок под окном не заставил их в панике бежать. Вся шумная компания, кроме владельца квартиры, устремилась на лестничную клетку и тихонько зашагала вниз. Думали они, что тихонько, а на самом деле шумели, конечно.
Как власть строилась
«В течение лета и зимы бывали такие часы и дни, когда казалось, что эти люди (мужики) живут хуже скотов, жить с ними было страшно; они грубы, нечестны, грязны, нетрезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся, потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга… в жизни их ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания. Тяжкий труд, от которого по ночам болит все тело, жестокие зимы, скудные урожаи, теснота, а помощи нет и неоткуда ждать ее. Те, которые богаче и сильнее их, помочь не могут, так как сами грубы, нечестны, нетрезвы и сами бранятся так же отвратительно; самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками как с бродягами, и даже старшинам и церковным старостам говорит «ты» и думает, что имеет на это право. Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых, жадных, развратных, ленивых, которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать?»
Антон Павлович Чехов
Прошло несколько месяцев с установления купольного мира, и жизнь каждого гражданина под ним резко переменилась. На дворе весна, в кабинетах чиновников происходят рокировки, почки распускаются на деревьях, в это время крепчает силовой блок. А люди… А что люди? Они как обычно работают, чтобы выжить.
Идёт тотальная перестройка экономики и быта. Нет больше импорта, приостановлен экспорт. Вместо построения великого коммунистического будущего или движения в сторону пресловутой американской мечты население занято строительством чужого будущего и покорно воплощает чужие мечты.
На «стройках века» россияне заняты возведением огромных заводов и подземных железнодорожных тоннелей. Работников, занятых в сфере услуг, становится всё меньше — вскоре весь частный бизнес будет запрещён. Идёт мобилизация трудовых кадров — работа найдётся для каждого. Но это не шагающие маршем люди с улыбкой на лице и с блеском в глазах, смотрящие в новое будущее. Это покорная замученная серая толпа. Их жизнь и так была не сахар, а теперь взгляд в небо приносит не наслаждение весенней лазурью, а лишь напоминание о стене, отделившей их от всего мира. О том, что кто-то за ней будет решать, что им делать, как и когда.
Большая часть населения и раньше никогда не бывала за границей. В данный момент проблема не в свободе передвижения, а в новой парадигме — они рабы. Впрочем, и в другие времена, когда не было в небе преград, доминирующая часть населения, угнетаемая правящим классом, была подчинена ему и работала на благо верхушки. Теперь, кажется, совсем у людей не осталось шансов на будущее: города будут ветшать, вместе с тем будет катиться в пропасть и человеческий быт, изменятся их рацион и привычки. Новая элита страны не просто забирает себе больше, чем перепадает обычным людям — теперь новое правительство будет вывозить практически все ресурсы, принадлежащие народу.
Не будут более развиваться наука и культура, не нужны в таком масштабе кадры вшивой интеллигенции. Всё это теперь лишь пыль на камзоле нового мира. История же как наука — вообще пагубная штука! Зачем новым поколениям знать прошлое, лишнее, что-то из мира, в котором они больше не живут, понимать, как дело обстоит и каким оно бывает в другой модели?
Вот Паша, к примеру, наш труженик, не был обременён возможностью изучения многих наук в школе — некоторые предметы были вычеркнуты или видоизменены. Безусловно, существенный набор знаний дают родители, если им есть что дать. Всё же отупление населения — процесс значительно более простой, чем его просвещение.
Все изменения — экономические и социальные — производились постепенно, без резких движений. Перед этим необходимо было сформировать до идеальной кондиции и забетонировать в таковом виде силовые ведомства государства. Параллельно надо объяснить людям, что происходит в стране, как новая конъюнктура скажется на их жизни, почему обществу необходимо сплотиться и слепо и упорно выполнять отведённую для каждого роль.
Армия выдающихся лизоблюдов вокруг президента, состоящая из пиарщиков, силовиков и чиновников, была награждена за свои старания и посему наделена особыми правами, а главное — финансовыми возможностями. Большая часть рядовых работников этих сфер жила жизнью не роскошной. За воровство они жестко наказывались — ведь из чьего кармана они тащат? Из кармана заграничных господ. Негоже! А президент и его самое ближнее окружение, те, кто имел права на определённые блага, атрибуты богатой жизни, были заинтересованы в устранении таких лишних жадных ртов. Это сказывается на лояльности внешних сил к топ-менеджерам новой корпорации «Россия».
Верхний класс общества был довольно узок, но нельзя было так выразиться об их талиях и аппетитах к роскоши. Роль народных слуг заключается в том, что они должны быть эффективными менеджерами, добротно исполнять роль вампиров, тянущих соки из недр страны и из народа и передающих их за кордон. Не забывая, конечно же, получить свои капельки в виде новых машин, домов, гаджетов и вкусной пищи.
Среди народных слуг были не очень жадные и даже весьма неплохие люди. Кто-то совершал для городов и народа благие деяния сверх того, что регламентировано государством. Они хоть и были поневоле оторваны экономически от населения, плывущего в горной бурной реке жизни где-то там, в пропасти далеко внизу, но при этом некоторые чиновники старались оставаться людьми. И пусть необходимости, исходящей свыше, в этом не было, они могли сделать что-то хорошее. Например, направить в региональные больницы чуть больше лекарств, чем положено, продавив наверху увеличение поставок. Или построить школу, архитектура которой представляла собой не груду кирпичей, собранную в один большой прямоугольник, больше похожий на хлев для скота, а нарисовать и реализовать скромные, но симпатичные архитектурные решения, покрасить яркими красками эти скучные стены. Жизнь народа при этом не становилась тут же красочной, подобно радуге, но благодаря действиям таких людей хоть немного в ней появлялось прекрасного, полезного для тела, взора и души.
