Владарг Дельсат
Дороже крыльев
Пролог
Эта непростая история могла бы начинаться так…
Катрин была ангелом двух веков отроду, то есть совсем молоденькой. Так бывает – у кого демон народится, у кого – человек, а Катрин получилась ангелом, поэтому жила среди белых облаков, хрупко выглядевших строений и взрослых, одетых во всё белое в знак душевной чистоты. Но вышло так, что родилась Катрин на исходе новолуния, поэтому обладала странным для прочих ангелов характером.
Внимательная, сопереживающая, чувствительная девочка была бы образцом ангельского поведения, если бы не одно «но». Этой ложкой дёгтя был характер девочки – время от времени она проявляла упорство, граничащее с упрямством, а если на неё пытались надавить авторитетом архангела – директора школы, то проявлялся именно этот самый характер – Катрин начинала «шутить».
Шутки эти поначалу были прямолинейными – грабли у мужского туалета разбросать, учителю рожки создать, вилы на стул кому-нибудь пристроить, но после, по мере приобретения опыта, они становились всё изощрённее. Девочку, конечно же, ловили «на горячем», увещевали, клеймили позором, но все клейма стекали с ангельского личика без остатка, что несколько нервировало привычных ко многому учителей, принимавшихся взывать к родителям.
Родителям тоже было невесело, ибо все «шутки» первоначально Катрин оттачивала на них. От этих «шуток» ангельское терпение родителей регулярно лопалось, отчего юный ангелочек получал возможность изучать новые аспекты бытия. Но это ничему Катрин не учило, и с неангельским упорством девочка продолжала отстаивать свои личные границы, как она их понимала. Постепенно окружающие взрослые поняли бесполезность своих усилий, пока не наступил день, когда взрослые адекватные ангелы задумались, что делать с неуправляемым ребёнком.
– Ну что можно сказать… – вздохнул директор школы. – Учится она хорошо, но слишком боевитая, потому предлагаю её в хранители перевести.
– Она уж нахранит, – прокомментировал тот самый учитель, что собрал все «шутки» своей ученицы, включая грабли и вилы, а некоторые и по два раза. – Мы людской мир потом не разгребём.
– Людской мир и так справляется – то эпидемия, то война, – мрачно сообщил глава наблюдателей, куда первоначально планировалось отдать Катрин, отказавшийся от такой «бомбы с крылышками».
Сама же Катрин хотела лишь, чтобы никто не нарушал её личных границ, не говорил, что ей делать, и шёл туда, куда она послала. Но взрослые, считавшие себя адекватными ангелы не хотели идти туда, куда их посылала совсем ещё юная по меркам ангелов девочка, они хотели показывать ей другие аспекты бытия стимуляционными методами, против чего Катрин возражала просто категорически, не оставляя выбора вышеназванным взрослым.
Родители на школу-интернат Хранителей были целиком и полностью согласны. Они, можно сказать, сильно радовались именно такому варианту, всячески поддерживая архангела, что вызывало у того несвойственную ему жалость. В свою очередь, ему было понятно поведение девочки, которое от неё не зависело, но тут нужно было выбирать – или вилы в заднице, или ангельская малышка. Учитывая, что есть архангел предпочитал сидя, то судьба Катрин была предрешена.
Сама же девочка сейчас потирала настимулированное место, взглядом обещая всем стимуляторам страшную месть. Но так как была она в этот момент дома, а родители – как раз нет, то обещания её пропали втуне. То есть обещающего взгляда этого пока никто не видел, отчего добавки не последовало. Этот результат Катрин, в общем, нравился, в отличие от стимуляции её мыслительных способностей, по мнению взрослых ангелов, которые просто напрашивались на удаление перьев и стрижку поверхностного слоя пуха в местах его произрастания.
Катрин чертёнком не была, она просто не любила зануд, а ангелы… Они всегда знали лучше, как ей жить, что делать и что говорить, а этот факт сильно раздражал, отчего и появлялись на свет различные «шутки». Она, конечно, подозревала, что рано или поздно вопрос решат радикально. Однако девочка, сохранившая веру во взрослых и справедливость, не учитывала, что зло можно творить и во имя блага, а несмотря на то, что все вокруг были ангелами, их святости это вовсе не означало.
Увидев возвратившихся с улыбками родителей, Катрин сначала обрадовалась им, но потом насторожилась: слишком радостными были эти улыбки, отчего в ангельскую душу Катрин закралось подозрение, что от неё решили избавиться. Воображение сразу же нарисовало адские котлы так, как изображало их школьное образование, отчего девочка моментально побледнела, лицом сравнявшись с крыльями.
У любившей хорошую пакость Катрин было вполне развито и воображение, и некоторое предвидение, поэтому юный ангелочек несколько испугался, но родители её были так рады найденному решению, что не обратили внимания на состояние девочки.
– Ага! – воскликнул, увидев её, папа. – Ты тут, отлично!
Подозрение у девочки медленно перерастало в твёрдую уверенность. Глаза Катрин наполнились слезами, размывающими перспективу. Она же не желала ничего плохо, только чтобы её в покое оставили! За что в ад?!
– Да, – кивнула мама и, ещё раз улыбнувшись, бросила дочери: – Быстро собирайся!
Спасительный обморок принял девочку, сильно испугавшуюся радости родителей. Почему она подумала именно о плохом, так и осталось неизвестным…
***
Эта история могла бы начаться и так…
Директор школы Ангелов-Хранителей архангел Атарам молча слушал, что ему рассказывал штатный целитель. Хотелось выругаться, но ангелам это было нельзя, впрочем, в отношении Хранителей действовали совсем другие правила. Но ругаться архангел не стал, вместо чего снова погрузился в изучение бумаг юной курсантки, принудительно переведённой в школу, чего обычно не случалось.
– По бумагам – сущий чертёнок, – заметил целитель. – Но тут есть нюансы.
– Да я уж вижу, – кивнул Атарам, переворачивая лист. – Объективно – чистая душа, добрая, непредвзятая, безжалостная к себе, чувствительная…
– Скорей всего, ждёт этого же и от других, – хмыкнул ничуть не удивлённый целитель. – Доставлена сюда в состоянии паники, едва смогла прийти в себя, ну и смотрит, как потерянный котёнок.
– Да, видимо, её серьёзно запугали, – вздохнул архангел, таких методов очень не одобрявший. – Характеристика серая, в пятнах, чего быть не может при такой душе, отметки о стимулирующих воздействиях, что не принято, в общем…
– Нужно блюстителям дать задачу разобраться, – всё понял целитель, тяжело вздохнув.
В понимании людей, ангелы – святые и безгрешные, на деле же это совсем не так, поэтому и существовали блюстители. Просто отдельные расы что ангелов, что демонов были приставлены Творцом к делу ещё в незапамятные времена, но именно святости он им и не дал, ибо все три расы обладали свободой воли. Творец решил не повторять уже пройдённое однажды, а поэкспериментировать. Так и возник этот не самый обычный мир, где выбор был у каждого. И именно поэтому прежняя школа и родители девочки могли поиметь немало сложных минут.
– Определяем её во второй класс, – решил архангел. – Она, как в себя придёт, будет к отчислению стремиться, потому нужен будет наставник с железными нервами. Такой, как Авиил, например.
Целитель в школе был заместителем директора, поэтому имел довольно много прав. Впервые увидев Катрин, пожилой ангел задумался, потому что девочка выглядела совсем не хулиганкой, а, скорее, забитой. Впрочем, целитель подозревал, что это может быть игрой, но решил дать юной ангелице шанс показать своё истинное лицо.
***
И даже так могла начаться история об ангеле по имени Катрин…
Катрин всё не могла прийти в себя. Проплакав всю ночь в медпункте новой школы, куда её сослали, девочка обдумывала ситуацию. Приняв факт того, что родители её предали, Катрин решала, как жить дальше. Понятно было, что опереться ей не на кого, кроме себя самой, как не стоит и доверять кому-либо. Именно поэтому, оказавшись в небольшой комнате среди четырёх пока пустых коек, девочка попыталась взять себя в руки. Плакать, конечно, всё ещё хотелось, но, трезво поразмыслив, Катрин поняла: могло быть и хуже. А хуже не хотелось.
Внимательно осмотрев теперь уже свою комнату, девочка обнаружила свои вещи – привычную школьную сумку, небольшой чемодан и пакет, как ей объяснили, с новой формой. В новой школе почему-то очень любили пугать. Её испугала даже не вероятность привычной стимуляции, а то, что об этом не говорили прямо. В то, что здесь не убеждают с помощью той или иной формы боли, она не верила. Весь её опыт говорил о том, что взрослым гораздо проще убеждать детей в чём-либо именно болью. Хорошо ещё, если боль была физической, но вот когда её заменяли душевной – это было горше всего. И вот теперь эта школьная неизвестность просто пугала.
Катрин очень не любила, когда её что-то пугало, она при этом становилась крайне агрессивной, поэтому уже сейчас планировала пакости. Добрый целитель объяснил девочке, что детей в ад не ссылают, а так как это было единственным, чего боялась Катрин, то «они» были сами виноваты. По мнению юной ангелицы, ей нужно было всего только добиться отчисления, чтобы вернуться в привычную среду, и вот тогда… Тогда предатели-родители пожалеют!
Обдумывание планов мести было прервано раскрывшейся дверью. На пороге обнаружился молодой ангел, и что характерно, мальчик с интересом посмотрел на девочку. Был он высок, хорош собой, но вот это вторжение в спальню, которую девочка уже считала своей, вдруг взбеленило Катрин. Тихо зарычав, она встала с кровати, на которой уже почти вольготно расположилась, и медленно двинулась к нарушителю спокойствия.
– Привет, новенькая, – спокойно произнёс вторженец, ещё не понимающий, что его ждёт.
– Ты что здесь забыл? – вибрирующим низким голосом поинтересовалась Катрин и в следующее мгновение налетела на молодого ангела, используя методы общения ведьм, если судить по школьным урокам – вцепиться в волосы, выцарапать глаза…
От неожиданности ангел опешил, затем попытался оторвать от себя внезапно озверевшую девочку, но получил ногой в чувствительное место и временно прекратил сопротивление. Через некоторое время тяжело дышавшая Катрин закончила изливать своё недовольство вторжением и принялась готовиться к карательным мерам.
– М-да, как-то так я и предполагал, – раздался спокойный голос школьного целителя. – Успокоилась?
– Ага! – кивнула Катрин, стараясь держаться так, чтобы за спиной была стена.
– Очень хорошо, – покивал пожилой ангел, спокойный, как стена рядом с ним. – И что успел натворить наш новый учитель спортивного развития?
– Без стука вошёл, – автоматически ответила девочка, лишь потом сообразив, что услышала.
«Учитель!» – Катрин непроизвольно побледнела от накатившего понимания. Что с ней за это могут сделать, девочка даже не представляла, уже совершенно взрослым не доверяя. Это увидел и целитель, понявший, что ребёнка просто-напросто довели, пытаясь загнать в жёсткие рамки, и в конце концов, в её понимании, предали. Положа крыло на грудь, и целитель бы принял ситуацию предательством, с чем ангелы-блюстители были согласны, разбираясь что с прежней школой, что с родителями.
– Ну, пойдём, – вздохнул пожилой ангел, протянув руку Катрин. От этого жеста девочка попятилась, но затем, видимо, взяла себя в руки и, взглянув обречённо из-под полуопущенных ресниц, сделала шаг вперёд.
Куда её ведут, Катрин представляла. Родители её пугали исправительными школами для юных ангелов, поэтому девочка понимала, что сейчас ей будут делать очень-очень больно, да так, что сама душа будет корчиться и трястись в муках. Но Катрин осознавала, что сопротивляться бесполезно – она гораздо слабее этих взрослых. Именно поэтому покорно шла рядом с целителем, готовая принять уже муку, а в том, что это будет именно мука, девочка совершенно не сомневалась.
Приведя ребёнка в медпункт, целитель аккуратно, стараясь не напугать ещё больше, напоил девочку успокоительным отваром и уложил Катрин в постель, давая возможность поспать, – ей, по его мнению, это было надо. Ребёнок реагировал неправильно, не должна была девочка реагировать именно страхом и обречённостью, как и не должно было быть агрессии на незнакомого мужчину. По мнению пожилого человека, в семье ребёнка стоило вдумчиво разобраться, поэтому счастливые оттого, что избавились от Катрин, родители радовались очень недолго.
– И молодого тоже прибрать надо, – вспомнил о невинной жертве пожилой целитель.
Необходимо было привести того в порядок, объяснить, почему плохо входить в спальню девочек без стука, и уволить, ибо слух о том, что новенькая побила учителя, уже, наверное, пошёл гулять по школе – интернат же. А раз слух есть, то авторитета у молодого уже нет, что, в свою очередь, означает – Катрин вышибла учителя. Неплохой результат для первого дня, неплохой.
Улыбающийся целитель отправился в обратный путь, убирать намусоренное.
Так могла начаться эта история, но для ангела Катрин началась она совсем иначе.
Глава первая
Я открываю глаза, вокруг меня, как и положено в медпункте, – спокойные зелёные цвета. Зачем целитель меня привёл сюда, а не наказал, хотя я уже была готова – не знаю. Люди считают ангелов непогрешимыми и всегда правыми, вот только они не знают, как достигается этот результат. Да и незачем им знать… Демонов – ну, тех, которые в аду – наверное, так же на злобность дрессируют.
Итак, я открываю глаза, вокруг тихо и спокойно. Когда я поняла, что мои родители от меня просто избавились, то во мне что-то будто сломалось. Нам говорили, что родители всегда должны быть на стороне ребёнка, но это не так даже у ангелов. Я же всего лишь хотела, чтобы мне не мешали развиваться так, как я этого хочу… А вместо того чтобы понять, меня выкинули. Что же… Интересно, как много ещё откровенной лжи в том, чему нас учат в школе?
Теперь я курсантка школы ангелов-хранителей. Всё, что я о ней знаю, – здесь жёсткая дисциплина, и всякое неповиновение усмиряется очень жестокими методами, вот только последние сутки противоречат этому знанию. Я избила учителя, а меня за это не наказали, даже более того, напоили успокоительным отваром и дали просто поспать. Это так непохоже на то, что я знаю о школе… Поэтому мне немного страшно – я просто не знаю, чего теперь ждать. Можно сказать, что целитель разбил всё то, к чему я себя готовила…
– Проснулась? – слышу я голос того, о ком только что думала. – Можешь вставать.
– Что со мной будет? – тихо спрашиваю я его, выполнив команду.
– Ничего не будет, – вздыхает целитель. – Мы решили, что бывший учитель виноват сам, поэтому ты была в своём праве.
– Как?! – я поражена, у меня просто слов нет.
Впервые! Впервые за всю мою жизнь взрослые признают свою неправоту, да ещё таким образом. Подняв взгляд на целителя, вижу, что он улыбается… Но почему? Я совершенно не понимаю происходящего, однако, повинуясь его жесту, двигаюсь в сторону двери. Он что же, так просто меня отпустит, и всё?
Меня действительно никто не останавливает, позволяя двигаться в сторону своей спальни. Тут память подбрасывает вид четырёх кроватей в небольшой комнате, это значит, что личного пространства будет с гулькин нос. Дома я хотя бы в своей комнате спрятаться могла, а тут на долгие годы не будет даже этого. Значит, нужно как-то ужиться с соседками, другого выхода нет.
С такими мыслями я иду по пустым коридорам школы. Несмотря на проведённую экскурсию, помню я только путь из спальни в столовую, поэтому иду медленно, выискивая ориентиры. Меня перевели в школу ангелов-хранителей за неделю до начала занятий и тогда же сюда и доставили, показывая всю мою «нужность» дома, да и «любовь» родительскую тоже. Странно, наверное, как ангелы могут лгать… Как оказалось, могут, как они выражаются, «для моего блага». Возможно, они и ложью это не считают, но я-то считаю…
Вот и знакомые места, отсюда я уже знаю, как дойти до спальни. Иду спокойно, задумавшись. Подумать есть о чём, потому что, получается, наказание тут вовсе не обязательно, нужно только быть «в своём праве». Значит, буду экспериментировать, чтобы вылететь из школы. К сожалению, это можно сделать только по поведению, потому что фиксированных сроков обучения нет. Пока Мастер не признает, что курс освоен, так и будешь болтаться на нём, как облако в глазу урагана.
Пора признать – детство закончилось. Но мне очень не хочется, чтобы оно заканчивалось, поэтому я буду сопротивляться этому факту, как умею, а умею я хорошо. Если меня отчислят из этой школы, то родители будут вынуждены взять обратно, а там они за своё предательство заплатят. Пусть я и ангел, но память у меня хорошая, да и сказано было: «Око за око». Вот пусть теперь не плачут.
Комната пуста. Четыре кровати вдоль стен, посередине – стол с четырьмя стульями, то есть гостей не предполагается, четыре небольших комода с ящиками, видимо, для вещей. Кстати, надо разобрать вещи. Ещё что? Дверь в санузел, дверь в душевую, насколько я вижу, заглянув внутрь, – на четыре рожка. А унитаз один. Интересный подход, но неудивительный.
Присев на кровать, у которой стоят мои вещи, я вздыхаю. Надеюсь, жизнь здесь будет недолгой, и всё снова возвратится к привычной норме. А пока надо разложить вещи, врага о своих намерениях предупреждать нельзя. А они все для меня теперь враги – все взрослые, разве что кроме целителя… Хотя кто его знает, что за цели у него, правильно?
Я подтаскиваю к себе поближе чемодан, открываю его, начиная перекладывать вещи. Сначала трусы, майки, рука натыкается на бюстгальтер. Только вот в чём проблема – ангелы физически созревают медленнее людей, и эта деталь туалета мне понадобится ещё очень нескоро. Какой вывод из этого можно сделать? Да понятно, какой. Бюстгальтер – это посыл: «Не возвращайся».
Уже с тяжёлым сердцем продолжаю разбирать вещи – и зимние, и летние, и те, которые «на вырост» по покрою, всё больше понимая – меня выкинули. В душе зарождается холодная ярость. Вы что думаете, если ангел, то уже и разозлить нельзя? Это всё фантазии, ещё как можно! Вот меня сейчас разозлили, да так, что я готова всё разнести. Но это ещё не всё…
На самом дне чемодана я нахожу копию документа. Несмотря на то, что папирус в защитной упаковке, я вижу – это копия, хоть и тождественная оригиналу. Так вот, там написано, что школе даётся фактически полная власть надо мной. Это называется «передача права на опеку» и случается очень редко. Доселе я думала, что так бывает только с сиротами… Ну ничего, мы ещё посмотрим, кто кого! Вы меня ещё узнаете!
Спустя мгновение я плачу. Не понимая, за что со мной поступают именно так, я плачу, обняв себя крыльями и ощущая просто полнейшее, бесконечное одиночество. Как эти… ангелы… могли так поступить? Как?! Почему Сила Творца не наказала их? Или же правду говорят, что закон есть только для взрослых, а мы бесправные? Ну, это мы ещё посмотрим!
По идее, за такое родителей должно было хорошенько приложить, потому что законы же существуют, а раз не приложило, то законы не для меня. Почему-то я абсолютно уверена в том, что их не приложило. Значит, теперь мой ход, они все пожалеют, что связались со мной. Даже если мне будут делать очень больно, я не отступлюсь, потому что это – моя жизнь. Жизнь, в которую нельзя вступать слабой.
Теперь они все узнают, как плохо было злить Катрин, меня, значит… Я просто сделаю их жизнь невыносимой! Но это значит, в том числе, что пакостить надо будет аккуратнее, в идеале, чтобы вообще не поймали. Я научусь!
***
Форма как на меня сшита, хоть и раздражает неимоверно одним своим наличием, ведь я не люблю быть «как все». Ничего, я что-нибудь придумаю, ещё не вечер. Светло-серая униформа состоит из блузки, пиджака и юбки, что раздражает ещё сильнее – я штаны люблю. Но не принято, видите ли… Лааадно.
Зачем я её нацепила?.. Ах, да, через полчаса построение во дворе школы по поводу начала учебного года. Как ни странно, но соседок у меня почему-то по-прежнему нет. Боятся, может, что я их так же, как бывшего уже учителя? Нет, здесь что-то другое. Вот подселят ко мне старшеклассницу, и начнёт она меня давить, а я… а я ей жизнь испорчу. Может, им просто жалко ни в чём не повинных школьниц?
Подумав так, я с опаской смотрю на потолок – всё-таки за гордыню наказание неотвратимое и моментальное. Но раз ничего не случилось, значит, не гордыня. Всё равно, аккуратнее надо быть, наказания Творца бывают очень разными. Хотя, может быть, это я – их наказание? Ой… Зря я так подумала! Зря!
С потолка срывается тонкая молния, довольно болезненно ужалив туда, где спина меняет название, отчего я вскрикиваю и потираю это многострадальное место. Надо подумать о чём-нибудь другом. Например, о том, как будем портить жизнь окружающим. Вилами, я думаю, несерьёзно, да и кто знает, получится ли? Должны же они были хоть что-то предусмотреть? Но попробовать будет необходимо.
Судя по часам, висящим над входной дверью, мне стоит поторопиться. Всё-таки, вряд ли рассказы о дисциплине – просто сказки. Поэтому я выхожу за дверь спокойно направляясь в сторону выхода из школы, хотя на самом деле это не выход, это просто площадка, огороженная Туманной Завесой, сквозь которую и архидемон не пройдёт… Опять вспоминаются легенды человеческого мира, не знающего, что на самом деле и ангелы, и демоны – просто разные народы, такие же как и люди, но есть и отличия…
Наш мир создан Творцом по образу и подобию Изначального, но ангелы и демоны не призваны, как это принято думать, а созданы, как и люди. Со своей свободой, своими проблемами, но и более строгими законами. Ангелов судят по помыслам и душе, демонов – не знаю, как. Вот, например, я могу быть не самым идеальным ангелом, но пока я умею сопереживать, не радуюсь чужой боли, и там ещё целый список, чего «не», то я – ангел, и наказывать меня не за что, с точки зрения Закона Творца. А вот с точки зрения ангелов… Впрочем, не будем сейчас о грустном, потому что они, ну, взрослые, как раз любят интерпретировать законы, загоняя всех под один стандарт, а мне это претит… За что и страдаю.
Вот и плац, на котором ровными рядами выстраиваются ангелы. Интересно, а меня куда? Я вообще в каком классе? Если по возрасту судить, то в шестом, а по статусу – в четвёртом. Поэтому теряюсь и не знаю, куда идти. Вот сейчас и узнаю, наверное, насколько правда то, что о дисциплине рассказывают.
Я вижу какого-то старшеклассника, стоящего рядом с трибуной. Он улыбается, чуть раскрывает крылья, и меня сразу же несильно бьёт молнией, заставляя отпрыгнуть, потом ещё и ещё, явно гоня куда-то. Слева и справа слышатся смешки, старшеклассник начинает улыбаться сильнее, будто наслаждаясь ситуацией, и тут откуда-то из синей глубины небес прилетает уже ему.
Получается, он действительно наслаждался моей болью и моим униженным положением, потому что выглядит Воздаяние, как ревущий столб огня, после которого остаётся только упавший на колени бескрылый ангел. Лишение крыльев – это очень суровое наказание, очень, суровее него – только высылка в ад. Рядом с провинившимся появляется суровый ангел в бирюзовой форме блюстителя, после чего исчезают оба, а я ловлю на себе испуганные взгляды. Интересно как… Но, несмотря на произошедшее, я вызываю у себя сочувствие к оступившемуся собрату, чтобы не последовать за ним. Это не ложь, поэтому всё получается. Искренние же чувства, просто не надо думать о том, что так ему и надо, я не судья, чтобы судить…
После этого я уже и сама понимаю, куда мне надо идти, поэтому спокойно пристраиваюсь к небольшой группе школьников, негромко поздоровавшись с будущими соучениками. На меня смотрят с интересом, наверное, пытаясь оценить, почему именно я вызвала такое странное поведение старшеклассника. Мне это, правда, и самой интересно, но я молчу, приветливо улыбаясь… Ну и намечая жертвы, конечно.
– Привет, – улыбается мне ангелица с необычными для ангелов карими глазами. – Меня Моника зовут, а тебя как?
– Привет, Моника, – отвечаю я ей. – Я – Катрин, будем знакомы!
А чего не улыбнуться в ответ? Хорошая же девочка, по всему видать, может быть, даже не буду над ней шутить. Или буду, но мягко… Потом решу, потому что раздаётся резкий звук, после которого все стремятся занять свои места. По крайней мере, мне так кажется. Движение на плацу едва заметно глазу, но через минуту или две, сколь хватает глаз, выстроены серые разновозрастные ряды.
На трибуне появляется статный архангел, мне, впрочем, неинтересный. Или интересный? Это же директор, по идее. Интересно, если ему гремлинов в кабинет запустить, он меня отчислит? Делаю заметку в памяти: выяснить, где бы тут гремлинов наловить. Сейчас архангел вещать начнёт. Наш вещал о необходимости хорошо учиться, этот, наверное, то же самое петь будет. Не уважаю я взрослых больше, они своего, можно сказать, добились.
– Курсанты! – начинает свою речь директор, странно, но я не слышу фальши в его голосе. – Мы рады приветствовать вас на празднике начала нового учебного года! Пусть начался он с прискорбного события, в котором мы ещё будем разбираться, но ничто не отменит праздника.
– Ура-а-а-а! – начинают хором кричать старшие классы, а мы молчим, потому что не знаем, что это за «праздник».
– Сейчас старшие проведут младших по школе, – продолжает свою речь архангел. – У каждого младшего будет свой помощник из старших…
Хочу схватиться за голову. Знаю я этих помощников, был у меня такой в первом классе, чуть что – за душестимулятор хватался. А это больно, когда внутри всё гореть начинает, лучше бы бил, что ли… Интересно, а эти «помощники» будут бить или как-то иначе вразумлять? Они же понять даже не пытаются… Вот почему так? Непонятно. Кажется же – сами такими были, почему им хочется вбить всех в какие-то жёсткие рамки?
Глава вторая
Утро начинается с истошного визга. Подскочив на кровати, я соображаю, что это такой будильник в этой школе. Помянув всех демонов, которых вспомнила, плетусь в душ. Соседок у меня по-прежнему нет, что странно с одной стороны, но хорошо с другой – не нужно привыкать к чужим ангелам и допускать их в своё личное пространство. Я по натуре – одиночка, потому что доверять не спешу… Ну и, учитывая, что меня предали самые близкие люди, трудно ожидать доверия. Наверное, буду учиться заново доверять.
Пока моюсь, вспоминаю прошедший день. Праздник был действительно праздником – в ангельской интерпретации этого слова, что означало – нудные речи, поучения, сладости и шипучие напитки. Как я понимаю – напоследок, чтобы было что вспомнить. Хотя в поведении взрослых мне и почудилась вчера забота, но это, скорей всего, мне только показалось, потому что я ещё полностью не приняла факт того, что сделали… родители. Какой же ребёнок не хочет быть любимым?
Если я правильно помню, у меня не так много времени, хотя вроде бы в первый день нет зарядки. А если и есть, то я её уже пропустила, да и гори она… Хуже уже не будет. Почему-то сегодня мне очень невесело, то ли устала, то ли злюсь. Скорей, второе, чем первое, потому что не с чего мне уставать, пора стремиться к отчислению. А боль… А что боль? Больнее, чем мне сейчас, они все вряд ли смогут мне сделать. Нет у них таких сил, я это точно знаю.
Так… Надо вспомнить, о чём вчера говорили. Сначала в столовую, затем на занятия… А на какие? Не помню, значит, кого-нибудь спрошу. Но в первую очередь следует поесть, потому что кто знает, как здесь вообще кормят. Сбежать отсюда точно нельзя, я во время «праздника» проверила. На днях ещё проверю, потому что очень не люблю замкнутые пространства. А тут вся школа замкнута…
Столовая представляет собой мешанину столиков, за которыми уже сидят явно голодные, судя по глазам, школьники. Оглядываю длинное и узкое помещение, не сразу заметив машущую мне рукой Монику. Натянув на лицо улыбку, я иду к ней как к самому простому источнику информации. Помню, как нас пугали открытостью наших помыслов перед Творцом, а потом я нашла в библиотеке книгу, сводившуюся к простому тезису: «Делать ему больше нечего». То есть только серьёзные нарушения сразу же наказываются, а на личное пространство Творец не замахивается. В отличие от слуг своих, ибо и ангелы, и демоны служат Творцу. Интересно, а почему их за гордыню не нахлобучивает?
– Привет, – улыбаюсь я Монике. – Как спалось?
– Грустно, – вздыхает она, с тоской посмотрев вдаль. – Садись…
– Спасибо, – благодарю я, усаживаясь на жёсткий стул и оглядываясь по сторонам. – А кормить тут будут?
– По команде… – ещё грустнее отвечает мне девочка примерно моего возраста. – И времени будет немного… Тоже вчера не слушала?
– Ты тоже?! – удивляюсь я, не понимая, откуда тогда взялась информация. – А…
– Никто не слушал, – тихо всхлипывает Моника. – Куратор с утра в комнату приходил, подвесил вверх ногами и рассказал… Я домой хочу…
– Так нас и отпустят, – криво усмехаюсь в ответ, но соседка отреагировать не успевает, так как звучит сигнал, похожий на тот, что поднял меня с кровати.
Спустя мгновение перед каждым появляется его, насколько я понимаю, порция… хм… еды. Сильно подозреваю, что тот, кто не доест, так или иначе пожалеет. Похоже, что за ночь моё доверие ко взрослым атрофировалось полностью. Ладно, чем нас кормят?
Хлеб, масло, манная каша. Интересно это тем, что, во-первых, набор продуктов людской, а не ангельский, а во-вторых, самим набором. Так, по-моему, у людей кормят детей, у ангелов пища всё-таки больше растительная, не демоны чай. У демонов, кстати, мясо, и часто сырое, нам в школе рассказывали. Теоретически от человеческой еды плохо стать не должно, но, конечно, страшновато – я такое ещё не ела с утра. Впрочем, выбора нет…
Лишь проглотив первую ложку, я понимаю, что именно сделали коварные наставники: еда у нас вполне привычная, но выглядит, как человеческая. Обман, строго говоря, но в мире взрослых всё обман, поэтому неудивительно. Хотя мысль мне подали интересную, надо будет почитать о том, как это можно сделать, и вот тогда… тогда я развернусь! Тогда они все ещё пожалеют…
Почему у меня такое ощущение, что я сейчас расплачусь? Становится как-то вдруг горько на душе, как будто ударили словом, как взрослые умеют. Даже Моника заметила, смотрит на меня с тревогой, но я натягиваю на лицо улыбку. Я натягиваю эту улыбку, чтобы никто не догадался, как мне тоскливо. Отчего это со мной? Что произошло? Я не понимаю. Не было же такого никогда!
Доесть я успеваю, по наитию схватив два куска хлеба перед тем, как все тарелки исчезают. Вот оно что… Времени на еду немного даётся, и тот, кто долго думал, останется голодным. Не скажу, что интересно, скорей, жестоко. Но у взрослых, как всегда, есть какое-то объяснение или даже великая цель. Если их сверху не приголубливает, значит, цели должны быть. Тут мне представляется, что каждого, кто думает, как бы сделать жизнь школьников горше, молния бьёт. Даже хихикнула тихо – очень приятное зрелище, на мой взгляд.
– Не знаешь, какие у нас уроки? – интересуюсь я у Моники, с некоторым сочувствием слушая разочарованный стон, пролетевший по залу. Сразу видно, кто здесь только начал учиться. Учтём.
– На второй этаж надо, – отвечает мне она. – Там вводный урок и расписание раздадут. А потом я родителям напишу…
– Если сбежать хочешь, то шансов мало, – делюсь я с Моникой своими выводами. – Но попробовать можно.
– Ты что! – машет она на меня руками. – Сюда попасть – везение огромное! Просто напишу, а ты своим писать будешь?
О, Творец, как удержаться от слёз? Я даже кулаки сжимаю, стараясь сформулировать ответ так, чтобы не солгать. Не люблю врать, лучше уж недоговорить, чем потом запутаться, поэтому быстро пытаюсь что-то придумать, но Моника просто кивает, по-хозяйски берёт меня за руку, уводя в сторону дверей. Я даже не сопротивляюсь, пытаясь понять, что это только что произошло?
Что вообще происходит со мной? Я же всегда улыбчивая, спокойная, а сейчас два раза уже чуть не заплакала. Может, отравили чем? Или на меня так подействовало предательство… родителей? Нужно брать себя в руки, нужно. Пока иду, можно немного помечтать – вот выгонят меня, вернусь я домой и буду показывать родителям пятый угол, им он точно нужен!
***
Самое интересное то, что нет наказания за помыслы. Тут одно из двух: либо намерение – вовсе не значит действие, либо я в своём праве. То есть нам в школе опять лгали, получается. Интересно, правда? Вот и мне интересно, даже очень. Почему старшеклассника наказали, да ещё и так жёстко, а меня – нет? Жаль, спросить некого, придётся своим умом доходить.
Вот и кабинет, обычный такой классный кабинет – стул преподавателя, пустой, кстати, стол, доска, ряды парт. Моника идёт к первой парте, занимая и мне место, я же достаю из кармана вилы. Маленькие, конечно, они потом увеличатся, если на них сядут. Родители-то вещи перебрали, но вот заглянуть во внутренние карманы моей одежды никто не догадался. Поэтому некоторый запас имеется… Итак, Моника уселась за парту, откуда наблюдает за мной большими круглыми глазами, я же присаживаюсь на корточки, начав аккуратно приращивать вилы на их законное место.
Почему-то не получается. То ли приращивалка отсырела, то ли вилы некачественные. Я пыхчу уже от негодования, а щелчка постановки на «боевой» взвод всё нет. Я не могу просто так уйти, поэтому иду на риск – концентрирую силы на вилах. Тут очень важен контроль, потому что одна ошибка – и что угодно произойти может. Убить не убьёт, но больно будет. А кто же боли-то хочет?
– Что, не получается? – тихо интересуется кто-то рядом, на кого я даже посмотреть не могу, потому что контроль. – И не получится.
– Всё получится, – возражаю я ему, приподнимая руку для лучшей концентрации. – Да что же это такое?! Как заговорённые!
– Молодец, курсант Катрин, – уже громче произносит непрошенный сосед. – Можешь идти на место.
Тут я оглядываюсь, чтобы увидеть то, что и так уже было понятно. Рядом со мной обнаружился взрослый… Ну вот как мне могло так не повезти, как? Судя по всему, это моя несостоявшаяся жертва, но он совсем не сердится, а, распрямившись, ждёт моей реакции. А я что?
Делаю независимое выражение лица, я умею, перед зеркалом тренировалась! Так вот, приняв независимое выражение, спокойно отправляюсь за парту, обдумывая уже и план «Б». Моника смотрит на меня… вот трудно сказать, как именно, я это выражение интерпретировать не могу. Но спросить не успеваю – учитель начинает урок.
– Итак, меня зовут Авиил, я – ваш наставник, – сообщает учитель. – Пока вы пытаетесь запомнить моё имя, у меня вопрос: что вы поняли за завтраком?
Воцаряется молчание, насколько я понимаю, большинство вопроса не поняли. Молчу и я, чтобы заучкой не прослыть, потому что вода дырочку найдёт, а быть ещё и битой мне совсем не нравится. Некоторое время Авиил ещё ждёт, но, как-то поняв, что я сообразила, утыкает взгляд в меня.
– Курсант Катрин, – зовёт он. – Ну-ка, скажи-ка мне, что ты поняла за завтраком?
Что поделаешь, надо отвечать, прослыть дурой мне не хочется.
– Нельзя делать выводы по внешнему виду, – отвечаю я прописной истиной, в надежде, что вольный ответ будет принят благосклонно.
– Очень хорошо! – радуется учитель, ставя меня в тупик.
Ангелы очень любят формальные ответы, соответствующие установленному порядку, а тут, получается, и просто ответить можно? Это необычно. Я-то хотела просто спровоцировать, чтобы сравнить, потому что за неформализованный ответ обычно просто читают нотации, но не вышло. Как и, похоже, за попытку пристроить вилы. Но вилы – это первая попытка, банальная, можно сказать, у меня ещё много придумок есть, как жизнь сделать веселее.
Урок сводится к рассказу о том, что нас ждёт, тут почти ничего нового, а заканчивается демонстрациями приёма «иллюзия». На следующем уроке учитель обещает проверить, как мы освоим этот приём. В отличие от предыдущей школы, здесь мне хотя бы интересно, и нет постоянных попыток загнать меня в какие-то рамки. По крайней мере, я их пока не вижу.
Можно сказать, я удивлена – совсем не занудный урок оказался, даже меня сумел увлечь, хотя я же настроена на отчисление. Ну и ещё прозвучала фраза о том, что мы должны понимать, а не пугаться. Что учитель имел в виду? Учитывая утро Моники, я не спешу с выводами. Хотя появляется надежда на то, что здесь не… не демонстрируют другие грани бытия, образно говоря. Ничего, посмотрим, как у них с нервами.
Выходя из класса вслед за Моникой, я оставляю стреляющие вилы на косяке. Видимо, эта часть двери не заговорена, отчего маленькие вилы ложатся, как будто тут и росли. Вспомнив, о чём говорил наш куратор на уроке, я пытаюсь наложить иллюзию. Правда, результата не знаю, нельзя надолго останавливаться – что-то заподозрят, а мой сюрприз должен быть именно сюрпризом.
Вот теперь посмотрим, как у них со словами и делами. А пока у нас следующий урок, правда, не знаю, какой, но зато знает Моника, за которой я и следую. Страх, появившийся от мыслей о последствиях, я давлю внутри себя, не первый раз же… Боль, даже душевную, пережить можно, а возможность убедиться в том, что эта школа ничем не отличается от предыдущей, – бесценна.
У ангелов почему-то не поощряется инициатива. Есть инструкция – вот по ней и надо действовать, а думать самому необходимости нет. А я не хочу так, зачем-то же мне голова дана? Не только же, чтобы в неё есть, правильно? Вот и посмотрим…
– Что у нас сейчас? – интересуюсь я у Моники, устроившись за первой партой.
– Этика… – вздыхает она, и я понимаю её.
Этика – это час сплошного нудёжа. Будут нам занудно рассказывать, что можно, а что нельзя, как будто это кому-то интересно. Пока ещё не раздался сигнал к началу урока, я оглядываю одухотворённые лица соучеников. Кто знает, насколько это выражение на их лицах искреннее… Но вот есть у меня ощущение, что это всё игра. Они оторваны от дома, от родителей, чему тут радоваться?
Выложив дневник на стол, отмечаю его вибрацию, что означает появление новых записей. Открываю, чтобы поинтересоваться, восхищаясь оперативности реакции. Сейчас я узнаю, чем для меня закончились мои эксперименты… Руки чуть дрожат, всё-таки я ещё ребёнок, хоть по людским понятиям и лет около четырнадцати, но страшно немного, всё-таки боли я не люблю, особенно душевной.
На странице текущих отметок в глаза бросается жирная девятка с замечанием: «За освоение материала и навыки скрытности». Оценка максимальная из положительных, комментарий тоже положительный. Значит, меня что? Меня похвалили за вилы? Это как так? Кажется, я немного в ступоре, потому что подобного ещё никогда не случалось, по крайней мере, со мной. Что здесь происходит?
Глава третья
– А теперь мы с вами рассмотрим этические проблемы на практике, – сообщает ангелица, навскидку лет пятисот, после нуднейшей лекции, едва не усыпившей весь класс. – Вы помните, что задача ангелов – способствовать спасению душ, но не нарушать свободу воли людей. Кто мне скажет, почему?
– Свобода воли – дар Творца и им, и нам, – делаю я вторую попытку нарваться на неприятности, но встречаю лишь добрую улыбку.
– Очень хорошо, курсант Катрин, – кивает она, затем сделав приглашающий жест. – Пройдите к доске, у меня есть для вас кое-что занимательное.
Задавив внутренний страх перед болью, я встаю, чтобы двинуться, куда сказали. Неужели накажет перед всеми? Это очень стыдно, к тому же тогда нельзя будет плакать, потому что, расплакавшись, я себя перестану уважать. Значит, будет тяжелее. Но почему она улыбается, а я не вижу в её глазах жёсткости?
– Давайте мы рассмотрим с вами такую ситуацию… – доска исчезает, превратившись в проекцию мира. – Перед вами – ребёнок, больной неизлечимой болезнью. Видите?
Я смотрю на то, как мучается совсем ещё маленький мальчик. Как ему больно, как сквозь эту боль он улыбается лежащей неподалёку девочке, сумев как-то дотянуться до неё, чтобы погладить и поддержать. Шевельнув пальцами, я вызываю личные часы детей и вижу, что им остаются две недели мучений. При этом я знаю, что они будут мучиться, платя болью за каждый вдох. Из моих глаз текут слёзы, но я не замечаю их.
– В ваших силах прервать их мучения, – сообщает мне ангелица. – Им осталось немного, а боль страшная. Вы можете остановить её, дав им возможность уйти сейчас. Ваше решение?
Я смотрю на проекцию, понимая, что всё сказанное мне – правда. Инструкция говорит о том, что ангел не имеет права влиять на ход жизни людей. Только что прочитанная нам лекция, при всей своей занудности – о том, что каждый раз – особенный, и его нужно рассматривать отдельно.
Если прервать эти жизни, они избегнут мучений, но правильно ли это? С одной стороны, такое прерывание – это всё равно убийство. С другой стороны – им больно! Им просто очень больно, настолько, что человеческие лекарства не справляются. Что решить? Как будет правильно? Я не знаю… Мне не мешают принимать решение, тишина в классе абсолютная. Я прислушиваюсь…
– Я хотела бы там встретить тебя… – шепчет девочка.
– Спасибо Творцу за то, что мы встретились, – отвечает ей мальчик.
И я понимаю. Им больно, просто запредельно больно, но они живут друг для друга, проживая каждое оставшееся им мгновение вместе. Они сильны в этом своём зародившемся на грани жизни чувстве. Я никогда не посмею отнять у них эти мгновения. И я делаю шаг назад, а потом просто опускаюсь на корточки, чтобы поплакать. Мне всё равно, смотрят на меня или нет, мне это просто нужно, нужно пережить в себе. И мне не мешают.
– Курсант Катрин сделала выбор, – слышу я голос ангелицы. – Решение далось ей непросто, но она его приняла и сейчас расскажет нам, почему. Катрин, вам помочь?
– Нет, я уже всё… – с трудом взяв себя в руки, я поднимаюсь.
Да, я понимаю, почему мне показали это, и теперь я должна объяснить так, чтобы меня поняли. Я вглядываюсь в глаза моих соучеников, подбирая слова, но понимаю, что таких слов просто нет. Это невозможно описать или объяснить, это надо прочувствовать.
– Им очень больно, – произношу я. – Я даже не могу описать эту боль. Но эти двое детей каждую минуту живут один для другого. Они просто есть друг у друга, и я не посмею… Да никто не посмеет отнять у них последнее, что у них есть! – эту фразу я почти выкрикиваю, потому что понимаю, что опять расплачусь.
– Ты поняла главное, Катрин, – поглаживает меня по голове учительница, и я едва сдерживаюсь от того, чтобы не потянуться за этой ласковой рукой. Мне кажется, она это понимает, но никак не показывает своего понимания. – Мы не можем решать, кому жить, а кому умирать, кроме… Об этом мы поговорим в дальнейшем, а пока – все свободны.
Я иду с урока и понимаю, что, если все уроки здесь будут такими, я не захочу отчисляться. Меня здесь не считают чем-то неправильным, давая возможность развиваться, жить и узнавать новое. Никто не наказывает за вольную форму ответа, не заставляет учить наизусть жизнеописания великих ангелов или заниматься непонятными делами, потому что «так положено». Эта школа какая-то очень живая.
– Ты как? – тихо спрашивает меня Моника, а потом просто обнимает, а я изо всех сил сдерживаю рыдания.
– Я хорошо, – отвечаю ей, на мгновение прикрыв глаза, чтобы сморгнуть слёзы. – И интересно, и очень тяжело…
– Ещё бы, я и сама плакала, – признаётся она. – У нас сейчас обед, а потом самоподготовка и вечером – «час куратора».
– Интересно, что мы будем самоподготавливать?.. – вздыхаю я, уже вполне придя в себя. – Ладно, пошли, поедим, что ли…
На душе у меня тяжело, просто тяжело, и всё. Даже не желая этого, я возвращаюсь к увиденному. Там за стеклянной дверью стояли родители этих детей, и в глазах их была боль. Умирающих детей не бросили, не оставили, проживая каждый день с ними. Интересно, если бы я умирала, мои родители бы… Я вспоминаю маму – всегда правильную, да и папу, понимая, что – нет. Они бы точно выкинули меня и забыли. Надо будет им написать, интересно, что ответят…
Мы идём в столовую, а я понимаю, что немного, совсем чуточку завидую умирающим детям. Им больно, но у них есть родители, поддерживающие их, есть друг у друга и они сами. Кстати, а почему больше никто не подошёл знакомиться? Только Моника и я… Может быть, дело во мне? Могу я быть настолько противной, чтобы со мной было неприятно общаться? От этой мысли мне становится больно внутри. Не как при наказании, а намного больнее. Ведь если дело во мне, тогда всё правильно – и отказ родителей, и интернат, и то, что со мной никто, кроме Моники, не общается. Значит, родители не виноваты?
Во всём виновата я сама. Я сама протестовала и искала свой путь… Что же, я его нашла, лишившись и родителей, и той привычной жизни, что у меня была. Винить некого, я этого добивалась – и я добилась. Значит… Нужно просто идти вперёд своим выбранным путём. Однажды я стану взрослой, встречу хорошего ангела, рано или поздно появятся дети, которых я буду любить не потому, что они послушные или хорошие, а просто за то, что они есть. Так будет когда-нибудь, я в это верю.
***
Самоподготовка оказывается просто возможностью заняться тем, что считаешь нужным. Я считаю правильным посидеть в библиотеке и почитать об иллюзиях, Моника, кстати, тоже. И вот пока читаю, я обдумываю то, что постигла сегодня. Возможно, я и виновата во всём, но я… Я – ребёнок, а задача взрослых, по-моему, именно в том, чтобы помочь мне осознать свои ошибки. Не сделать больно, а помочь осознать, прочувствовать. Пусть я виновата, но почему родители тогда ничего не сделали?
Я раздумываю, понимая, что не так всё просто, а у меня просто нет информации для того, чтобы сделать выводы. Поэтому эти мысли надо отложить, пока я не смогу задать правильный вопрос. А вот сейчас мне надо изучить иллюзии, и ещё – устав школы, потому что нужно знать, что и за что мне угрожает.
Сегодняшний день меня совершенно выбил из колеи – вместо ожидаемых нотаций или даже наказаний я получила благодарность и положительную оценку. И по этике тоже, кстати, как оказалось за обедом. Но вот почему – мне ещё предстоит понять. Мой опыт говорит, что так просто не бывает, значит, нужно найти ответ на вопрос «почему?». Что может лучше ответить на такие вопросы, чем книга? Почитаем…
Итак… Иллюзии пока подождут, а я в свою очередь попробую вчитаться в сухие строчки устава и понять, почему со мной не поступают так, как я привыкла. Что тут у нас… «Действуя в одиночестве, хранитель должен осознавать результаты своих действий». Стоп. Обычно ангелы работают по инструкции, особенно и не задумываясь, здесь же синим по белому написано, что ангел должен осознавать. Значит, или инструкции нет, или бывают ситуации, ими не предусмотренные.
Ну-ка… Если я правильно помню, то, в случае с детьми, ангел по инструкции имеет право проводить детей немедленно, это даже рекомендуется, потому что страдание несёт святость, а со святыми и так всё непросто, а тут ещё, наверное, связь останется и после смерти. Плодить святых точно никому не нужно. Значит… По инструкции я должна была бы прекратить мучения детей, а я решила иначе, и меня за это похвалили.
Значит… Что это значит? Значит, инструкции как таковой нет. Нужно решать «по совести», как это называется у людей. Именно это мне хотела сказать ангелица, имени которой я не запомнила. Именно поэтому она провела меня через подобное испытание. Зна-а-ачит, вызвали меня не случайно? Ну, это логично, у них же есть мои бумаги… А там вряд ли что-то хорошее написано. То есть, ко мне будет повышенное внимание? Ладно, к этому я привыкла.
Читаем дальше. А дальше – пояснение, почему хранители отличаются от других ангелов, что-то про специальный отбор ещё. И вот этот пассаж заставляет меня опять отвлечься от книги. Получается, школа могла отказаться, но не отказалась, а приняла меня. Устав выдавать желаемое за действительное вряд ли будет, значит, я прошла отбор, сама этого не поняв. То есть я здесь не случайно – вот что это значит!
Школа – не тюрьма, вот только идти мне отсюда, очевидно, некуда. Поэтому вопрос, надо ли мне быть отчисленной, возникает сам по себе. И вот сейчас мне кажется, что пока не надо. Значит, буду выжидать и ударю в самый неожиданный момент. Интересно, я пай-девочку изобразить смогу? Никогда не пробовала…
За книгами и размышлениями не замечаю, что время уже прошло и пора идти к куратору. Я бы забыла, но Моника… Сложив книги, она молча кивает мне на часы. Я смотрю, но сначала не понимаю, что она имеет в виду, а сказать Моника не может – в библиотеке действует заговор на молчание, поэтому приходится общаться жестами. Наконец, до меня доходит, я быстро собираюсь, благодарно кивнув подруге.
Внутри меня зреет нежелание идти. Как будто что-то в душе изо всех сил упирается, заставляя остановиться, но Моника берёт меня за рукав, почти волоком выводя из библиотеки.
– Катрин, что с тобой? – спрашивает она меня, как только мы пересекаем невидимую границу.
– Не хочу туда идти, – признаюсь я, и сама не понимая, что происходит. – Как будто там что-то плохое.
– Беды лучше встречать с открытым забралом, – цитирует она архангела Гавриила, легендарного воина ангелов. – Пойдём.
– Не хочу… – тихо ною я, что на меня совсем не похоже, но покорно иду туда, куда меня тянет Моника.
До куратора мы, впрочем, не доходим, встретив ангела в коридоре. Он внимательно смотрит на меня, отчего мне хочется убежать, и вздыхает. Затем он переводит взгляд на Монику, спокойно глядящую перед собой, и снова вздыхает, как будто должен делать что-то, что ему совсем не нравится.
– Моника, иди в свою спальню, – произносит наконец Авиил. – Мне нужно поговорить с Катрин.
– До завтра, Катрин, – послушно кивает подруга, незаметно подмигнув мне. Где-то в груди мне становится чуть теплее от молчаливой поддержки подруги.
– До завтра, – стараясь, чтобы голос не дрожал, отвечаю ей я. Мне всегда страшно непосредственно перед наказанием, а чем ещё может быть разговор наедине с куратором?
– Пойдём, Катрин, – произносит ангел, направляя меня в сторону, насколько я вижу, моей спальни. Значит, точно… Что же, не первый раз, я выдержу!
Куратор Авиил заводит меня в спальню, при этом держится рядом, но не слишком. Что он задумал? Наказания бывают очень разными, но я не чувствую опасности от него, я ощущаю его нежелание быть здесь. Необычное ощущение и, главное, трудно интерпретируемое. Но от меня, насколько я понимаю, зависит мало, поэтому остаётся только покориться неизбежному.
– Присядь, Катрин, – вздыхает куратор, затем окидывает взглядом мою фигуру. – Оставь юбку, мы тут не за наказаниями…
Как так?! А зачем тогда вообще было тащить меня в спальню? Остальные вопросы можно выяснить и в коридоре. Ведь, несмотря на то, что у нас нет человеческой тяги скрывать обнажённое тело, всё равно считается неправильным разгуливать в натуральном виде.
Я присаживаюсь на край кровати так, чтобы никто не мог зайти сзади, Авиил усаживается на соседнюю, лицом ко мне. Он в задумчивости смотрит на меня, а у меня внутри зреет тревога. Я не понимаю, чего ожидать, и потому начинаю беспокоиться. Ещё немного – и дрожать начну. Так дело не пойдёт! Нельзя дать ему понять, что я боюсь, может быть, он именно этого и добивается!
– Катрин… – вздохнув ещё раз, негромко говорит куратор. – Из школы тебя никогда не исключат.
– Почему? – интересуюсь я, понимая, впрочем, что меня просто ставят в известность, но именно мотив этого мне непонятен.
– Ты находишься под опекой школы, – припечатывает он, и на меня падает небо.
