Он плеснул ей в лицо из бутылки, Элька зашевелилась, отползла в сторону настолько, насколько позволила цепь.
– Не сегодня. И не завтра. – Вот теперь он ответил на её вопрос. Не сегодня и не завтра. Значит, два дня у неё точно есть. Целых два дня жизни, это много или мало? Пока остаётся надежда, скорее много. За два дня произойти может всё, что угодно.
И снова Элька задумалась о выборе. Нет уж, лучше жить. Пусть так, на цепи, но жить и надеяться на освобождение, чем сдаться и покориться судьбе. Её ищут. Не могут не искать, и чем больше дней у неё будет, тем выше вероятность того, что найдут.
– Я поесть тебе принёс и попить, – сообщил мучитель, и только теперь в ноздри голодной девочки ударил запах курицы гриль. – Кладу на пол, сама найдёшь.
О том, что он уходит, Элька догадалась разве что по отступающему страху, но с места не двинулась, хоть и терзал беспощадно голод, а острый запах, источаемый курицей, сводил с ума. Это ж праздник какой-то! Элька еле дождалась, когда хлопнет наверху дверь, бросилась к пакету, мигом разорвала его, извлекла половину куриной тушки, завёрнутую в лаваш, с жадностью принялась за куриное мясо. Но слопав куриную ногу и пол-листа лаваша, остановилась, подумав, завернула курицу обратно в фольгу. Кирпичная кладка стены в одном месте была разрушена, девочка положила курицу на кирпичи, подняла с пола бутылку с водой. Воду тоже требовалось экономить. Набрав в рот воды, Эля закрутила крышку и, убрав бутылку туда же, куда и курицу, села на пол и снова принялась за кольцо в полу.
Может быть, ей только кажется, но кольцо потихоньку начало поддаваться, металлический штырь уже не так плотно сидел в бетонном полу, как раньше.
Сильно болела голова, противно подташнивало, наверняка сотрясение, но Элька старалась не обращать внимания, задачу – выжить любой ценой – она намеревалась выполнить в ближайшие дни, она не сдастся, она боец.
Воевать одной, ох как сложно, даже за собственную жизнь бороться порой не хочется, и часы изнуряющей тяжёлой работы непременно сменяются апатией. Сколько раз девочка падала без сил – не сосчитать, и почти каждый раз рядом с ней оказывалась кошка. Маленькая, очень худая, короткошёрстная – это всё, что могла сказать Элька о своей подружке. Долгими часами они лежали вместе на холодном полу, и кошка не дичилась, лезла к девочке ласкаться, мурчала без конца, словно поддерживая, щекотала лицо усами, иногда, будто стесняясь своего порыва, коротко проходилась по щеке девочки шершавым языком.
Элька делила с ней жалкие крохи еды, наливала воды в горстку, пытаясь напоить, и кошка её заботу принимала с благодарностью, никуда не убегала, всё сидела с девочкой в сыром подвале – царстве кромешной тьмы, поддерживала своим присутствием.
День прошёл, ещё день, и ещё… Каждый день приходил он. Приносил еду, воду, но прежде чем отдать, непременно пугал Элю до обморочного состояния. Он много говорил о смерти, о том, какая она величественная и могущественная, никого из своих объятий не выпускает, а его миссия служить проводником между мирами, провожать людей до самого смертного порога. Эля ловила каждое слово и мысленно содрогалась от непередаваемого ужаса.
Да его в психушке надо держать под пудовым замком! Он же псих! Нормальный человек разве может говорить о таких вещах? О смерти как о высшем благе, как о милости создателя! У Эли в голове не укладывались его слова, казались плодом воображения больной фантазии. А самым страшным казалось, что он искренне верит в великую цель своей миссии. Чем можно остановить фанатика? Правильно, кусочком свинца, например, но до тех пор, пока это не случится, он будет убивать.
Прошла неделя. Элька совсем обессилела, но надежду на спасение не теряла, уже скорее механически, чем осознанно раскачивала в полу штырь. К слову сказать, он почти поддался. Почти… Но хватит ли у девочки сил довести начатое до конца, и есть ли у неё время. Иногда в голову приходили странные мысли. А что если правда, взять и уйти? Прекратить бессмысленное сопротивление судьбе, просто сказать своему мучителю, как она устала от всего. Вот он обрадуется!
Но нет. Умирать не хотелось. И всё чаще Элька вспоминала дом. Часами могла лежать на листе картона, что с барского плеча пожертвовал маньяк, а в том, что попала в руки маньяку, девочка уже не сомневалась, поглаживала кошку и представляла, закрыв глаза, как плещется в ванной, а Ксанка сердится за дверью, стучит, ругается. Или кухня… Их маленькая уютная кухня, где толкались они втроём, хихикая и пикируясь лепили пельмени. И так хорошо было им в этом маленьком мирке, их мирке.
Что там дома без неё? Мама, наверное, совсем спилась с горя, Ксанке в одиночку её не удержать. А сама Ксанка как без неё, младшей сестрёнки – вечной соперницы, лучшей подружки…
Нет. По собственной воле из жизни она не уйдёт, до последнего биться будет, пытаясь вытащить из пола штырь. А выбьет… что дальше? Есть ли из подвала выход? Та дверь, через которую приходит к ней мучитель не в счёт, она наверняка закрыта надёжно. Но ведь кошка как-то попадает в подвал, значит, есть что-то, пусть не выход, но хоть слуховое оконце. Добравшись до него, девочка сможет позвать на помощь.
А штырь в полу уже ходуном ходил из стороны в сторону, но выдернуть его пока никак не получалось.
8
Валерка Вихорский сидел на детских качелях и, кутаясь в ветровку с капюшоном, курил, зажав сигарету большим и указательным пальцами. Под ногами на земле стояла начатая бутылка пива, мальчишка время от времени прикладывался к ней, делал маленький глоток, морщился и ставил её обратно на землю. Паршивое пиво. К тому же ещё и тёплое. Гадость в квадрате. Но другого нет, и достать негде, приходится пить то, что удалось умыкнуть у отца.
Отец накануне вернулся домой с зоны и первым делом побил Валеркину тётку, хмурую и неулыбчивую, но чего уж тут, вырастившую Валерку. Последние пять лет она была при нём неотлучно – прибиралась, готовила, лечила, когда болел, но не более того. Была она немногословной, скупой на ласку, и будто не было при ней малолетнего племянника – шалопая, жила какой-то своей, непонятной Валерке жизнью. Никуда не ходила, только на работу, ни с кем не общалась, могла часами сидеть в кресле перед сломанным телевизором и смотреть на пустой экран. Валерку она никогда ни за что не ругала, ей было всё равно, ночует ли дома подросток двенадцати лет, посещает ли он школу, в каком виде он приходит вечером, она без слов и порицаний забирала его грязную, а порой и порванную одежду, стирала, штопала, а он, знай себе, пользовался свободой. Да так пользовался, что жители соседних домов десятой дорогой обойти его старались, да взгляд отводили, коль уж довелось столкнуться. Грозен он был, мстительностью отличался и яростью неукротимой, соседи связываться боялись. Один осмелился, замечание сделал. Вежливо так, спокойно, мальчик промолчал, только глянул хищным зверёнышем, а ночью все четыре колеса новенькой, блестящей иномарки соседа проколол.
Или на днях мамаша, гуляющая на детской площадке с малышом, покосилась неодобрительно в сторону угрюмого мальчика, развалившегося с банкой коктейля на скамейке, не сумела презрения и негодования скрыть, а он запомнил, обыскал подъезды ближайших домов, нашёл в общем коридоре коляску этого малыша, поднялся повыше, на семнадцатый этаж дома, вышел на балкон и отправил транспортное средство в полёт. Что уж о ровесниках говорить, самые отчаянные глаза опускали и с дороги сворачивали.
А тут, как отец на тётку налетел, оробел вдруг лихой Валерка, забился в угол, смотрел полными ужаса глазами, и губы мелко тряслись. И понимал, что заступиться надо, люто в тот момент возненавидел парень отца, но не мог заставить одеревеневшее, чужое тело двигаться. Так и смотрел, а потом, когда тётке вырваться удалось, совсем уж постыдно выскочил из комнаты, зацепился за дверной косяк, упал, растянувшись на полу, подскочил и опрометью бросился за дверь.
В подъезде, миновав один лестничный пролёт, мальчишка остановился. Сердце колотилось барабанной дробью, из груди рвались всхлипы, а злость, больше на собственную трусость, чем на буйство отца, заставляла вновь и вновь бить кулаком в стену и рычать, рычать раненым зверем.
Тётка вышла через полчаса. С вещами. Валерка скатился по лестнице, встал перед ней, опустив голову, глянул исподлобья виновато, вздохнул, не умея извиняться.
– Не надо, Валер, – сухо и без каких-либо эмоций, проговорила тётка. – Не нужно, не извиняйся. Ты по большому счёту, совсем мальчишка ещё…
– Тётя… Я это… я не хотел, не смог просто…
– Я ухожу, – властным жестом остановила неловкий поток его слов она. – Совсем ухожу. Натерпелась я и от отца твоего, и от тебя тоже. Спокойно хочу свой век на земле дожить.
– А как же я? – шепнул мальчишка.
– Ты? Да как и раньше. – Она равнодушно пожала плечами, скользнула по тщедушной мальчишеской фигурке ничего не выражающим взглядом. – Пей, воруй, дерись, что с тобой станется? Только меня, племянничек, в дела свои бандитские не впутывай.
Он съёжился, втянул голову в плечи, словно от удара защищаясь, а тётя даже лифта ждать не стала, не желая ни минуты оставаться с ним рядом. Она даже не обернулась, а Валерка, онемевший от осознания собственной беспомощности и никчёмности, так и остался стоять, лишь потом, когда хлопнула где-то внизу подъездная дверь, рухнул на ступеньки и заревел. По-детски, размазывая слёзы по лицу.
Отец лютовал. Он перевернул крошечную Валеркину комнату в поисках заначки, почему-то был уверен, что таковая у сына имеется, и оказался прав. Денег в старой готовальне нашлось приличное количество, Валерка вот уже три года копил на мопед, подворовывал, конечно, не без этого, а как иначе? На тётку рассчитывать он не мог, да и не подошёл бы он к ней, считающей копейки, за деньгами на новые кроссовки, например, сам покупал, являясь довольно ловким щипачом. И вот заначки не стало. Валерке даже на пиво приличное не хватало, рискуя попасться, он стащил бутылку у отца и теперь сидел во дворе, отхлёбывал мерзкое пойло. Чтобы не было так уж противно, тут же затягивался сигаретой.
По дорожке, с опаской поглядывая на Валерку, пробежали две девчонки, свернули за угол дома, ветер донёс до парня приглушённый расстоянием смех. Он скрипнул зубами. Вот ведь, весело им, а у кого-то жизнь под откос огненным колесом… Валерка знал обеих. Одна из девочек – дочка единственного, неравнодушного к Валеркиной жизни человека – школьного физрука из семнадцатой гимназии. Живут они по соседству, девчонка учится в четырнадцатой школе, как, впрочем, и он, Валерка. В параллельном классе. Как её отец возился с трудным пацаном в своё время: в походы за собой таскал, в лагерь, в секцию определил…
Да только не нужна Валерке чужая забота, он одиночка – ни родителей, ни друзей, жизнь не жизнь. Вот и отвечал он на дружеское участие злобой лютой, всё казалось, жалеют его. А не потерпит Валерка жалости, не нужна она ему, ибо унижает только, заставляет становиться слабым и чувствовать себя беззащитным. Он не такой. Он зверь лесной, неприрученный, ему никто не поможет, только на себя надеяться нужно, а для этого зубы и когти нужны. А жалость… Она лишь в благополучии хороша, в беде же – бомба с часовым механизмом.
Взять, к примеру, бездомного щенка… ну жалеют его люди, останавливаются, заговаривают ласково, кто-то, преодолев брезгливость, даже за ушами чешет, все кичатся и раздуваются от собственного благородства, а хоть кто-нибудь подумал, каково от него щенку? Погладили, поманили, надежду дали, он всем своим собачьим сердчишком навстречу потянулся, а человек поднялся, вытер ладонь о платок или одежду и пошёл по своим важным делам. В лучшем случае обернулся. И думать забыл о несчастном пёсьем детёныше, чьи надежды так коварно обманул.
А Валерка не такой. Он зверь лесной, ему чужая жалость до лампочки, вот только отчего же так тоскливо на душе?
Он поднял с земли бутылку, сделал глоток и откинул её, опустевшую, в сторону. Угодил в песочницу. Да ну и что? Всё равно двор пустой, никто не заметит даже. Все мамашки чад своих на другую площадку увели, стоило Валерке из подъезда выйти.
По бортику песочницы царственной походкой продефилировал огромный чёрный котяра с рассечённым надвое ухом, сел на углу, уставился на Валерку немигающим жёлтым взглядом.
– Брысь! – рыкнул на него Валерка. Кот лениво потянулся, дёрнул хвостом, высказывая хамоватому подростку своё «фи», и мягко прыгнул куда-то в кусты. Задрав голову, Валерка посмотрел на собственные окна. Как они с отцом жить станут? Не ужиться им на одной территории, недели не пройдёт, трагедия случится – оба взрывные и нетерпимые. Кто победит в семейном противостоянии? Ясное дело, не Валерка. А идти ему больше некуда. Был дом, была своя комната, теперь ничего не осталось, даже мелочи в карманах.
Сменился день мягкими сумерками, двор совсем опустел, а мальчишка всё сидел и сидел на детских качелях. Они тихонько поскрипывали, но не раздражали, убаюкивали скорее, нашёптывали колыбельную. Вот вплёлся в монотонный звук чужой посторонний голос, и Валерка, с трудом разлепив глаза, медленно поднял голову.
– Здравствуй, Валера… – слова лились свечным воском, медленно плавились, растворяясь в весенних сумерках. – Хочешь? – в руки мальчишке легла баночка алкогольного коктейля.
– Я тебя знаю, – вяло пробормотал он, но от предложенного напитка не отказался, подцепил колечко, потянул, с жадностью припал к банке.
– Идём, – мягко предложил собеседник, с сочувствующей улыбкой заглянул в глаза. – Я могу предложить тебе приют.
Валера и хотел бы противиться, закричать, что не нуждается ни в жалости, ни в помощи, послать собеседника в грубой форме куда подальше, да не смог, поднялся с качелей, переступил с ноги на ногу, будто сомневаясь, а ноги сами понесли его вслед за спутником. Он шёл по двору и отчётливо осознавал, что никогда больше сюда не вернётся.
9
Лиза нервничала. Кирилл заметил её состояние ещё вечером, но сначала значения не придал, ну в самом деле, мало ли из-за чего человеку неспокойно бывает, только наблюдал настороженно, ни на миг из виду старался не упускать. И всё-таки не углядел. Отвлёкся на Марка. Тот готовился к поступлению в российскую школу и попросил помочь с алгеброй, а когда Кир вышел из комнаты брата через сорок минут, обнаружил, что входная дверь открыта нараспашку, в маленькой прихожей мечется серым колобком пушистый щенок, а в гостиной на детском коврике Макс сам себя развлекает, наблюдая за Дюком. Сердце зашлось в дурном предчувствии, как-то сразу Кирилл понял, что Лизы дома нет. Ведь знал же, чувствовал, нельзя её сегодня без присмотра оставлять, так нет, отвлёкся. А она будто того и ждала. Нет, конечно нет, не ждала, она и сама не рада тому, что происходит с ней. Был бы способ отказаться от дара, отказалась бы, не задумываясь. Ни к чему он, одни проблемы от него.
Вот где теперь искать Лизку?
Кирилл взял на руки сынишку. Тот обрадовался, заулыбался искренней беззубой улыбкой, ухватился ручонкой за ворот отцовой футболки.
– Ну нет, Макс, не могу я с тобой остаться, – с сожалением улыбнулся Кирилл. – Пойду мамку твою искать, а ты с сестрой побудешь, договорились?
В этот раз по улицам Кирилл ходить не стал, сразу направился к выходу из посёлка, и снова вышел навстречу охранник Олег.
– Что у вас происходит? – нахмурился он, обменявшись с Кириллом рукопожатием. – Куда Лиза уходит? Почему в таком состоянии? Кирилл, у вас дома всё в порядке?
– В каком состоянии? – вопросом на вопрос ответил Кир. – Куда она пошла? Олег?! Снова в лес? Ну не молчи же!
Олег замялся. Стоит ли говорить? Может, Лиза просто хочет побыть в одиночестве и рыдает где-нибудь под сосной, спрятавшись от всего мира, а в первую очередь от мужа, ведь недаром бежала как угорелая, даже на окрик не отреагировала, будто не слышала. Выходит, не всё ладно в этой, идеальной на первый взгляд, семье. Так чью сторону принять? Вопрос.
Кирилл схватил его за плечи, встряхнул так, что голова мотнулась, и показался вдруг таким опасным, что по позвоночнику Олега холодок пробежал. Показалось, что мелькнуло в серых глазах что-то звериное.
– Олег! Ей опасность угрожает! Ты же видел, что не в себе она!
– Видел! – разозлился Олег. – А кто довёл её до такого состояния? Не ты ли?!
– Не я! – тоже сорвался на крик Кирилл. – Потом. Потом я всё тебе расскажу, но сейчас скажи мне, куда она пошла.
– Вдоль реки, – сдался Олег. – Не пошла, нет. Она бежала. – Но договаривал он в пустоту, Кирилл, петляя между деревьями, уже мчался к реке.
Искать долго не пришлось, Лиза уже шла навстречу. Медленно шла, ничего не видя перед собой, даром что глаза распахнуты, а в них… В них ужас, боль, что-то такое, от чего спрятаться хотелось, и как разглядел-то всё в темноте… Скорее почувствовал, чем разглядел.
Кирилл не стал тормошить жену, приводить в чувство. Дома, всё дома. Обнял за плечи, повёл по тропинке. Лиза, ссутулившись под его рукой, покорно шла рядом, всё так же, невидящим взглядом глядя куда-то за пределы здешнего мира. Что она видела перед собой? Кирилл попытался настроиться на её волну, понять, где блуждает, да не вышло ничего, его обретённые способности оказались слишком ничтожными, будто приоткрылось знание, показалось едва-едва и исчезло. Так ничего и не понял Кир.
Помнится, видел он в пещере призрак ведьмы, да и не только в пещере, потом ещё, в доме Глеба. Помнится, даже говорила она что-то о том, что Кир не совсем обычным стал, побывав за гранью, получил некие способности, но вот сам в себе Кирилл никаких изменений не ощущал. Разве что на место преступления вывел девчонок без труда. Будто знал, куда шёл. А нечёткий силуэт на месте преступления наверняка привиделся, с богатым воображением шутки плохи, оно порой странные пассы выдаёт.
Как бы Кириллу хотелось избавить Лизу от этого кошмара, взять его на себя. Оградить, защитить, но от кого защищать в данной ситуации? Вроде как не от кого, но происходит же что-то необъяснимое, происходит же!
С первой Лизиной «прогулки» по ночному лесу ровно неделя прошла. Неделя, как судьба их в новое дело втягивать начала, да только пока ни «тпру», ни «ну», так и не поняли они, что на этот раз делать нужно.
Вот дошли до посёлка. Лиза споткнулась о корень, Кирилл подхватил её на руки, кивнул Олегу, поблагодарив за то, что открыл калитку, будто оправдываясь в чём-то, пожал плечами. Что он может объяснить ему, когда сам ровным счётом ничего не понимает? Он даже о Лизиных способностях знает далеко не всё, а, впрочем, и сама Лиза о них толком не знает. Вот она расплата за их семейное счастье, за их ладный мир и идеальную семью – вот эти истории, одна другой страшнее, а ведь не откреститься от них, хочешь не хочешь, а расхлёбывать приходится. Оказывается, счастье им авансом дано было, а счёт судьба всё выставляет и выставляет. Ох и внушительный накопился счёт!
Или нет, скорее не авансом, в кредит. И если они однажды откажутся вносить платёж, счастье будет изъято? Что ж получается, так и придётся им раз за разом его такой ценой покупать? Страшно. А без счастья никак, оно как наркотик, привыкание вызывает с первой же дозы.
Лиза обняла холодными руками, носом в шею уткнулась, но чувствовал Кирилл, неосознанно она льнёт к нему, механически, просто жмётся к живому теплу, будто защиты ищет.
В этот раз Лиза долго в себя не приходила, смотрела в одну точку потухшим взглядом, и глаза её напоминали чёрное небо осенней ночи. Кирилл чего только не предпринял, чтобы вернуть жену из астрала на землю обетованную: и контрастный душ устроил, и к зеркалу вплотную ставил, и по щекам хлопал. Без толку. Реакция отсутствовала. Он на руках донёс Лизу из душевой в комнату, посадил на кровать, она так и осталась сидеть, глядя в стену. Ни одного лишнего движения не сделала, сидела, смиренно сложив на коленях руки, с напряжённой прямой спиной.
Как же испугался Кирилл! Когда по лесу ночному бродил, искал её, так напуган не был, а тут… вроде дома Лиза, в безопасности, а будто далеко где-то, и как вытащить её оттуда, Кирилл не знал.
Решение пришло неожиданно. И не решение даже, так, мысль шальная проскочила, но тут уж все средства хороши, попробовать стоит. Оставив Лизу в комнате, Кир заглянул к Полине.
– Поль, как дела у вас? – устало спросил он.
– Всё нормально, пап. Маму нашёл? – Спрашивала требовательно. Возникло подозрение, что на отрицательный ответ дочь просто пошлёт его обратно, и домой не пустит, пока не найдёт.
– Да… – Кирилл поморщился, властный тон дочери показался слегка неуместным. – Но она… с ней не всё хорошо… – и тут его взгляд упал на сынишку, мирно спящего в кровати сестры. Кирилл подошёл, откинул одеяло, намереваясь забрать сына.
– Пап, ну зачем? – воспротивилась Полина. – Он так спит хорошо.
– Вижу, Поль, но с маминым состоянием сейчас разве что тяжёлой артиллерии справиться по силам. Придётся будить.
– Па… можно я с тобой? – Полина доверчиво прильнула к нему, подхватила на лету упавшую пустышку Максимки, хотела вернуть, да передумала, положила на тумбочку. Она как-то без слов поняла, что сейчас только мешаться будет. Нельзя ей в родительскую комнату, нельзя видеть маму такой… В прошлый раз подглядела, так до утра заснуть от ужаса не могла, мысль, что однажды может потерять её, буравчиком засела в мозгу и сверлила, не давая покоя. От детского рёва удерживал её только братишка, посапывающий рядом.
Сейчас, судя по растерянному виду отца, ситуация куда как хуже. Не стал бы он прибегать к помощи материнского инстинкта, если бы сам управиться мог.
Следом за отцом Полина выскользнула из комнаты, спустилась со своей мансарды на второй этаж, села на пол возле двери родительской спальни и, подтянув колени к груди, прислушалась.
Дверь была закрыта неплотно, до слуха девочки доносился каждый шорох.
– Лиз… Лизонька, – тихонько позвал Кирилл. – Ну что с тобой, родная?
Ни звука не донеслось в ответ. Скрипнула детская кроватка, когда Кирилл положил в неё сынишку. Малыш не проснулся, закряхтел во сне, улыбнулся открытой улыбкой. Может, и не придётся будить? Может, сами справятся?
Кирилл подсел к Лизе обнял её, крепко прижал к себе, коснулся губами губ. Не дрогнули её губы в ответ, остались холодными как лёд и безжизненными. Вроде и отогревал Кир жену в ванной, да и на улице не зима всё-таки, пусть и не жаркий, но всё же май, так почему же губы холодные? И руки… Он растирал её ладони, согревал дыханием, но понимал – этого мало, очень мало, видимо придётся будить Макса.
И тут раздался визг. Да такой отчаянный, что Кирилл едва на помощь не кинулся, лишь в последний момент догадался, что происходит. Полинка! Его сообразительная маленькая дочка помочь решила, да так рьяно за дело взялась, что наверняка всю улицу на ноги подняла! А Лиза вздрогнула, заморгала растерянно и, будто спросонья, принялась озираться.
– Кир, Полинка! – и сорвалась с места, намереваясь спасать. Он поймал её, стиснул в объятиях, пресекая сопротивление и, удерживая, закричал:
– Поля, всё! Хватит!
Визг прекратился, в комнату осторожно заглянула бледная и несчастная Полинка.
– Мам! – она всхлипнула и, упав в Лизины объятия, разразилась слезами.
– Девочка моя! – Лиза покрывала поцелуями мокрое от слёз детское личико, перебирала пальцами светлые пряди волос. – Что случилось? Ты так кричала… Тебе кошмар приснился?
Насупившись, Полина подняла мокрые глаза. Неужели не помнит ничего? Удивлённый взгляд с матери скользнул на отца, Кирилл подмигнул дочери и улыбнулся. У них получилось! Сработал материнский инстинкт, и Макса будить не пришлось. К слову сказать, он так и не проснулся. Вот уж воистину богатырский сон у пацана!
Когда успокоились обе, Кирилл подхватил Полину на руки, и она, странное дело, даже не подумала ворчать, предъявляя требования на свободное перемещение, доказывая, что уже большая. Она обвила шею отца руками, положила голову ему на плечо.
– Па… – шепнула девочка, опалив его щёку горячим дыханием, – С мамой теперь всё хорошо будет?
– Хотел бы я соврать тебе, дочь, но не стану этого делать. Не знаю я, что будет дальше, никто не знает… А ты скажи-ка мне, пигалица, как тебе в голову пришло визг поднять?
– Ты хотел Макса будить, а я… Он же такой тихий у нас, спокойный, так что же надо сделать с ним, чтобы плакать заставить? Жалко его стало, – сокрушенно вздохнула Поля. – Я подумала, что у меня тоже может получиться ничуть не хуже… хоть я и не родная маме.
– Это какая ты неродная? – нахмурился Кирилл. Они уже добрались до комнаты, Кир уложил дочь в кровать, накрыл одеялом. – Знаешь, Полинка, кровное родство… оно и не родство вовсе. Родство где-то на другом уровне формируется, и никак не зависит оно от схожести генов. Ты, дочь, как никто должна это понимать.
– Знаю, – довольно мурлыкнула Полинка. – Теперь наверняка знаю, ведь у меня получилось…
– Будто бы раньше не знала! Ладно, герой, отбой ещё никто не отменял, так что давай, на боковую.
10
В эту ночь Кирилл даже не пытался поспать. Почти до рассвета просидел возле Лизы, держал её за руку, перебирал шелковистые пряди волос. Лиза спала беспокойно, металась, вздрагивала во сне, всхлипывала горестно, и лишь под утро отпустили её кошмары, даже улыбка пару раз скользнула по губам. Кирилл осторожно высвободил затёкшую руку из-под Лизиной головы, тихонько поднялся с кровати, понаблюдал за женой, заглянул в кроватку к сынишке и, подхватив из шкафа футболку и спортивный костюм, покинул комнату.
В доме царила сонная тишина. Умиротворённая, вальяжная – она тихо ступала по дубовому полу, заглядывала в каждый уголок, легко касалась предметов. Вот дотянулась до кресла, тонким солнечным лучиком, пробившимся сквозь неплотно закрытые шторы, потрепала по голове спящего на кресле щенка, тот лениво приоткрыл один глаз, повозился и снова заснул, свесив с кресла заднюю лапу. Так не хотелось нарушать утреннюю благодать своими человеческими делами, но Кирилл, стараясь ступать как можно тише, прошёл на кухню, из-под крана налил воды в стакан, выпил, подавив тяжёлый вздох, посмотрел в окно.
Утро. Раннее, свежее весеннее утро, расцвеченное яркой ещё не запылённой зеленью и наполненное радостным птичьим многоголосьем.
Не хочется никуда идти, но надо. Нужно максимально оградить Лизу от кошмара, взять на себя часть того, чего Лизке не нужно знать вовсе. Кирилл решительно застегнул куртку спортивного костюма, обул кроссовки, подозвал Дюка. Тому совсем не хотелось на утреннюю прогулку, он бы повалялся ещё пару часиков, но раз хозяин зовёт, что ж, придётся составить ему компанию. Кир проверил уровень зарядки на сотовом и, пропустив вперёд щенка, вышел на улицу.
Из посёлка они вышли незамеченными.
– Что, ездовая собака, – обратился Кирилл к Дюку, – Говорят тебе бегать полезно? Ну давай, погнали…
Он бежал уверенно, будто по следу шёл, не задумываясь, не пытаясь искать следы. Какие следы? Их здесь в принципе быть не может, посёлок стоит за чертой города, окружённый с трёх сторон сосновым бором, перед посёлком – широкая река, ну а за рекой цивилизация – отличное место для жилья, всё рядом. И город, и природа. Школа рядом, ну как рядом, относительно, в двадцати минутах ходьбы. Но что такое двадцать минут? Ерунда! Лизка сколько лет в школу бегала и ничего. Хорошо здесь. Лучшего места для семейной жизни и не придумать.
Кирилл понял, что цель близка в тот момент, когда занервничал Дюк. Щенок остановился, завертелся на месте волчком, суетливо перебирая лапами, заскулил, заплакал тихонечко. Но хозяин не остановился, пришлось и ему плестись следом, подвизгивая, то и дело припадая на задние лапы. Вот мелькнула среди деревьев река, показалась узкая полоска пляжа. Им никто никогда не пользовался, купальщиков здесь не сыскать даже в невыносимую жару, почему так, Кириллу известно не было. Может, от города далеко, может ещё из каких соображений, но купаться горожане предпочитали в других местах.
Кир догадывался, что ему предстоит увидеть здесь, но на деле всё оказалось куда страшнее.
Дюк увидел первым. Сел на хвост, завыл, заголосил скорбным голосом, даже, кажется, зажмурился от страха, подоспевший Кирилл наклонился, потрепал его по голове, и сел рядом прямо на песок. Впору было присоединиться к Дюку, тоже завыть от безысходности. Как же полицейские работают? Какие нервы надо иметь, чтобы изо дня в день сталкиваться с подобным?!
Мальчик лежал, раскинув руки и ноги, и улыбался. На мёртвом лице с устремлёнными в небо застывшими глазами, улыбка смотрелась жутко и больше напоминала звериный оскал, а в целом… Казалось, что подросток просто заснул, настолько естественной и непринуждённой казалась его поза.
Кирилл долго не мог отвести взгляд от мёртвого лица мальчишки, до тех пор, пока к горлу не подступила тошнота, потом опомнился, достал телефон из кармана, нашёл в списке номер.
– Дмитрий Ильич? Извините, что разбудил вас ранним звонком, это Кирилл Вьюжин.
– Узнал я, – буркнул в трубку заспанный Михальчук. – Ну что там у тебя опять стряслось? – Зевая, спросил он. – Вот умеешь ты на свою задницу приключения находить!
– Скорее на вашу, Дмитрий Ильич. Скажите, кто занимается делом убитой девочки?
– Тебе зачем? – Михальчук насторожился. Впрочем, насторожился он ещё раньше, в тот самый момент, когда номер Кирилла на дисплее телефона проявился.
– Затем, что серия это. Есть ещё один труп. Мальчишка на сей раз…
– Бляха-муха! Началось… Рассказывай, Кирилл.
– Да собственно… – Кирилл покосился на мальчишку, с трудом сдержал тошноту и, выдержав паузу, договорил, – Я собаку выгуливал, и вот… наткнулся.
– Ты?! Хотя да, кто же ещё… Трогал что-нибудь?
– Даже не подходил близко.
– Это правильно. Что видишь?
– Ну как… сказал же! Труп. Мальчишка лет двенадцати на вид. Свечи вокруг, в песок воткнуты. Много свечей, очень много, – он чуть не добавил, что примерно столько же было и в первом случае. – Ну и на первый взгляд никаких признаков насильственной смерти.
– Что ты имеешь в виду? – насторожился Михальчук.
– Крови под ним нет, вот что! – потеряв самообладание, с раздражением рявкнул Кирилл.
– Так… Вьюжин, ты как там, держишься?
– Да вроде.
– Оставайся на месте и диктуй ориентиры. Приеду лично. С группой. Минут через тридцать.
Кирилл прислонился к дереву, обнял Дюка.
– Может, мы зря это, пёс? – засомневался он. – Может, нашли бы мальчишку и без нас?
Щенок тявкнул, заглянул доверчиво в глаза хозяину, мол, скоро уже мы домой пойдём, и отвернулся, видно сообразив своим собачьим умишком, что придётся здесь задержаться.
– Вот и я думаю, что не зря… – сам с собой рассуждал Кирилл.
По щеке мёртвого мальчишки медленно ползла божья коровка. Кирилл наблюдал, еле сдерживая желание, снять насекомое с его лица. Подойти, закрыть невыносимо пронзительные глаза… но нельзя. Никак нельзя, улики может уничтожить. Это дело полиции, искать улики, а он может лишь осмотреться.
Пустынный пляж. Примятая трава, песок, что ещё? Да ничего! По песку кто-то волочил ветку, вероятно заметая следы, да вон и сама ветка – мохнатая сосновая лапа, тут, среди деревьев её бросили за ненадобностью, на пружинящей, усыпанной толстым слоем хвои земле следы не видны. А вот интересно, он заранее готовит место, или на ходу свечи расставляет? И могут ли на свечах отпечатки пальцев оставаться? Если да, то почему группа оставила свечи на месте прошлого преступления?
Да, его пытались списать на суицид, но судмедэксперт упёрся рогом, всё сделал по чести и совести, не дал на погибшую девочку клеймо навесить. А с мальчишкой и без экспертов понятно, что убийство, не прилетел же он на пляж по воздуху, вон кроссовки в песке, а следов-то нет. Заметены следы.
Кирилл заметил на песке какой-то маленький предмет круглой формы. Он был почти наполовину занесён песком и находился у самой границы леса. Кирилл подошёл, пошарил по карманам, отыскал леденец. То, что надо! Он быстро развернул конфету, бросил её Дюку, тот поймал на лету, только челюсти лязгнули, а Кирилл наклонился и при помощи фантика поднял с земли крышку от объектива фото или видеокамеры.
А вот это, стало быть, улика. Если, конечно, не валяется здесь с прошлого года. Да нет, недавно лежит, вода в этом году высоко поднималась, давно унесло бы. Что ж получается, мальчик умирал, а режиссёр этой смертельной драмы снимал всё на камеру?
Как ни отворачивался Кирилл, взгляд невольно возвращался к погибшему мальчику. О чём он думал в свой последний миг? Понимал ли, что умирает? Как же отвратительно и несправедливо устроен этот мир! Дети не должны умирать, страдать, болеть, становиться жертвами фанатичных подонков! Но, тем не менее, умирают… Что за ритуал был приведён в исполнение? Надо будет в интернете посмотреть.
Тело мальчика будто дымкой подёрнулось, раздвоилось, потеряв чёткие очертания. Странное ощущение… Бессонная ночь навеяла, или воздух лесной галлюциногеном является, но видел Кирилл сейчас двоих – тело мальчика никуда не исчезло, но рядом с ним возник нечёткий силуэт с рваными и будто обожженными краями. Кирилл моргнул, потёр глаза, но странное видение не исчезало, он видел его смутно, даже ощущал скорее, как будто воздух в одном месте сгустился и образовал собой человеческий силуэт – тоненькую и угловатую подростковую фигурку.
Ожил телефон.
– Привет, Лизунь, – шепнул в трубку Кир. Ему показалось кощунством нарушать здешнюю тишину громким голосом. Это всё равно, что на кладбище оргии устраивать, неуважение к упокоению мёртвые не прощают. – Да не кричи ты, всё со мной хорошо. С Дюком на пробежку выбрался.
– Врёшь! – заявила Лиза. – Ты нашёл его?
– Кого? – не понял Кирилл и снова покосился на мальчишку.
– Мальчика погибшего! И не ври! Я знаю, что нашёл, я твои эмоции чувствую!
– Нашёл. – Кирилл сдался. Врать Лизе действительно бесполезно. Да и незачем. – Так ты помнишь, что видела ночью?
– Ничего я не помню. А видела, наверное, то же, что и ты сейчас. Полицию вызвал, да?
– Вызвал, Лиз, а как иначе? Позвонил лично Михальчуку. Обещался быть.
– Да, ты прав. Наверное, ты прав, по совести поступил… – Лиза вроде и поддерживала, но в словах её так и сквозило сомнение. – Но, Кирюш, может быть, всё же стоило остаться в стороне? Ты не злись, ладно? Подожди, выслушай… – заторопилась она, – Мне кажется, что из-за твоего обострённого чувства справедливости у нас могут возникнуть большие проблемы.
– Лиз… постой! – перебил жену Кирилл. – Я понял твою позицию, но не поддерживаю её. Знаешь… – пауза вышла долгой, он всё никак не мог подобрать нужных слов, отчаявшись, махнул рукой, будто Лиза могла видеть его жест, договорил, как думал, жёстко и сухо, – С собственной трусостью я примириться не смогу, и, если в силах помочь полиции, помогу обязательно.
– Да. Конечно.
Лиза обиделась. Пусть. Она поймёт. Вот походит по дому, подумает и обязательно всё поймёт. Нельзя иначе, просто нельзя! Невозможно будет спокойно жить дальше с осознанием того, что могли помочь, да не стали этого делать – совесть замучает.
Михальчук явился даже раньше обозначенного времени, минут двадцать прошло, не больше, вышел из-за деревьев, заставив вздрогнуть напуганного щенка, подошёл к Кириллу, сел рядом.
– Здравствуй, Кирилл, – растерянно пробормотал он, окидывая цепким взглядом место преступления.
– Да здоровались уже, Дмитрий Ильич… – Кирилл даже головы не поднял, так и сидел, обнимая щенка, смотрел немигающим взглядом на тело мальчика.
– Ты это… давай без отчества, мы же, надо полагать, ровесники. И на «ты». Кирилл, мне тут вообще находиться нельзя, лучше, чтобы никто не узнал, что я был здесь. – Подходить к трупу Михальчук не стал, смотрел издалека.
– Почему?
– Да понимаешь, не я этим делом занимаюсь, я, так сказать, собственный интерес преследую, рою тайком.
– А зачем тогда сам явился?
– Говорю же, мне интересно это дело. Хочу до истины докопаться, найти этого… зверя.
Кирилл протянул ему крышку от объектива.
– Это я здесь нашёл, возьмёшь? Наверняка улика.
– Отдашь группе. Не трогал руками?
– Нет. Так и держу фантиком.
– Хорошо. Я сейчас уйти должен, – заторопился Михальчук, – Группа вот-вот подтянется, но мне с тобой поговорить нужно. Не знаю почему, но сдаётся мне, ты знаешь куда больше, чем хочешь показать.
– Что ты хочешь сказать? – невесело усмехнулся Кирилл. – Я под подозрением?
– Да брось, – Михальчук отмахнулся. – Я бы скорее на себя подумал, чем на тебя.
– А когда-то подозревал…
– Было дело. Так тема другая была, Кирилл, да и несерьёзно подозревал, версии рассматривал скорее. Пора мне… Ты, Кирилл, знаешь что, не говори, что я был здесь, а я подожду тебя возле посёлка. Согласен?
– Да. Думаю, обмен информацией лишним не будет.
Михальчук исчез за деревьями, а минут через десять и группа подоспела. Людно стало на узкой полосе пляжа, суетно.
К Кириллу подсел полицейский в звании старшего лейтенанта, долго и муторно задавал какие-то вопросы под протокол, Кирилл отвечал отстранённо, тот записывал.
– А почему вы, Кирилл Викторович, выгуливали собаку так далеко от дома? – вдруг спросил лейтенант.
Кир продемонстрировал ему щенка.
– Видите? Это не тойтерьер. С маламутом бегать надо, вот мы и бегали.
– И часто вы так бегаете?
– Когда время есть. Но нет, не так чтобы очень часто.
– Почему именно сегодня?
– Почему… – Кирилл почувствовал, как закипает раздражение внутри. Его до крайности бесил этот наглый парнишка с сытой, лоснящейся физиономией. – Хороший вопрос! Да так совпало, а вы о чём подумали?
– О чём я подумал, вас, Кирилл Викторович, не касается, потрудитесь лучше вспомнить, где вы были вчера вечером и нынешней ночью, соответственно.
– Да легко! Я человек семейный. У меня жена, двое детей, брат-подросток, так что дома я был, алиби не имею, если вы об этом, конечно. – Не выпуская из рук щенка, Кирилл поднялся с земли, сверху посмотрел на полицейского оценивающим взглядом, улыбнулся насмешливо. – У вас закончились вопросы? Я могу быть свободен? – холодно осведомился он, поставив подпись в протоколе.
– Пока да, но у следствия наверняка возникнут вопросы к вам. – Лейтенант подавил зевок, со скучающим видом выбил сигарету из пачки.
– В этом случае вызывайте меня повесткой, – отчеканил Кирилл и, не попрощавшись, зашагал по направлению к дому.
Михальчук, как и обещал, ждал возле посёлка. Кирилл стукнул костяшками пальцев в окно его машины, дождался, пока стекло опустится, бросил хмуро:
– На машине подъедешь или пройдёмся?
– Можно и пройтись. – Капитан хлопнул дверцей, нажал кнопку брелока, ставя машину на сигнализацию. – Ну что? – подмигнул он. – Как тебе, Кирилл, опергруппа наша?
– Разогнать всех к чёртовой матери, – сквозь зубы ругнулся Кир. – Эксперт только работает, остальные досыпают на ходу. Никому и дела нет до мальчишки убитого. Подумаешь, одним больше, одним меньше! Фигня! Их раскрываемость заботит, а не истина. Провинция, блин!
– Вот и я так же горячился, – нервно усмехнулся Михальчук. – Не здесь, брат, в Москве. Так же в бой рвался, землю носом рыл, а оказалось, никому не нужным делом занимаюсь. Не оценили. А потом… Да ну, к чему тебе это знать…
– Почему же? Мне интересно.
– А… – Михальчук снова отмахнулся. – Ничего интересного. Парняга один на наркоте попался. С серьёзной дозой, на хранение с распространением тянуло. Да и взяли на сбыте. Приказали отмазать, генеральский внучок, видите ли. А парень наглый, самоуверенный, на допросах меня до трясучки доводил, я после беседы с ним по пачке сигарет выкуривал. Этакий мажор – ни бога, ни чёрта не боится, знает, что в этом мире всё продаётся, только цену достойную дай, а мы – служаки для него, что грязь под ногами. Тоже продаёмся, был бы спрос. Ну упёрся я рогом, не знаю, ему ли или себе что доказать хотел, но дело до суда довёл. Паренька оправдали, несмотря на шикарную доказательную базу, а меня на историческую родину сослали да из майоров в капитаны разжаловали. Вернулся я в город детства, в ваш отдел, стало быть.
– А здесь те же полицейские будни. Так?
– Да. Так. Громкие дела поручают проверенным следователям, гибким да понятливым, а меня и нет будто, всё «глухари» собираю… А тебе Кирилл, – резко сменил тему он, – лучше бы сегодня мимо пробежать, а ты снова вляпался.
– Мимо не получилось бы. Я искал его, – ничуть не смущаясь, заявил Кирилл.
– Как так?! – Михальчук остановился посреди улицы. – Ты знал?! Но откуда?!
– Идём, Дмитрий… Дима, – поправился он. – За завтраком расскажу.
Рассказ получился долгим, поскольку начал Кирилл издалека. А как иначе объяснить то, что вокруг их семьи вечно что-то происходит? Михальчук и верил, и не верил одновременно, и его можно было понять, не каждый день сталкиваешься с необъяснимым, а он, человек практичный, понимал только то, чему объяснение имелось, что отвечало требованиям здравого смысла.
Услышанное Михальчуком сейчас выбивалось из системы. Мистика, призраки – в это поверишь, если столкнуться довелось, не иначе. Но вот сидят же за столом Кирилл и Глеб, забежавший в гости по звонку Кирилла, рассказывают и верят тому, что говорят. Не дурят его, на самом деле искренне верят во всю эту чертовщину.
11
Следователь Тёпленький Сергей Алексеевич сидел в своём кабинете и сквозь плотное облако табачного дыма смотрел в окно. Там за окном весна, май месяц бушует яркой зеленью и цветением, врывается в распахнутое настежь окно россыпью золотистых лучей, и совсем не мешают пронырливым, любопытным лучикам каштаны, выросшие прямо под окнами отделения полиции, они пробиваются сквозь густую листву уверенно, смело, скользят по кабинету, прыгают по стенам, по столу.
Эх, забросить бы это гиблое дело куда подальше, сесть на мотоцикл и наперегонки с ветром помчаться по автостраде навстречу закату, увидеть, как умирает этот день, как закатывается за реку красный солнечный диск… Весна. Кровь бурлит и играет, в голове звенящая пустота, а перед глазами материалы ненавистного дела… Чёрт бы побрал этого маньяка, появившегося так некстати! И к тому же чертяке рогатому начальство, осчастливившее Сергея подобной радостью! А так всё хорошо начиналось, так ладно вписывалась эта девочка в его расклад! Хорошо, однако, что Пахоменко не поддался, наотрез отказался результаты вскрытия подтасовывать, а то, как бы он сейчас выглядел со своей версией? Нет, выкрутился бы, конечно, ему не впервой, на того же Пахоменко ответственность за следственную ошибку переложил, но повозиться бы пришлось однозначно.
Мотоцикл стоял под окнами отдела. Новенький, блестящий и баснословно дорогой. Но оно того стоило. Адская двухколесная машина была его детской мечтой. Сколько раз Сергей представлял себя на хищном чёрном байке! Садился на велосипед, летел с горы, и казалось, что под ним вовсе не тонкая рама, а агрессивный мощный зверь с блестящими полированными боками. С третьего класса мечтал, кажется… Теперь ему двадцать восемь. Он капитан полиции, довольно успешный мужчина и в карьере, и вообще по жизни, а под окнами кабинета ждёт его новенький байк, да такой, о котором даже мечтать не смел.
В который раз он просматривал материалы дела, но понять ровным счётом ничего не мог. Весна манила раскрытым окном и запахом цветения, а под окнами ждали байк и дорога, и алый закат. И манила россыпью мерцающих звёзд бархатная ночь, и звучал в ушах шорох шин по ленте асфальта.
В дверь постучали, просунулась в образовавшуюся щель вихрастая голова мальчишки-сержанта.
– Товарищ капитан, вас там спрашивают.
– Кто? – он страдальчески закатил глаза, всем своим видом показывая, как надоели ему посетители.
– Бабулька какая-то. Говорит, что свидетель она по делу важному. По какому – не говорит. Выставить за дверь пытался – не уходит.
– Именно меня требует, Яковлев?
