Верховодил парень в кителе железнодорожного служащего:
– Говорят, во избежание опасности немцы даже ввели на дирижабле некоторые строгие правила: у всех пассажиров и команды перед посадкой изымались зажигалки, спички и другие источники огня, а курить на судне можно было только в курилке, отделенной от остальных помещений газовыми клапанами.
– Но это не помогло тем господам, – отвечали ему.
Оторвавшись от компании, малый последовал за доктором:
– Узнаете меня, герр Пустовойт? Слава богу, вы живы. Я Эрик, друг Ивана Терентьева. Как хорошо, что я вас нашел. Мне удалось спасти ваш багаж. Прикажете принести?
Это был малый из тех, кого не воспринимаешь всерьез – мелкие черты лица, высокий тембр голоса – и суетливость незначительного человека, который в любых условиях не упустит случая подзаработать.
– О чем вы говорите…Эрик?
– От вещей мало что осталось, но ваш чемодан мне удалось найти. Тот, с парадным мундиром.
Доктор поблагодарил парня. Малый радовался, что хоть что-то удалось спасти.
К ним прибился фотограф с треногой. Он следовал за доктором по пятам, словно между ними возникла какая-то связь.
– Меня можно поздравить, герр доктор, я сделал фотографию века. Пластинки автохром продаются в Вене, но автохром хрупок, поэтому в придачу к ним я и заказал новые рессоры для экипажа. Поедемте со мной. А вашу супругу мы отвезем на подводе.
Он спешил запечатлеть в натуральных красках весь окружающий мира, который завтра станет достоянием истории.
– Остановите кровь, – доктор машинально отметил кровоточащую царапину на лбу фотографа.
На углу ждала коляска, туда и загрузился фотограф Штейнбрехер с камерой. Он уверял доктора, что может подвезти его до города Бург-ан-дер-Глан.
Фридеман и тут удружил: он стал привязывать гроб сзади коляски. Его лицо было мокрым от слез. Он повторял: «У нас горничную убило».
Перед отъездом доктор дал Николасу денег, от которых он стал отказывался – похоже, малый успел к нему привязаться. Пустовойт сунул ему ассигнации в карман. Вряд ли они встретятся в другой раз.
Штейнбрехер держал поводья лошади. Справа от него шел доктор. Третьим к ним прибился Эрик, тащивший багаж доктора.
– Расскажите, как все произошло, – допытвался он у фотографа.
Г-н Штейнбрехер оказался практичным малым. Доктор с ним разговорился. Это был местный житель, охочий до сенсаций.
– Что случилось? Этот чертов дирижабль «Оттобург». Из-за него весь переполох! Сначала он направляется в Зальцбург, но потом из-за угрозы военных действий меняет маршрут, и пассажиров высаживают на станции Грумау. С моего места все было прекрасно видно.
–…Вдруг – бам! Среди устриц летит моя Лера. Гроб погребен под бочками…
У фотографа это был первый опыт ночных съемок, и он считал огромной удачей запечатлеть кинохронику с дирижаблем. Вот поезд высаживает пассажиров на железнодорожной станции, и приятной внешности господин машет шляпой из окна. Девушки с цветами, сидящие в кафе.
Проводник вытаскивает вещи пассажиров, которые выкладывает в ряд, он хорошо помнил кому что принадлежит, это профессиональное. Потом он потерял интерес к багажу и сопровождал доктора, когда он обходил пострадавших, предлагая свою помощь. По лицу Николаса текли слезы. Он нашел тело своей невесты. Конец кинохроники.
Эрик их поторапливал:
– Полиция установила оцепление, вам лучше побыстрее уехать.
На дороге появились темные фигуры, которые направлялись в сторону поезда. Недоставало только мародеров. Герр Штейнбрехер боялся грабителей и радовался, что с ним едет пара крепких мужчин.
Эрик предложил захоронить гроб с телом в лесу. Все равно похорон не избежать, а дальнейшее путешествие покойной супруги ввергнет доктора в дополнительные расходы.
Они остановились на опушке леса, и Пустовойт выбрал подходящее место. Штейнбрехер взял на себя рытье могилы, он был не против подзаработать. От земли исходил запах сырости, который смешался с ароматом устриц, пропитавшим гроб. Пустовойт попросил открыть крышку, чтобы проститься. Штейнбрехер спросил, не сделать ли фото покойницы в гробу, однако доктор отказался. Его покинули последние силы, когда вместе с фотографом они долбили мерзлый грунт, выкапывая могилу. Он оставил жену в лесу без защиты, в которой клялся ей перед алтарем.
Г-н Штейнбрехер заверил, что может все подтвердить в полиции, если вообще понадобятся свидетельские показания. Что до Эрика, то он промолчал. Его поведение показалось доктору подозрительным, а, когда он увидел в числе своих вещей посторонние ящики, он засомневался, так ли случайно этот человек положил в пролетку чужой багаж, ошибочно посчитав, его собственностью доктора.
Задержка из-за похорон оказалась роковой. Выйди они засветло, ничего бы не произошло, однако в сгустившихся сумерках возница не заметил машины с военным грузом, которая выезжала с боковой дороги. Из соображений секретности она следовала с потушенными огнями.
Дорога была сырой, и остановить лошадь им не удалось. Навстречу ехал автомобиль с двумя седоками, он попытался разминуться с пожарной машиной, которая заняла всю дорогу. При внезапной помехе слева Штейнбрехер со страху резко натянул поводья, и кобыла завертелась волчком.
Легковой автомобиль искусно вырулил из-за пожарной машины, но миновать пролетку ему не удалось. Еще бы мгновение и удар пришелся бы по багажнику с сундуками. Но удар машины приняло на себя хрупкое человеческое тело, прижатое со всей силой к возку. В результате столкновения, пролетка перевернулась, возница и пассажиры вылетели на дорогу.
Конь волновался, всхрапывал и пятился: поводья сжимал какой-то человек, от которого шел сильный запах пороха и оружейной смазки. На другой стороне дороги остановилась военная машина, от неё отделилась фигура. Кто-то подошел к вознице и убедился, что он без сознания, потом он заглянул в пролетку и убедился, что доктор лежит с закрытыми глазами. Этот тип обошел пролетку и попинал багаж, не найдя в нем ничего подозрительного, отошел. Он не обменялся ни единым словом с человеком, державший лошадь. Они соблюдали крайнюю осторожность.
Если сначала у доктора и возникло желание попросить о помощи, он не рискнул обнаружить себя: оба мужчины держали маузеры наготове, с пальцем на курке. Они имели крайне серьезные намерения.
Все события жизни промелькнули перед Пустовойтом как один день. Жизнь. У нас их несколько. Просто одна кончилась и началась другая, думал он.
В этот тягостный день он всем приносил несчастье.
Выяснив последствия аварии, наблюдатели вернулись к себе и продолжили путь. Дождавшись, когда они скроются из вида, доктор вернулся к пролетке и обследовал Штейнбрехера. Фотограф находился без сознания, но дыхание было глубоким и отчетливым. Беда заключалась в ноге, вывернутой неестественным образом, что являлось признаком перелома. Третьего, Эрика, нигде не было видно. Вероятно, он отполз в кусты и оттуда наблюдал за происходящим.
Пустовойт имел случай убедиться в поразительных свойствах нашатырного спирта применительно к глубокому обмороку, и сейчас лекарство не подвело. Фотограф пришел в себя. Падение не причинило ему смертельных ран, в чем доктор усмотрел счастливый случай, но с ногой все обстояло отнюдь не благополучно. Доктор стал исследовать перелом, и чем дальше, тем больше он ему не понравился.
Следовало надрать лапника, чтобы зафиксировать сломанную ногу, и он рискнул углубиться в лес. Боковая дорога привела его к поляне, где отыскались следы многочасового пребывания людей, которые здесь, в лесу, чего-то ждали, а потом позаботились о том, чтобы скрыть признаки своего присутствия, затерев их ветками. Пустовойт испугался и не мог решить, что делать. Ни за что на свете он не согласился бы преследовать злоумышленников, к тому же состояние здоровья его товарища не допускало промедления. Решив никому не рассказывать, что с ними произошло, он поправил упряжь на лошади, и пролетка тронулась в путь.
Дорога была пуста, пожарная машина умчалась, автомобиль с двумя седоками тоже куда-то свернул. Раненый стонал, и чтобы Штейнбрехер не пострадал от переохлаждения, доктор снял с себя шубу и накрыл его. Здравый смысл подсказывал ему убраться отсюда да побыстрей.
Придя в себя, Штейнбрехер начал божиться, что видел машину, которая вылетела на него из леса, и грозился привлечь водителя к порядку. Он был на удивление импульсивен, но боль не позволила ему приступить к активным действиям. Скоро возбуждение прошло, и доктор смог приступить к осмотру. Чтобы отвлечь больного, он расспрашивал его о жене, и фотограф пустился в рассказ о своем семействе: у него взрослая дочь и два маленьких сына, школьника. Доктор кивал головой и продолжал задавать вопросы. Он узнал, что фрау Штейнбрехер сорок лет и лицо у нее землистое. С гораздо большей охотой фотограф рассказывал про Наоми, свою старшую.
Наскоро обработав инструменты спиртом, Пустовойт смог проникнуть зондом в рану. Речь несомненно шла об изолированном повреждении большеберцовой кости и малоберцовой кости, в полевых условиях он уже имел дело с диафизарными переломами. Линия излома располагалась поперечно длиннику кости. Открытый перелом требовал экстренного хирургического вмешательства.
К счастью, на дороге появилась повозка, и к ним пришли на помощь. Люди направлялись к месту аварии. Возницей оказался соседом Штейнбрехера, который ухаживал за Наоми, его дочерью. Доктор рассмотрел его: это тщедушный юноша Михель со слабой грудью явно не попал под мобилизацию по нездоровью. К счастью, он оказался полезным. Оставив повозку друзьям, Михель пересел на пролетку и стал править лошадью, стараясь, чтобы больного не сильно трясло на ухабах.
Доктор держал голову фотографа, который не переставал стонать. Все, что им требовалось, это теплое помещение со столом, где бы врач мог оказать ему помощь. Михель сказал, что все трактиры закрыты, но они скоро доберутся до дома.
Чтобы не уснуть, доктор вел беседу с возницей. Парень отличался острым умом и рассуждал здраво. Его интересовало, что вызвало аварию. Версия, что виноват машинист, его не устраивала.
– Приказ, отданный в последнюю минуту, никак не мог задержать поезд.
– Кто отдал приказ начальнику станции? К нему не подступишься. Телеграфиста арестовали. – У Пустовойта имелись самые последние сведения.
– Если бы поезд следовал по расписанию, его можно было перехватить на промежуточной станции, – рассуждал Михель.
– Поезд задержался, поэтому что машинист гнал состав и не смотрел в небо, – с горячностью возражал Пустовойт.
– Почему он задержался?
– Некое значительное лицо вышло на станции, чтобы дать телеграмму, из-за чего нарушилось расписание.
– Почему вы думаете, что этот человек давал телеграмму, а не получал её? – выразил очевидную мысль парень, слишком смышленый для деревенского увальня. – Получив распоряжение задержать поезд, он вынудил машиниста увеличить скорость.
И еще одно не давало покоя доктору. Если существовала опасность аварийной посадки, пилот не должен был направлять дирижабль в место скопления домов. К месту предполагаемой высадки не спешили десятки спасателей, и даже полиция прибыла с опозданием. Единственного, кого он видел на площади, был фотограф-любитель с треногой.
Штейнбрехер застонал от боли, и это вывело доктора Пустовойта из раздумий, он вернулся к осмотру раненого. Ах, как не любил он переломы со смещением, при котором травмирующая сила была особенно велика. Исследовав рану, он определил, что тяга мышц, прикрепленных к участку кости, сохранилась, что давало надежду на выздоровление. И все же он имел дело с множественным перелом на одной конечности.
Г-н Штейнбрехер любезно пригласил Пустовойта к себе домой, уверяя, что для него найдется место в доме. Жена его ждет, приготовила ужин и согрела воды. Здешняя гостиница не годилась, из-за военного времени ее заполнили беженцы, которые спали вповалку в коридорах. «Вот увидите, вам у нас будет удобно», – приговаривал он.
За разговором они и не заметили, как въехали в город, миновали церковь, которую доктор едва рассмотрел. Вознице пришлось остановить пролетку, потому что во тьме он не различал дороги, и приходилось звать на помощь редких прохожих, которым он громогласно возвещал, что везет пострадавшего. Своими криками он поднял переполох в доме на улице Кольмара, выгнав на улицу всех соседей, вплоть до малых детей.
Фотограф Штейнбрехер действительно имел прелестный двухэтажный дом – старинный, с окнами матового цвета, подсвеченными керосиновыми лампами и запотевшими изнутри. Что находится внутри – у доктора не доставало воображенья представить. Он с опаской отнесся к вторжению в незнакомое семейство, но еще большее напряжение у него вызвала переноска больного.
Им навстречу поспешала хозяйка – дородная и большая дама, рядом с которой пышноусый фотограф выглядел ребенком. Миг – и дома воцарился хаос: плачущие женщины и дети выбежали в ночных рубашках и чепчиках, так что доктор взял распоряжения на себя.
На кухне образовалась очередь: всем срочно требовалось горячей воды. Хозяйка заставила детей выпить воды с анисовым сиропом – помогает при простуде, которую тут боялись, как огня. Не меньше, чем за мужа, она переживала за свою старшую дочь Наоми.
Эта девица, вся мокрая, только что вернулась с реки, где стирала. Без возражений она следовала приказу матери и пила анисовую настойку, но её глаза блистали. Мать попросила доктора послушать её лёгкие, опасалась, что дочь простудилась. Наоми задержалась на реке дотемна и жаловалась, что скользко и как трудно было стирать.
В доме спешно накрывали на стол. К кофе подали сосиску в тесте. Пустовойт взял пирожок, но неудачно, выронил сосиску, которую сразу подобрала собачка.
– Обломилось, – захохотала деваха.
Голос у нее был хриплый, все-таки она простудилась на реке.
Хозяйка заверила гостя, что у нее найдется свободная комната, так что доктор не стал возражать и безоговорочно сдался на милость судьбы. За всеми хлопотами он упустил из вида, когда же исчез возница Михель, впрочем, все вещи из багажа остались целы.
Пустовойта пригласили остаться, одного постояльца Штейнбрехеры смогли прокормить. Похоже, на какое-то время он обрел тихую пристань и вошел в семью австрийского горожанина, оставив неизгладимый след в воспоминаниях его дочери и сыновей.
…– Здравствуйте, меня зовут Наоми.
За чаем доктор смог хорошенько разглядеть дочку фотографа, она хвостом следовала за матерью, но внешне отличалась от своих братьев. Она обладала необычными глазами медового цвета. Девушка имела способность стоять неподвижно и не моргать, тогда казалось, что она ничего не видит.
Пустовойт спросил, не боится ли она крови, и Наоми заверила его, что имеет опыт, потому что ухаживала за братьями, а потому сможет ассистировать. Она держалась холодно, но проявляла исключительную внимательность к его указаниям. Не склонная к посторонним разговорам, она с интересом выслушивала комментарии доктора, и он разговаривал с ней, как с ученицей, объясняя ей ход операции и указывая на особо важные моменты.
При переломах кости г-на Штейнбрехера смещения отломков не наблюдалось, что позволяло подвергнуть её коррекции, поскольку вторая кость оставалась целой и удерживала сломанную в относительно правильном положении. Пустовойт опасался, что при перевозке положение кости могло сместиться, но слава богу обошлось. Получив морфия, Иоганн дремал в забытьи. Это вызвало всплеск отчаяния у его супруги, возомнившей его умирающим. Смерть – на это у нее доставало воображения, а о жизни побеспокоилась ее старшая дочь Наоми, которая расстелила чистую простыню на столе и кипятила горячую воду.
Так что вселение доктора в дом Штейнбрехеров произошло весьма необычным образом.
Николай Васильевич проявил настойчивость и добился того, чтобы были созданы все условия для хирургического вмешательства. Это потребовало преобразований в старом доме: из залы мигом удалили лишняя мебель, что позволило Пустовойту со всей обстоятельностью обустроить больничную палату.
В свою очередь г-жа Штейнбрехер обставила апартаменты доктора с неслыханной пышностью: в его распоряжение предоставили столовую – темную, в бархате кресел и с золочеными обоями. В красивой люстре не хватало свечей, и ею не пользовались.
В углу стоял ночной горшок солидных размеров и грелка для постели с горячей галькой внутри. Кровать была застлана атласными простынями. В высоких во всю стены окнах гулял ветер через щели, заткнутые кусками бархатной обивки.
Адальберт Геллер прибыл на станцию Грумау позже доктора Пустовойта и раньше прибытия спасателей. Он не стал ни к кому обращаться, потому что заранее предвидел насмешки и отказ – он выглядел слишком молодо для агента Эвиденцбюро. Вместо этого он попытался самостоятельно составить картину происшедшего. Вот кафе с ресторанным меню, которое на снегу выглядело, как картина импрессионистов. Вот невостребованный багаж – ясно, что владельцам он больше не понадобится. Слишком много жертв, слишком мало полиции.
Какой-то человек лежал на снегу и смотрел в небо. Неподвижный зрачок грозил поставить точку в его расследовании. Геллер помахал рукой, глаз сдвинулся.
– Живой?
Похоже, цел и только на лице неглубокая рана, скорее ссадина. Настоящая рана находилась у него в душе.
– Фамилия?
– Фридеман.
– Очевидец? Видели дирижабль?
– Нет. А должен?
Фридемана словно разъяли на кусочки, как головоломку, и теперь приходилось его собирать, чтобы получился человеческий облик
– Помните свое имя, это хорошо, – ободрил его Геллер.
– Вы рассуждаете, как доктор. Встречал я одного мерзавца.
Геллер насторожился. Неужели он напал на след? Оставалось только выяснить фамилию доктора, но он не стал торопить собеседника. Надо дать ему высказаться.
Фридеман продолжал:
– Вам знакома такая ситуация, – глубокий вздох, – когда человек обнаруживает свою невесту, – выдох, – неземное создание, в объятиях отъявленного негодяя?
Чем дольше его слушал Геллер, тем больше сожалел, что не может выпить кофе. Белые чашки, вдребезги разбитые, уже не способны были вместить ни капли жидкости.
Геллер остановил подъехавший возок.
– Где здесь гостиница?
– В Бург-ан-дер-Глане. Поедете?
– С этим господином. Вы можете ползти? – спросил он Фридемана, не делая попытки ему помочь.
С помощью возницы тот вскарабкался на сиденье. Геллер отметил, что этот человек приходил в себя.
– Р-раньше я не имел такой п-привычки, – пробормотал Фридеман.
– Я – тоже. Пока меня не бросили в мусорную кучу, – ответил Геллер.
– Мою Стефанию он смешал с устрицами, – пожаловался Николас и заплакал.
В Бург-ан-дер-Глане они выпили кофе и съели малиновый мусс, который оказался настолько хорош, что на какое-то время примирил их с действительностью.
На следующий день доктор обговорил с хозяевами условия своего проживания. Пустовойт одобрил дом, комнату, плату за жилье и завтрак, оговорив, что не потребует платы за лечение, хотя он не только пользовал хозяина, но и всю семью, включая младших детей. Тем не менее, хозяйка, желчное создание, осталась недовольна, ей казалось, что она продешевила. Каждый день она жаловалась на дороговизну продуктов на рынке и невозможность содержать такую большую семью. Доктор осведомился об отоплении, воде, услугах и правилах распорядка, выслушал все внимательно и любезно, со всем согласился, сразу же предложил задаток, по меркам города немалый. Взамен он попросил не прописывать его в полиции, потому что терпеть не мог всяких формальностей, хождения по канцеляриям и так далее.
Г-жа Штейнбрехер выразила неудовольствие. Впрочем, вежливость и приветливость Наоми все искупали.
Предоставленная ему комната не запиралась, и доктор спал чутко, просыпаясь от каждого стука. Среди ночи в коридоре прозвучали шаги, словно кто-то скребся в дверь. Это пришла Наоми Штейнбрехер. При близком рассмотрении она поразила доктора россыпью веснушек, кожа у нее была тонкая, как бумага, и сквозь неё просвечивали кровеносные сосуды. Девушка намазалась пудрой, стесняясь своей прозрачности. Она тростинка, подумал доктор, так и расхаживает, покачиваясь на ветру.
– Я – не сосиска, так что на сей раз вам обломилось, – сказала она шутливо. – Ведь, если бы не вы, отца бы не осталось в живых.
Ничего не объясняя, Наоми юркнула в раскрытую постель, еще хранившую тепло его тела. Слабым жестом Пустовойт пытался выразить свое несогласие, но девушка проявила упорство. Широкими объятиями она вызвала потуги мужского начала, и с завидным аппетитом сметала все, что ей предлагали.
– Хочешь нуги? – спросил он.
– Хочу, но не нуги, – и она хрипло рассмеялась.
Обычно сдержанная, она старалась вознаградить себя за молчаливость и болтала не переставая.
– Вы считаете меня неорганизованной? Не то, чтобы прямо говорите, но считаете так, верно? Знаете, почему? Женщины выходят замуж, не представляя, в чём именно заключается брак. Я так не хочу. И вы, герр доктор, мне все объясните. Я хочу знать про себя всё. Хорошо?
Он ответил, что посчитал ее приход знаком особой милости и позаботится, чтобы ее не разочаровать.
Она сморгнула, было очевидно, что она не верит ни одному его слову:
– Вы меня не предадите? Дайте слово офицера.
– У нас говорится так: «Береги репутацию доверившейся тебе женщины, кем бы она ни была».
– Да, так будет хорошо.
Клятва вызвала у Наоми доверие, и она успокоилась.
Их свидания она обставляла с наилучшим комфортом.
– Не желаете ли вина, у меня есть. Абрикосовый ликер, от него внутри жжется. С вами хорошо. Взгляд мягкий, аккуратные черты лица. Мать говорит, что с возрастом вы станете полнеть и потеряете волосы, но кто сейчас думает о старости? Довольно и того, что сейчас вы очень привлекательны. Артистизм и легкая экстравагантность вам к лицу. Съешьте устриц, они приятны на вкус и необыкновенно дешевы. Вот только устричного ножа нет, боюсь, его украли.
Он хотел сказать, что будет безумцем, если согласится, но в этот момент подоспел чай и ликер, запоздавшие афродизиаки, закончившие за Наоми работу обольщения.
Пустовойт читал ей стихи, но поэзия ей не нравились. Девушка любила петь и танцевать и с удовольствием рассказывала про деревенские праздники, где ей доводилось блистать. К сожалению, свободного времени ей выпадало мало, потому что в ее обязанности входило пасти скот. Братья подрастали и скоро смогут управляться со скотиной, так что её ожидало место прислуги в богатом доме, и она претендовала на место горничной в замке.
Доктор с удовольствием слушал её болтовню, они целовались и в этот миг находились не так далеко от рая. В этом рае царила чистота.
Его удивляло, что Наоми мылась дважды, приходя на свидание, а потом – после. Сначала доктор принял это на свой счет и спросил: «Что-то не так. От меня пахнет?». – «От тебя – нет. От меня пахнет тобой. Мать унюхает», – объясняла она.
Когда он забирался в романтические бредни, Наоми обрывала его на полуслове поцелуем. Она боялась, когда он говорил о будущем.
Утром доктор лежал без движения, разглядывая её лицо без кровинки и широко открытые, немигающие детские стеклянные глаза.
– Как жаль, что я не доктор, – вздохнула Наоми.
– Я тебя выучу на медсестру.
Жильцом доктор оказался непривередливым: ел все, кроме устриц.
В будние дни Николай Васильевич мог располагать залом с большими окнами, и сквозняки отделяли его от рая на земле, которым пыталась представить Каринтию хозяйка-австриячка. Ничуть не смущаясь его пижамы, супруга фотографа входила в комнату и, подсаживалась рядом на постели, выпытывала подробности его жизни. Через четверть часа она узнала о его вдовстве, работе и финансовых обстоятельствах – достаточно, чтобы составить свое мнение, о котором вскорости дала знать.
К завтраку обе женщины – фрау Штейнбрехер и ее дочь – вышли в национальных костюмах дирндль. Наоми передала доктору приглашение проследовать к столу, хотя в доме он был единственным жильцом. Его уже ждал стакан воды с розовым сиропом – знак того, что он принят в семью, а вечером подавали свинину на ужин, и белое с розовым жиром мясо в сочетании с мозельским вином закрепили их союз. Доктор был небольшой, но крепкий и жилистый. Такие мужчины хозяйке нравились.
Наоми оказалась неплохой музыкантшей, а то, что Николай Васильевич в молодости выступал на домашних концертах с виолончелью, решило дело. Старший мальчик играл на скрипке, но его исполнение напоминало стиль уличных попрошаек, впрочем, Анталь Игнац был слишком воспитан, чтобы просить подаяние. На праздниках он считался кавалером сестры, которую родители считали совсем девчонкой, но теперь решили выдать замуж за жильца.
На следующий день концерт продолжался, и братья снова играли на скрипке и фортепиано. «Было бы очень хорошо, если бы ты сказал, что они имеют талант, – подсказала Наоми. – Потому что меня упрекают в том, что я их балую».
Анталь Игнац улучил момент, когда взрослые вышли, и они с доктором остались одни.
– Вы будете у нас жить? Позвольте взять вашу тарелку, я ее вымою. У вас нет немного денег? Мы с братом хотели бы купить нуги. Нам хватит самой малости – для меня и моего младшего брата. Бела Габриэль будет вам крайне признателен.
Малыш таращил глазенки – это и был Бела Габриэль.
Клянчили дети совсем по-европейски, тоненькими голосками, словно пели в хоре, трогательно сложив ручки.
У доктора практически не оставалось денег, что и неудивительно, если учесть оплату семейных обедов и расходы на малышей, регулярно выпрашивавших деньги. Папаша не задавал вопроса, кто оплачивает ему лекарства. Иоганн был рад собеседнику, с которым имел возможность обсудить прочитанное в газетах. Г-н Штейнбрехер был приятно поражен основательными познаниями будущего зятя в европейской политике. Расчувствовавшись, он похвастал ему приобретенным трофеем – маской, которую носил командир и водитель английского Mark I для защиты лица от осколков. Кожаная? Нет, это сталь, обмолвился он за рюмочкой рому.
К низу маски прикреплялась подвижная часть, сплетенная из колец на манер кольчуги, она прикрывала подбородок. Иоганн признался, что эту маску носил водитель, который подорвался на мине.
А когда доктор вернулся после ужина в свою комнату, он с нетерпением ожидал прихода Наоми. Она явилась в одном халате, сбросил который, осталась обнаженной. На лицо она напялила железный шлем своего отца.
Дни Пустовойт проводил в поисках работы и возвращался в свою комнату только, чтобы спать. Фрау Штейнбрехер проявляла к нему искренний интерес: она слушала его рассказы и следила за состоянием его одежды. Как же он желал, чтобы она оказалась менее внимательной.
Доктор проводил все свободное время в своей комнате, где к нему присоединялась доктором, наблюдая, как он чистит инструменты – этому занятию он отдавался дни напролет, борясь с унынием. Она нажаловалась матери на сквозняки, и тогда из кладовой были извлечены тяжелые драпировки, от которых пахло табаком от моли.
Во время семейного обеда Пустовойт лишался своего убежища, но это случалось крайне редко. Из-за инфляции цены на продукты выросли, и семья питалась жидким супом, который съедали прямо на кухне.
После вечерней трапезы, он усаживался к столу и открывал книгу из библиотеки г-на Штейнбрехера, которую выбрала для него Наоми.
– Боюсь, я не смогу уснуть.
– Тогда я принесу вам свечу.
Это был «Дон Кихот» Сервантеса.
Утром дочь фотографа триумфально проходило мимо постояльца, которому при всех не дарила ни малейшего знака своего расположения. Этим она старалась уберечь их отношения от бдительного ока матушка Штейнбрехер, и ей это удавалось. В дочери фотографа не было ничего от кокетливости девиц или неприязненной плаксивости замужних дам, сожалеющих о своем грехопадении. Однако после первого случая Наоми нечасто оставалась на ночь.
Так и случилось, что доктор обзавелся семейством, а в нем пара стариков и трое детей, старшей девятнадцать. Дети брали уроки флейты, но они больше думали о хлебе и особенно о колбасе. Они не пробовали её целую вечность.
За небольшую мзду Пустовойт сговорился с Анталем Игнацем и хранил свои вещи на чердаке с детскими игрушками. Ученики зубрили уроки, в игрушки не играли.
Родители Наоми считали Пустовойта завидной партией, и они облизывались на него, словно он был булочкой с изюмом. Его глазки-бусинки и пухлые щеки делали его похожим на сдобу, только живую и подвижную.
Ко всеобщему удивлению, Наоми заявила, что не хочет выходить замуж, а поступает служанкой в замок Кельштайн. Не сказать, чтобы у матери это вызвало радость, но во всяком случае, встретило понимание – половина жителей города была так или иначе связана с замком. Мария Габриэла Антонина уговаривала доктора спросить там работу, но Иоганн Штейнбрехер его не отпускал. Он оказался беспокойным пациентом и постоянно жаловался на боль, на всё обижаясь и упрашивая, чтобы ему дали умереть своей смертью. Доктора Пустовойта поражало малодушие иных пациентов, которые пройдя тяжкое испытание, впадали в уныние, и в силу душевного упадка страдали от телесных болей. Также доктора беспокоила отечность, которая возникла у фотографа после перелома. Причиной тому служило нарушение кровотока в области травмы или повреждение мышечной ткани. Отек мог возникнуть как сразу после получения травмы, так и через продолжительное время после неё. В случае Штейнбрехера отёк образовался сразу.
Все силы доктор бросил на борьбу с патологической подвижностью конечности. Беспокойный больной постоянно ощущал потребность вставать и барахтался в поисках опоры, но она была невозможной, и движения его сильно затруднялись. Пустовойт потребовал кожаные ремни и привязал пациента к кровати, отчего тот напоминал грешника в аду. Наряду со скелетным вытяжением доктор позаботился об иммобилизации тугой повязкой. Про гипсовую повязку в аптеке не знали, но обещали доставить ее из Вены.
Г-н Штейнбрехер, преисполненный благодарностью к врачу и сиделкам (их роль исполняли его жена и дочь), чрезвычайно тяготился суровыми условиями, в которых протекало его лечение, и это служило темой его постоянных жалоб. Приговор доктора был суров: срок ношения повязки зависел от многих факторов и мог составить 4 месяца. Больших трудов стоило заставить фотографа утихомириться, он все искал положение, в котором боль будет более-менее сносной – и так продолжалось до тех пор, пока доктор не делал ему укол морфия.
Всё это время доктору только и оставалось, что совершенствоваться в смирении. Он причислял себя к людям, которым необычайно везет на происшествия. Болезней на их век достается больше, чем остальным – из них и получаются врачи. Так и знакомство с г-ном Штейнбрехером, возникшее вследствие крушения поезда и дирижабля, переросло в крепкую дружбу из-за автодорожной аварии.
Как бы то ни было, у Николая Васильевича появилась крыша над головой, однако оставалась финансовая проблема, которая нуждалась в разрешении. Лекарства для хозяина стоили немало, а без задатка аптекари не стали бы посылать нарочного в Вену. Семейство крайне нуждалось, и ламентации хозяйки, лишившейся кормильца, раздавались по всей округе. Нечего было и думать, чтобы оставить этих людей в таком бедственном состоянии. Доктору пришлось взять на себя заботы о семействе, в лоне которого он очутился по воле случая.
За столом г-жа Штейнбрехер в который раз сетовала на дороговизну, это была ее привычная тема для разговора. Фотограф предложил договориться о поездке в банк, но, когда жилец отказался, немного обиделся. Доктор встал из-за стола голодным и до вечера обивал пороги учреждений в поисках вакансии врача. В его темных глазах тлела такая тоска, что он получал отказ почти сразу и уходил, не пытаясь возражать.
Когда надежда его оставила, ему предложили должность благодаря хлопотам Наоми, которая работала прислугой в замке у герра Кюхле.
В тот вечер г-н Штейнбрехер заявил, что чувствует себя значительно лучше, он был навеселе скорее от хорошего настроения, чем он выпитой рюмки шнапса. Мальчики хотели привлечь к себе внимания доктора, но делать этого не стоило, и они получили нагоняй от отца.
– Теперь уходите-ка вы оба, мне пока ничего не нужно. Я хочу поговорить с герром доктором наедине.
Иоганн позволил отвезти себя на тележке в комнату и в знак особого доверия показал фотографическую пластинку, на которой было запечатлено крушение дирижабля. «Оттобург» вышел из грозового фронта, работники сбросили тросы, потом раздался взрыв.
На глаза Пустовойта навернулись слеза. Очень хорошо вышло, сказал фотограф, словно это могло успокоить его друга.
Долгими вечерами они обсуждали эту аварию. Инженеры уже осознавали опасность водорода и утверждали, что полет на огромной бочке газа – невероятно рискованная затея. Тем не менее немецкие конструкторы не отступались: они предусмотрели множество систем безопасности и разработали очень дотошные протоколы управления дирижаблем. Проблема заключалась в том, что в то злополучное утро всё это намеренно проигнорировали – воздушное судно опаздывало, поэтому важные персоны на борту настаивали на скорой высадке.
Доктора, как и хозяина, занимал вопрос, почему дирижабль остановился на станции Грумау. Не потому ли, что не рассчитали запас водорода до Зальцбурга? Герр Штейнбрехер предполагал, что авария была вызвана, с одной стороны, разгерметизацией одного из баллонов с водородом, смешавшимся с воздухом, а с другой – искрой, проскочившей в этой взрывоопасной атмосфере из-за наэлектризовавшейся во влажном воздухе оболочки.
Памятуя встречу в лесу, доктор считал, что дирижабль расстреляли из зенитной батареи, однако не спешил высказывать свое мнение. Превыше всего в своем новом положении он ценил безопасность.
4. Раскрытие тайн чревато неприятными последствиями
Ранним утром Пустовойт спешил в город, чтобы приобрести лекарства для г-на Штейнбрехера. На прилавке аптеки лежали свежие газеты, и, пользуясь случаем, он пролистал одну из них в поисках новостей с фронта. Благополучно избегнув расспросов провизора, он расплатился и сунул газету в саквояж.
Он высматривал Терентьева, которого видел сидящим за столом с дедами на деревенской площади, где они потягивали домашнюю водку. Тогда Иван Георгиевич не услышал окрика, он даже не поднял глаза от бочки с картами.
В этот раз на площади никого не было. Возможно, в прошлый раз доктор обознался.
На обратном пути Николай Васильевич не преодолел искушения заглянуть в парк, которым славился, замок Кельштайн. Казалось, его миновали тяготы войны, и он переживал второе рождение. Под присмотром садовников солдаты спиливали акации и сажали новые деревья, чтобы восполнить липовую аллею, встречающую гостей на входе и сопровождающую их на всем следовании экипажей.
Если где и следовало искать Терентьева, то в замке.
Этот странный господин каждый раз приводил доктора в недоумение. При их знакомстве в Бадене вышел казус: Терентьев стоял в аллее, преграждая дорогу к источнику, но, когда доктор попросил разрешения пройти, тот и ухом не повел. Лера сочла его грубияном, но она переменила мнение. Когда фрау Фишер представила их друг другу. Он не был грубияном, как и глухим или слепым, просто он имел особенность на время выпадать из реальности.
С флегматичным поведением Терентьева не вязались многочисленные знакомства, которые он заводил на водах. Через него доктор и заполучил несколько пациентов, благодаря чему смог возобновить свою врачебную практику. Дезориентацию в пространстве капитан объяснил осколочным ранением в голову, но здесь, в Кельштайне, доктор заподозрил явный случай притворства и теперь искал случай разоблачить симулянта.
Расчет доктора оказался верным: Терентьев прогуливался по аллее в сопровождении сестры милосердия, изображая больного. Поклонившись обоим, Пустовойт отозвал Терентьева в сторону и напомнил ему о некой даме, полагая, что воспоминание вызовет у него приятные эмоции:
– Вам передает привет фрау Фишер.
Попытка привлечь внимание оказалась тщетной. Ни слова не говоря, Терентьев двинулся прочь – медленный алкоголик, который невесть что замыслил. По пути он неосторожно задел господина с курительной трубкой, тот извинился и пропустил его. Капитан продолжил путь и угодил прямиком в дерево. В следующую минуту над ним хлопотала медсестра, помогая подняться, очевидно, такое случалось с Терентьевым и раньше.
Буль Николай Васильевич посмышленей, он бы понял, что капитан не хотел афишировать их знакомство и ясно дал понять, что находится под присмотром, однако так далеко мысль Пустовойта не заходила.
Он продолжал обход окрестностей. Неподалеку протекала темная река, и мальчишки, рыбачившие на мосту, ловили на удочку черепах. Доктор наблюдал за пойманной ими добычей: пленница не могла отцепиться от крючка и устремилась прочь, волоча за собой удочку с леской, от которой ей удалось освободиться только в воде. Эти неуклюжие создание весьма ловко бегали.
Поблизости нашелся трактир, посетителей привлекала латунная вывеска в виде русалки, чья чешуя блестела на солнце. Доктор зашел узнать новости, а также прочитать газету, купленную в аптеке.
Внутри трактир оказался довольно непригляден: с убогой мебелью и убитым земляным полом. Сюда приходили веселиться, а у доктора возникло ощущение, что отсюда вызывали в преисподнюю – не очень у них весело. Он даже сверился с вывеской, все верно: «У Ганса» – так называлось заведение. Заправлял всем кабатчик Мёллер, во всех отношениях деловой господин. Он восседал за дальним столиком, отгородившись от зала занавеской, и решал таинственные дела. Монетки в чешуе русалки наводили на мысль о финансовых операциях, которыми здесь занимались. Еще аптекарь объяснил доктору, что здесь можно приобрести все, что только продается на черном рынке.
– Угодно поесть? – спросила у доктора официантка.
– Моя любимая еда – мясо. Крупным куском. Много. Способ приготовления значения не имеет.
Ему пообещали пиво и печеную рульку (вместо которой подали ребра с кусками жира), это здесь заказывали все. Один раз к нему подошел сам г-н Мёллер и, пожелав приятного аппетита, тут же изложил поручение, которое вызвался передать. Он представлял некоего господина, желавшего получить сполна за доставленные хлопоты – включая копку могилы для фрау Пустовойт и доставку герра Штейнбрехера домой. Хотя имени своего доверителя кабатчик не назвал, доктор понял, что речь идет об Эрике. Он выразил радость, что тот жив и задал несколько вопросов, но трактирщик выполнял функции посредника, не более. Он ждал денег, и доктор положил на стол пару купюр, а когда Мёллер принялся набивать цену, твердо заявил, что больше денег у него нет и после крушения поезда он сам остался почти без средств к существованию.
От доктора не укрылись быстрые взгляды, которыми при этом обменялись завсегдатаи трактира. Попивая пиво и отказавшись от гороха, доктор стал слушать разговоры, которые в этих краях заменяли чтение газеты. Люди за задним столом тихо беседовали, обделывая свои делишки, но большинство посетителей были рады покричать, дай им только повод.
В зал вошли новые люди и устроились неподалеку от него. Они начали шуметь, но доктору это не помешало – он так и сказал. Тогда они изменили тактику: стащили его со стула, выволокли из-за стола. От них воняло потом – видимо, успели потрудиться, и понятно, что у них за работа, выбивать мозги.
Овладев его саквояжем, они не стали его уносить, а высыпали содержимое на стол. Что они там увидели? Непосвященным людям хирургические инструменты напоминали орудия палача.
– Не трогайте, – прикрикнул на них Пустовойт.
– Бог с вами, доктор, я сберег ваши вещи, – какой-то тип подал ему саквояж, а сам ощупывал себя, словно проверял, не повредил ли что.
Доктор счел, что место для него неподходящее. Газет тут не читали, а разговоры крутились вокруг насущных нужд. Не успел он подняться с места, как человек, пришедший ему на помощь, перешел за его стол и уселся рядом, загораживая ему выход. Он даже не попросил выпить, напротив, сам предложил стаканчик. Сказал, что его зовут Клаус Герба.
– Хочу вас угостить в честь знакомства.
Вот при каких обстоятельствах произошло знакомство с Клаусом Гербой.
Этот тип приклеился к нему намертво и не хотел отпускать от себя. Пустовойт не выдержал:
– Я ничего не покупаю.
В ответ Герба буркнул, что розничной торговлей занимаются в другом месте.
Тем временем в зале опять стало шумно, прибыл оратор из замка, и посетители радовались развлечению.
– Я Безродов, – представился он доктору.
У юноши было округлое милое лицо воспитанника, которых во множестве выпускали из военных училищ: девичьи губ улыбались, а на лбу сохранялся завиток нежных волос. Посещая пивные, он не приобрел дурных привычек и взирал на всех с любопытством. Его ногти были аккуратно подстрижены, но манжет рубашки оказался безжалостно откромсан – то ли порвались петли для запонок, то ли он хотел избавиться от кружев, неуместных в его новой жизни. Доктор согласился с Безродовым: с той жизнью следовало покончить навсегда.
Выяснилось, что оратор из молодого человека никудышный: его речь напоминала передовицы газет.
