Красиво светит фонарь.
И небо красивое.
Химическая реакция. Как-то объясняется. Изученный факт.
Всегда все объясняется.
И это.
И это.
Сижу, продолжаю смотреть. Один говорит, после него другой, похожий на первого. Разными словами, в разном порядке, одно и то же. Выключаю. Передохнуть, отвлечься, сосредоточиться, проследить за мухой на потолке, на стене, на полке с чашками. Подойти к окну, увидеть, как в небе назревает дождь, вот-вот будет, говорят, надолго. Непрерывное серое, постройки, неотделимые от фона деревья, детская площадка внизу, две асфальтированные дорожки, крест-накрест, покосившийся забор, за ним еще деревья, сквозь ветки видно здание школы, стены желтоватого цвета. Обратно. Включаю. Источник информации. Одно и то же. Говорящие как-то различаются. Например, цветом волос, наличием, отсутствием волос, у некоторых очки. В остальном одинаковые костюмы, часто по пояс, позы, приблизительно четыре допустимые, одинаковые реплики, с допустимыми вариациями от себя, допустимое количество запинок, скажем, разрешено один раз закашляться, тщательно отмеренные паузы, фоновый шум, аудитория вне кадра переговаривается, изредка вспышки, аплодисменты во время затянувшихся пауз, предназначенных для допустимой реакции. Смотрят прямо в кадр, на меня, периодически кажется, что прямо мне в глаза, пристально. Следует выключить. Продолжаю смотреть.
Площадь квартиры рассчитывается неким прихотливым методом. Архитектурный план обусловлен конструкцией здания. Коммуникации постепенно устаревают. Условия жизни портятся. С определенной периодичностью требуется уборка жилых помещений, реже генеральная уборка, реже мытье окон, реже ремонт. Существует универсальный цикл ежедневного бытования квартиры. Существует универсальный цикл существования. Существуют одушевленные предметы, населяющие помещение, присутствующие в нем временно. Если разложить происходящее на некоторые составляющие, составляющие покажутся до того жалкими, что будет практически невозможно дать им определение. Если поменять мебель, помещение временно преобразится. Площади квартир одинаково рассчитаны и утроены, но застроены по-разному. Помещения ни в коей мере не удовлетворяют потребностям жильцов, но сопротивляются их пребыванию. Помещения не предусматривают наличия человека. Его присутствие необязательно. Однако возможно, что нет.
Я тогда сидел перед экраном и смотрел. Не мог поверить, что это по-настоящему происходит. Мне почему-то казалось, что так просто не может быть. Тогда. Ну вот, опять. У меня так с детства.
Голову запрокинь ненадолго.
Чего.
Голову запрокинь. И салфетку.
Пройдет.
Пройдет, конечно. Подержи так.
Смотрел, не мог оторваться, спасибо, хотя так, наверно, у всех.
Думаю, у всех.
У большинства.
Подавляющего.
У тех, которые не против, тоже.
У тех тоже.
Хотя они что-то другое испытывали.
Вряд ли.
Почему.
Потому что все разом поменялось.
Может, им этого хотелось.
Может, хотелось.
И они так представляли.
Но не важно. Когда разом меняется, никому не уютно.
Вроде не идет.
Говорил же, пройдет.
Никто не помнит, как начиналось. И когда. Никто не может объяснить, почему, зачем, какова была последовательность событий, которые привели к последствиям. Никто никогда не сможет объяснить, почему все произошло именно таким образом. Но все всё помнят. Все помнят, как отключали электричество, как ничего больше не было, как человек говорил, что, несмотря на очевидное разрушение, потребуется сделать так, чтобы разрушение осуществилось, поскольку в противном случае его не удастся избежать. Он говорит, а объектив записывает. Он есть, его нет, не имеет значения.
Ему снится комната. Такая же комната, но с зелеными стенами и бежевой полоской наверху, как в больнице. С диваном и двумя креслами. Включенный мелькающий телевизор, помехи изображения, как при съемке. Мальчик на диване со странным лицом, как будто ему непонятно. Тумбочка. Голос из тумбочки. Ворчит что-то невнятное. Жарко. Мухи. Телевизор говорит о разновидностях злаковых. Телевизор говорит о последствиях землетрясений. Телевизор поет примитивную песню. Телевизор вскрикивает дребезжащим мужским голосом. Мальчик встает с дивана, подходит к окну. Высовывается. Ловит языком снег. Икона сползает со стены, шлепается с грохотом о бетонный пол. Кошка копается в мусорном ведре. Папа говорит, что ему нравится, как кричат попугаи. Мальчик начинает петь примитивную песню. Папа говорит о последствиях землетрясений. И в этот самый момент мама вздыхает и начинает плакать. Папа говорит, что это не навсегда. Незнакомая женщина подходит к окну вплотную, протягивает левую руку. Жест, обозначающий тревогу. Кто-то читает вслух инструкцию по использованию стиральной машины, издалека. Когда папа начинает задыхаться, мальчик просыпается.
Просьба соблюдать по возможности спокойствие и ожидать дальнейших инструкций. Не подвергайтесь панике, не слушайте, что говорят. Проверяйте источники информации. Прислушивайтесь к официальным источникам. Соблюдайте спокойствие. Будьте аккуратны и избирательны. Мы действуем в наших общих интересах. Благодарим за понимание.
Мне в этом году исполнилось восемьдесят девять. Никто не пришел, звонили, прислали два букета. Когда стали рассказывать по телевизору, я сначала подумала, ошибка, разберутся. Потом стали показывать. Я очень нервничала. Я живу одна, много сижу перед телевизором, в основном фильмы, иногда читаю, но глаза болят, устают. Иногда сажусь посидеть на балконе, мне трудно спускаться к подъезду, а здесь тоже свежий воздух. Вот я выхожу туда, сажусь, смотрю в окно, на детскую площадку, там все время кто-то шумит. Я хожу туда, чтобы не слушать телевизор. Там все странно, непонятно, кто прав, кто виноват, всего же не говорят, всего не узнаем. Только мотают нервы. Я садилась и смотрела. Шел дождь, иногда затихал, внизу всегда кто-то был. От этого шума такое чувство, как будто кто-то есть рядом. На качелях, с таким противным скрипом, просто носились из стороны в сторону, вдоль дома женщина с коляской, там поспокойней, звон от болгарки, какая-нибудь машина с опущенными окнами, громкой музыкой. Когда я была маленькая, в городе было тише. То ли людей было меньше, машин, то ли вели себя по-другому. Воспитание другое. Дети, конечно, капризничали. Вон там раньше была аптека, мы жили в том доме, однажды я устроила истерику, пока мама покупала какие-то лекарства, ну то есть буквально легла на пол, стала стучать руками-ногами, вопить, как подстреленная. Чего я там хотела, не помню, это же аптека. Маме было стыдно, но тогда не кричали, на людях, поэтому она делала вид, что все в порядке, думаю, вокруг все на нее смотрели с осуждением, мол, успокойте ребенка, а она терпела. Потом дома она посмотрела так сосредоточенно мне в глаза и спокойно, шепотом сказала, что мы ведем себя тихо, потому что те, кто шумит, исчезают, как папа. Я очень испугалась. Потом, уже во взрослом возрасте, я все время спрашивала, пыталась выяснить, чтó все-таки с ним случилось, что она имела в виду, но она не отвечала, отнекивалась, зачем тебе это, сейчас другое время. Потом она заболела, несколько лет не говорила, мы за ней ухаживали. Раньше было тише. Когда включали музыку, громко разговаривали, танцевали, нам казалось, что мы что-то нарушаем. Иногда делали замечания. Сейчас другие, по-другому живут, может, и хорошо. Мне нравится, когда кто-то шумит, не с дрелью сверху, а голоса, пускай плачет какой-то ребенок или молодые поют по ночам, все равно. Поэтому я вон там садилась. А потом в какой-то момент все прекратилось, сначала дождь, потом исчезли звуки, за ними женщина с коляской, машины с музыкой, скрип, крики, больше ничего не было, целыми днями только шел дождь, стихая, усиливаясь. У меня даже голова стала гудеть, я старая, у меня всегда что-то болит, каких только операций не делали, вот тут, видите, воспаление тройничного нерва, маленький надрез, болело, как будто кипятком ошпарили, желчный пузырь, киста, вот тут шишку удалили. Стало так тихо, что не по себе. Уже не скажу точно когда. Мне от этой тишины не по себе.
Когда приедет.
Чего.
Когда, говорю, приедет.
В четверг.
Что это.
Со вчера осталось.
Смотрю, все в сборе.
Полночи не спал.
Почти. Просил не будить.
Он вообще собирается просыпаться.
Не знаю.
Тебе не кажется, что мы странно как-то выражаем свои мысли.
Кажется
Ему не кажется, что мысли выражаются странно, но он говорит иначе.
Когда люди проводят столько времени вместе, неизбежно возникает искусственность. Представь, если бы мы были обезьянами. То есть я уверен, что мы обезьяны по своей глубинной сути. Но представь, что мы все буквально обезьяны. Нас закрыли в замкнутом пространстве, и мы сидим. Коммуникация у нас ограничена друг другом. Привычки. Ты берешь мое полотенце
Мы это проходили.
И оно мокрое все время. Хотя у тебя есть свое полотенце
Можешь аккуратнее. Я не люблю воду.
Привычки. Мы живем в замкнутом пространстве и постепенно врастаем друг в друга. Делимся частицами. Впитываем привычки.
Всё. Я пойду в гостиную.
И в какой-то момент мы становимся единым организмом. Который общается сам с собой. Буквально такой сумасшедший сидит и говорит что-то в стенку. Бормочет. А на самом деле говорит сам с собой. И вот он обязательно выражает свои мысли странным образом. Он обязательно говорит искусственно. Ну, потому что он говорит сам с собой. Это же смешно смотрится со стороны. Но со стороны не смотрится. Некому потому что. И никто не фиксирует. А он, как дурак, говорит. Знаешь, такие в автобусах ездят. Сидит, бубнит в стекло.
Орет на окружающих.
Орет на окружающих. Чего ты вернулся.
Чашку забыл.
Орет на окружающих, обвиняет их во всех грехах. К стенке, говорит, таких, как вы. Да, всех расстрелять. Да-да, с тобой говорю. Ну и так далее.
Меня такие пугают.
И вот такой же организм сидит взаперти.
Обезьяна.
Обезьяна. Сидит и пытается сам с собой как-то разговаривать.
Это то есть мы так говорим.
Ну да.
Когда приедет.
Он же говорил, что в четверг.
Я же говорил, что в четверг.
Забыл. Прослушал.
Он никогда его не слушает.
Ты никогда меня не слушаешь.
Будешь допивать.
Нет. Остыл.
Я тогда допью.
А еще я, знаешь, о чем подумал. О вот этой инсталляции. Такой механический робот. Неравномерно вращается. В таком аквариуме что ли. Вращается и разбрызгивает красную краску, густую темно-бордовую краску. Прямо по прозрачным стенкам аквариума. Фонтаном. И краска стекает разводами. Как вино в бокале. Ну как когда вращаешь бокал. Разбрызгивает по определенному алгоритму. Конвульсиями. Потом прерывается и начинает краску смывать. Пол протирает, стекла. Его сделал какой-то японец.
Была художница. На площади мыла кости.
Да. Но это другое. Тут запрограммированный механизм
Я тоже про эту штуку читал.
Не сидится.
Не сидится.
Тут запрограммированный механизм совершает действия, явно отсылающие к чему-то. Метафора.
Причем в лоб. Очевидная.
А все-таки непонятно.
Ему всегда что-то непонятно.
Когда приедет, будет по-другому.
Не будет. Будет так же. Но теснее.
Метафора запрограммированного насилия.
Все-таки обыкновенный чай без добавок на вкус, как размоченный в кипятке бумажный пакет.
И у насилия есть зритель.
Он всегда очень много говорит.
Ты всегда слишком много говоришь. Много лишнего.
Но что-то интересно.
Что-то интересно.
Началось в слякотный промозглый день. Выпала месячная доля осадков. Заметно похолодало. Стало тихо. Многие сидели перед телевизорами и громко разговаривали.
Нам тогда сказали, что теперь нельзя передвигаться по городу, как прежде. Что теперь новые правила. Необходимы определенные документы. Определенные процедуры. Но ничего пока не закреплено. Ничего толком не понятно. Периодически давали разъяснения. Говорили, как обстоят дела на самом деле. Ведь много точек зрения. Мало ли кто что говорит. Некоторые говорят заведомую ложь. Подделывают доказательства. Берут и говорят не то, что есть, а что-то совсем другое. Выдают за чистую монету. Говорят и показывают улики. То есть на дурака. Показывают, как на самом деле все было. Что на самом деле происходит. Но мы всегда ждали официальных разъяснений. Знали, чему стоит верить. Как ни крути, есть подлинное и фальшивое. Искушение. В такой непростой ситуации важно иметь в себе фундамент. Стержень. Многое, конечно, было в новинку. Потому что не было какого-то источника. То есть по телевизору все хорошо и понятно объяснили, но уточнить какие-то детали было не у кого. Это сейчас мы во всем разобрались. Теперь все понятно. Сомнений не осталось. Им просто требовалось время наладить каналы информации. Теперь, так сказать, не сломить. Я как считаю, кто делает, тот верно делает. Кто идет, тот правильно, что идет. Не все тогда это понимали. Кто-то говорил, что, наоборот, надо стоять на месте. Кто-то и стоял на месте. Но в конце концов смирились. Правила есть правила. Ничего не попишешь. Правила надо соблюдать. Иначе все просто развалится. Будет не цивилизация, а непонятно что.
Пустое квадратное помещение. Мужчина со слегка растрепанными волосами. На дальней стене под потолком электронное табло. Ракурс сверху, из угла. Изображение низкого качества, монохромное, без звука, бледные полоски, как с камеры наблюдения. Неподвижно стоит, смотрит перед собой. Гаснет свет. Включается свет. Деревянный ящик кубической формы, в левом углу. Надпись на табло, перенести. Читает, подходит к ящику, поднимает, по движениям заметно, что ящик тяжелый. Переносит в противоположный угол. Табло гаснет. Гаснет свет. Включается свет. Восемь деревянных ящиков, одинаковых, кубической формы. Надпись на табло, перенести. Читает, подходит к ящикам, поднимает, переносит в противоположный угол, ставит. Движения слегка замедленны, заметно, что становится тяжелее. Смотрит на табло, надпись не исчезает. Смотрит на перенесенные ящики, поставленные в беспорядке, переставляет их, в две стопки по четыре, первый ящик ставит сверху. Табло гаснет. Гаснет свет. Включается свет. Ровно половина комнаты заставлена ящиками, одинаковыми, кубической формы. Надпись на табло, перенести. С каждым перенесенным ящиком движения замедляются, тяжело дышит, останавливается, продолжает, ставит ящики ровными стопками, вдоль противоположной стены, один за другим. Когда все ящики перенесены, оказывается на той стороне квадратного помещения, где прежде стояли ящики. Табло гаснет. Гаснет свет. Включается свет. Все помещение заставлено ящиками, кроме квадрата, на котором стоит мужчина. Надпись на табло, перенести. Читает, стоит неподвижно, осматривает стопки ящиков. Надпись никогда не гаснет.
Сидишь.
Устал.
Содержит системные яды, канцерогенные и мутагенные вещества.
Молчит.
Знаешь, откуда взялся этот стул. Был такой Ханс Вегнер. Датский архитектор. Проектировщик мебели. Воспитал целое поколение модернистов. Плечник, например. Предлагал искать основания архитектуры не в мертвой забронзовевшей истории искусств, а в самой жизни. То есть как бы жизнь сама по себе отражает потребности человека.
Отто.
Что.
Вагнер. Отто Вагнер.
А. Нет. Я про Ханса. Вегнера. К Плечнику не имеет отношения. Тоже модернист. Тоже функциональность. Так вот, он вдохновлялся животными, скелетами. Он так напридумывал штук пятьсот разных стульев. Стул-павлин. Стул-бык. А этот с вилочковой костью. Знаешь, у птиц. Такую еще разламывают, когда загадывают желание. Вот это легендарный стул, а ты на нем сидишь.
Неудобный.
Перевернул с ног на голову историю мебелестроения.
Ты думал, что дальше.
Он думал.
Нет. Не знаю. Чего тут думать.
Мне всегда было важно понимать, что будет дальше. Я привык каким-то образом планировать все, что со мной произойдет. А после этого перестал. Стихийно. Поначалу как будто потерял сцепление с землей. Говорят, выбили из-под ног почву. Никогда не понимал выражения. Как Бенджи Компсон. Коровы побежали вверх. Вот у меня коровы побежали вверх в какой-то момент.
Он был с ментальными проблемами.
Мы все теперь с ними.
Потом такие стулья стали тиражировать. Как, впрочем, и другие изобретения Вегнера. Произведение искусства стало обыденным предметом. Как кастрюля. Или греческая амфора. Еще вот был стул Василий
Сидите в темноте.
Спит.
Не знаю. Не выходит.
Молчат.
Мне сегодня звонили. Не стал подходить.
Ты когда-нибудь разговаривал во сне.
Откуда я знаю. Мне такого про меня не рассказывали. Может, и разговаривал.
Может быть, у тебя какой-то секрет. Ты его всеми силами скрываешь. А потом во сне проговорился.
Я вот думаю, можно ли будет когда-нибудь выйти наружу.
Он не знает, что на это ответить.
Не знаю, что на это ответить.
Не думаю.
Давно уже не выходит.
Пару недель.
Так нельзя.
Почему. Можно.
Это вредно.
Спать.
Находится в запертом помещении. Без воздуха.
Тогда это касается всех.
Его в первую очередь.
Полезного в нашем образе жизни маловато.
Вредного не то чтобы много.
Мы проводим время в закрытом помещении.
Мы открываем окна.
Это ничего не меняет.
Меняет. Свежий воздух.
Не надышишься.
А он нет.
Ничего не меняет.
Пару недель, много.
Не знаю. Может, много.
Когда, по-твоему, пора будет паниковать.
По-моему, никогда.
И ничего не делать.
И ничего не делать.
И соблюдать спокойствие.
Спокойствие и относиться с пониманием.
Потому что безопасность превыше всего.
Потому что не стоит паниковать раньше времени.
Как мы узнаем, когда придет время.
Думаю никак.
Тогда сейчас не раньше времени.
Сейчас раньше.
Откуда ты знаешь.
Не знаю.
Человечество испокон веков демонстрировало чрезвычайную изобретательность. Погребение осуществлялось преданием останков земле, огню, воде, иногда тело умершего подвешивалось в воздухе. Один шотландец, обеспокоенный экологией, изготовил специальную герметичную камеру, в которую вместе с телом заливался гидроксид калия, где бывший человек разлагался менее чем за три часа. Шведы предлагали погружать останки в жидкий азот, замораживать, крошить, предварительно удалив влагу методом холодного испарения, после дезинфекции человекопыль помещалась в кукурузный крахмал, затем в землю, становилась полезным органическим удобрением. Поговаривают, все началось с неандертальцев, намеренно закапывавших трупы в землю вместе с каменными инструментами и костями животных. У самого древнего погребенного человека в руке обнаружили челюсть кабана. Калмыки просто выбрасывали тела покойников в степи, где побезлюднее. Скормить птицам значило следовать последнему обряду благотворительности. Так или иначе, мертвому телу традиционно уделялось куда более пристальное внимание, нежели живому. Утратив признаки жизни, человек становится предметом непреложной сакральности, обретает доселе отсутствовавший смысл. Отныне к нему относятся с уважением, пониманием, несмотря на то что именно в таком состоянии он обращен в опустошенную биомассу, сродни любому другому средоточию молекул. С этого момента человеческое тело способно исключительно разрушаться, срастаясь с почвой либо будучи переваренным желудочными соками других по-прежнему живых существ. Существование человека лишено всякого смысла, разрушение человека сакрализуется. Бедное, голое, двуногое. Беспомощная материя. Таких было много. В мертвом трудно распознать то, что было до. Мышцы расслаблены, лицо вытянуто, кожа бледнеет, на лице отсутствует выражение. Чучело. Неизбежно возникает ощущение, что нечто живое было устранено. Примерно таким образом возникает мифологема духа и прочего, сопутствующего. В противном случае процесс разложения неизбежно навевает страх. Таких было много. И все только и говорили, как быть с погребением. Телевизор рассказывал, что есть некоторые способы наиболее удовлетворительного и обусловленного правилами избавления от останков. Рекомендуемые способы прописывались и утверждались в указах, приказах, регламентирующих и разъясняющих документах. Предоставлялись услуги, сочетавшие в себе уважение к останкам умершего, согласно ценностям конкретной территории, с прагматичностью. Статистика росла, требуя еще более скрупулезной прагматичности. За это время правила погребения были выучены наизусть. Так или иначе, утилизацию следовало согласовать. Необходимо направить соответствующий запрос по соответствующей форме в соответствующую инстанцию. После этого за телом придут. Утилизировать самостоятельно не рекомендуется. Рекомендации были разработаны соответствующим экспертным комитетом, сочетающим в себе представителей различных институций, обладающих различными компетенциями. Такой комплексный подход позволяет наиболее эффективно подойти к решению проблемы. Благодаря комплексному подходу и принимая во внимание социальную важность реализуемых процессов, а также несомненную ценность накопленного человечеством опыта, возможно осуществить поставленные задачи, сберечь цивилизацию в сохранности и оградить ее от разрушения. Нигде, кроме как здесь, необходимых компетенций нет. Телевизор неоднократно объяснял необходимость следования правилам. Телевизор всегда давал необходимую информацию. Телевизор отвечал на вопросы. Телевизор объяснял непонятное. Телевизор помогал нам разобраться.
Понимаешь, жизнь держится на последовательном смирении с утратой, в такой парадигме система обретения и приобретения утрачивает всякий смысл, хотя именно эти непреодолимые процессы лежат в основе человеческого существования, обреченный бесконечно обретать, человек не может спрятаться от собственной потребности обустраивать неуютное, даже отчасти враждебное пространство, в котором вынужден обитать, всевозможной утешающей атрибутикой, впоследствии под гнетом разрушительных обстоятельств почти все накопленное будет утрачено, процесс этот сугубо и преимущественно хаотичный с точки зрения очередности, но пугающе последовательный с точки зрения, так сказать, всеобщей динамики, проще говоря, заведомо неизвестно, каким образом будет пропадать накопленное, несомненно обладающее некоторой ценностью, но доподлинно известно, что пропадать оно будет стабильно и неизбежно, обрастая людьми и вещами, человеческое существо, разумеется, не представляет своего бытования без приобретенного, но непременно в конечном итоге останется безо всего, дело даже не в смерти, понимаешь, тут скорее страшно осознавать, что ничего из связанного с тобой или принадлежащего тебе, ни мебель, ни одежда, ни место пребывания, ни родственники, ни вот этот твой свитер, ни даже волосы, прическа, не останутся с вами до конца, то есть ты умрешь, я умру, но прежде мы станем ободранными деревьями, с которых поосыпалась не только листва, но и некоторые ветки, и поэтому мы точно так же последовательно смиряемся, в какой-то определенный момент, с исчезновением того, без чего не представляли своего существования, смиряемся и живем дальше, без ничего.
Ему снится комната. В комнате летают одинаковые голуби. Косой воронкой. На полу сидит женщина в синем махровом халате, собирает в ладони пыль. Она засовывает пальцами пыль в рот, задумчиво жует, небольшие клоки пыли вываливаются у нее изо рта, смоченные слюной, на халат, на колени. Когда голуби внезапно, как по хлопку, падают замертво, она ничуть не удивлена. Женщина сидит неподвижно и любуется невероятным явлением, разглядывает пятна на полу. Она запрокидывает голову, вертит ею из стороны в сторону, опускает взгляд, смотрит на пол, на маленькие сгустки перьев. В комнату входит маленькая девочка, волосы завязаны в одинаковые хвосты, садится за стол, принимается раскрашивать нарисованную на бумаге птицу. Ее нижняя челюсть падает на стол, с глухим шлепком, на картинку стекает слюна. Женщина пристально смотрит на девочку, долго, девочка ее не замечает. Женщина медлительно поднимается на ноги, медлительно подходит к распахнутому окну. Долго смотрит на порхающий снег.
Тогда Вегнер впервые воочию увидел человеческий скелет. Округлую конусообразную двенадцатиреберную клеть, внутри которой прежде покоилась грудная полость. Анатомически безупречную сквозную емкость. В таком лишенном наполнения виде скрепленные между собой ветви замечательно подходят для мебели, прежде всего для стула или кресла. Опускаясь в имитацию человеческого тела, человеческое тело должно чувствовать небывалый комфорт, поскольку именно таким с точки зрения исконной геометрии оно появилось на свет. То есть не имитация, а эволюционно обусловленный процесс. Совершенно логична адаптация изделия, которая почему-то прежде не приходила в голову. Вегнер провел пальцами по шершаво-костяной поверхности. Фактура безупречна сама по себе, не требует никаких дополнительных манипуляций. Никогда он не осознавал, что самой подходящей животной формой для мебельного изделия может стать нутро самого человека. Если рассечь грудину и разогнуть округлые зубцы, распределить их по сторонам в разной степени размаха, симметрично от позвоночника, полученному креслу по удобству не будет аналогов. К тому же где-то там зашифрована эстетика. И бесспорная прагматичность. Что может быть прагматичнее, чем размещение человека внутри человека. Некое подобие колыбели, утробы, перемещения обратно, туда же, где возник из эмбриона, в позе младенца, больше прочих располагающей к расслаблению мускулатуры.
Частный случай когнитивного искажения, предполагающий преувеличение вероятности частного случая, в том числе массовое, называют иллюзией частотности или феноменом Баадера–Майнхоф. Явление получило такое название в девяносто четвертом, когда в газете города Сент-Пол, штат Миннесота, вышла заметка одного из читателей, где рассказывалось, как его знакомый впервые услышал о леворадикальной группе Баадера–Майнхоф, а затем в тот же день услышал о ней повторно от других людей. За статьей последовала серия аналогичных историй. Описанный случай когнитивного искажения не имеет непосредственного отношения к деятелям организации Андреасу Баадеру и Ульрике Майнхоф, обнаруженным мертвыми в камерах штутгартской тюрьмы в семьдесят седьмом и семьдесят шестом соответственно, то есть более чем за восемнадцать лет до возникновения термина. В основе феномена лежит соединение селективного внимания и склонности к подтверждению своей точки зрения. Селективное внимание выявляет наиболее приоритетную информацию, отбрасывая ту ее часть, что на данный момент лишена приоритетности. Склонность к подтверждению своей точки зрения предполагает предпочтительное отношение к информации, совпадающей с точкой зрения, вне зависимости от истинности либо наличия подробной, даже исчерпывающей, аргументации. В обоих случаях информация интерпретируется предвзято и, следовательно, недостоверно фиксируется в памяти. Отличительная особенность феномена Баадера–Майнхоф в коллективном заблуждении о наличии упоминаний конкретной информации при объективном отсутствии интереса к ней со стороны большинства. То есть информация воспринимается специфически исключительно в случае нахождения внутри иллюзии, а именно под непосредственным воздействием феномена.
Мне кажется, что так все и было. Но никаких доказательств не сохранилось. Много, о чем точно так же не сохранилось никаких доказательств. Мне подобные ситуации напоминают немые фильмы. То есть буквально немые, без тапера. Бежит по улице перепуганный Китон. В этом роде. Точно так же и этот. Стоит и что-то понимает. И потом титр. Тогда он задумался и понял. Какой-то такой титр. И зритель тоже все в этот момент удивительным образом, ну или интуитивно, понимает. Как будто это он сам там стоит, задумался и понял.
Мы все там застряли, стоим, задумываемся и понимаем.
Только ничего не получается.
У него тоже не получилось.
Но получилось нечто другое.
Ты не мог бы окно на кухне закрывать. А то двери хлопают. Сквозняк.
А ты не пробовал ему постучать. Что-то давно не было никаких вестей.
Он спит.
Откуда ты знаешь.
Ну а что он, по-твоему, там еще делает.
Не знаю.
Скорее всего, спит.
Скорее всего.
Просто не хочет ни с кем разговаривать. Хочет побыть один. Тем более никакого смысла в его пробуждении все равно нет.
В нашем тоже.
Меня всегда занимала эта штуковина.
У чилийцев это предмет культа. Они такими вызывали дождь.
