Жрец смотрел на неё, не улыбаясь, и Ренехбет опять почувствовала поднимающийся по жилам страх. Он смотрел на неё сейчас теми же почти черными, ничего не выражающими глазами, как в тот день, когда она стояла перед ним раздетая в святилище Нехбет.
– Я, – девушка сглотнула, – я… хотела увидеть ладью, которую будут освящать сегодня.
– Тогда почему ты не взяла с собой свою гаша?
– Я хотела пройти сама, – Ренехбет сжала кулаки, стараясь не опускать взгляд, хотя это было нелегко тому, кто смотрел глаза в глаза Седжи, – опасно ли мне ходить одной?
Впервые на лице Седжи промелькнуло тень какого-то чувства, хотя девушка не смогла понять, какого именно.
– Ты – Ренехбет, и наша уари-на, – сказал он, как обычно, негромко, – и если верен был наш выбор, и Нехбет простерла над тобой свое крыло, лишь твой мужчина может быть сильнее в Нехе, чем ты.
Она совсем не чувствовала себя второй по силе, но, кажется, странный мужчина на неё не сердился. Она нерешительно кивнула.
– Ты знаешь, что должна делать сегодня?
– Нет, – ответила Ренехбет и поспешно добавила, – мой мужчина мне ничего не говорил.
– Гор-Кха, чья булава благословлена Соколом, не будет говорить тебе всего. У него есть что делать. Приходи ко мне, уари-на, и я скажу, что ждут от тебя люди Нехе.
– Хорошо, – кивнула девушка, – но что я должна делать сегодня?
– Идем, я покажу тебе ладью, раз ты хотела её увидеть, – сказал Седжи, и протянул руку туда, где темнел нос с развевавшимся по ветру украшением из пальмовых ветвей, – это хорошая ладья, и будет она нести по воде сынов Нехе, во славу Отца-Сокола.
Жрец двинулся вперед, и Ренехбет ничего не оставалось, кроме как пойти за ним следом. Утренняя Река была спокойна, несмотря на ветер, небольшая лодка шла в сторону от берега. Почти безлюдный берег удивил Ренехбет, привыкшую к видам утреннего лова.
– И когда тень исчезнет у шеста, Гор-Сокол благословит эту ладью, и вольет в меня свою волю, – сказал Седжи, остановившись и разглядывая судно.
Ладья, связанная из плотно подогнанных одна к другой вязанок папируса, лежала в небольшом углублении, вырытом в иле, и Ренехбет увидела круглые ветви, подложенные под её дно.
– У нас, когда освящают новую ладью, её поливают кровью козы, потом выплывают на середину Реки и бросают лепешки из проса в воду во славу Сома-отца, – несмело сказала девушка.
– Гор-Сокол примет её в свои воды, и они станут кровью, если он захочет, – Седжи повернулся к ней, и девушке показалось, что она слышит неодобрение в его словах, – иногда он желает крови козы или быка, но чаще ему нужны только наши слова. Он разжигает небесный огонь, и любая тварь, что живет в Ке-Ем, отдаст ему свою кровь, когда он этого захочет.
– У нас другие хемму…, – начала Ренехбет, но мужчина прервал её:
– Гор-Сокол – не просто хемму! Он тот, кто видит каждого сына и дочь Ке-Ем, тот, кто плывет в своей небесной ладье, тот, кто говорит свое слово, и дает нам тепло или влагу. Запомни это, уари-на. Ни один из духов долины, ни рыбина из Реки не может противостоять его воле.
– Но разве сокол… – начала Ренехбет, но умолкла, столкнувшись с пронзительными и словно потемневшими глазами Седжи.
– Сокол – лишь образ, который он принимает, спускаясь в наш мир, – жрец говорил сухо и четко, слова нанизывались одно на другое, как просверленные камешки в ожерелье, – то же, как выглядит он, когда правит небесной ладьей, не может увидеть ни один человек.
– Но тогда…., – девушка осеклась, не договорив, Седжи посмотрел на неё, и выражение его лица неуловимо смягчилось.
– Ты ведь только девочка из селения рыбоедов, – сказал он, словно обращаясь сам к себе, – или была такой, пока Нехбет не остановила на тебе свой выбор. Но когда-то и я просыпался, не зная, откуда берется тот свет, что меня будит.
Он помолчал немного, и Ренехбет ждала продолжения.
– Я родился в Аппи, небольшом селении за много дней вверх по Реке, – Седжи заговорил снова, спокойно и размеренно – в нашем роду умели лечить раны и укусы, и мы знали, когда надо бросать в ил зерно. Но однажды это случилось, когда мне было не больше лет, чем тебе. Я лежал на лугу, и рядом паслись наши козы, и духи полудня уже начали шептать мне свои слова в уши. И вдруг, хотя мои глаза были закрыты, я увидел, как темнеет все вокруг. Не было ни единой тучи. Но, среди ясного неба вдруг появилось что-то и…, – по лицу жреца пробежала судорога, – и небесный огонь начал гаснуть. Казалось, нечто крало его у нас. Словно чьи-то невидимые зубы вгрызались в него. Я лежал и не мог пошевелиться, но слышал, как кричат от страха люди в селении. И сумрак окутал мир, и вдруг я увидел это. Ладья, плывущая в земли предков, и сокол, летящий рядом с ней. И словно от ячменного напитка, зашумело у меня в ушах, и земля поплыла, но я все же ясно слышал голос, который произнес «Гор». И я помнил это имя, когда пришел в себя, и увидел, что небесный огонь снова светит ярко. С тех пор я знаю, кто плывет в небе. И знаю, что он выбрал меня.
– Но Небет…, – начала Ренехбет, но Седжи снова вперил в неё свои острые и темные, как обсидиан, глаза, и она запнулась.
– Нехбет, – сказал он, сделав ударение на слове, произнесенном, как принято было говорить в Нехе, – та, что простирает крыло над женщинами. Коршун – лишь то, как она является нам, потому что никто не знает, как выглядят духи. Кровь, что течет из женщины раз в луну – её ка, и крик, что издает родившийся ребенок, или женщина, когда мужчина в ней – её голос.
В её селении все это объясняли немного иначе.
– Это Сокол сказал Гор-Кха идти с булавой на Ме-Нари? – вдруг глухо спросила она, и замерла, испугавшись своей смелости.
– Сокол послал силу булаве твоего мужчины, он выбрал его, как Нехбет выбрала тебя, – Седжи опять говорил сухим, как обточенные ветром камешки голосом, – твой отец должен был признать его силу. Он не захотел. Но, если признаешь ты, Нехе будет твоим.
Первый день в Нехе был еще слишком ярок в памяти – враждебные взгляды, яростный рев толпы, встречавшей Гор-Кха и тягучий, делающий кровь желтой, страх.
Она повернулась и посмотрела вверх. Коровий череп, насаженный на шест, желтовато отсвечивал на солнце. Нехе будет её?
– Мы начнем обряд освящения ладьи в полдень, – сказал Седжи.
***
– Сколько детей было у твоего отца? – спросил Гор-Кха, и отбросил льняное покрывало с ног.
– Четверо. Я, две сестры и Пхати, – ответила Ренехбет, наоборот, подтягивая ткань так, чтобы она скрывала голую грудь, – а, еще один умер младенцем, до моего рождения.
– Хорошо. Нехбет дала свою силу твоему цветку. И мне нужен будет сын, сын Сокола, который понесет его булаву дальше.
– Но разве…, – Ренехбет хотела спросить что-то, но осеклась, и Гор-Кха пристально посмотрел на неё. Она осмелела, сравнивая с той девочкой, которая, дрожа, стояла на берегу у Ме-Нари, и, все же, избегала встречаться глазами с мужем. Хотя ночь прекратила приносить ей боль, а цветок у неё между ног сам хотел его влаги – он чувствовал это. Но все равно…
– Мой сын – тот из них, кто выдержит испытание, станет уари, – сказал он, мягче, чем хотел, – наш сын. Разве в Ме-Нари было не так?
– Есть роды, которые управляют селением с давних времен, – проговорила Ренехбет, – из них мой род Сома – самый древний. Но кто станет уари, люди решают на празднике Родителя, после принесения жертв.
– Когда Мепи вбил первые шесты в песок, люди Нехе принесли клятву ему и его роду, и эта булава, – он показал рукой, – переходила к одному из рода, кто проходил обряд.
Он не счел нужным уточнять, что его отец сломал этот обычай, и объявил уари своего единственного сына.
– А что это за обряд? – спросила Ренехбет, но Гор-Кха, вместо ответа, встал и потянулся. Сегодня надо поговорить с Седжи – теперь уже точно надо, но как начать разговор?
Мужчина сделал несколько шагов в рассеянном свете, падавшем через отверстие в крыше, взял со столика глиняную чашу, и сделал несколько глотков, поставил её на место. Интересно, принесла ли Мерхет свежее птичье мясо для завтрака? Он уже собирался обернуть вокруг пояса юбку-накидку, когда, по-прежнему лежавшая в кровати, Ренехбет заговорила опять:
– У многих шери в Нехе есть свои гаша. Кто они? Почему Мерхет делает то, что ты ей говоришь?
– Потому что она – отданная, и я взял её перед главным джедом Нехе, отдав её родичам, сколько надо, – ответил Гор-Кха, поднимая с колоды льняную накидку и обвязывая её вокруг бедер.
– Но ты…, – девушка запнулась, – если её цветок уже созрел, если ей нужен мужчина, ты…
– Я найду ей мужчину, когда придет время, – Гор-Кха посмотрел на жену, – почему ты спрашиваешь?
– Я не раз говорила с ней в эти дни. Она слушает меня, ест со мной, ходит со мной по селению, но, мне кажется, она не имеет того, что хочет. И… кажется, она боится меня.
– Мерхет? – Гор-Кха улыбнулся, покачал головой, – она просто девочка из рода, который все еще поклоняется духам камней и деревьев. Она будет со мной, пока я не найду ей мужчину, кого-нибудь из медеша. Она родит ему крепких детей, которые тоже склонятся однажды в святилище Сокола.
– Хорошо, – Ренехбет не стала спорить, тоже поднялась, покрывало упало на пол, и девушка встряхнула спутавшимися во время сна волосами:
– Мы поедим здесь или встретим небесный огонь у Реки?
Он шел по селению и думал, как изменилось Нехе со времен его отца. Когда Каихо принял булаву уари и впервые провозгласил, что следующим будет именно его сын, Нехе представляло собой несколько разрозненных поселков, где жили разные роды, уари и медеша, мало общавшиеся друг с другом. Отец расчистил площадку в середине селения и велел проводить там игры и местные торжища. При нем же достроили святилище Нехбет. Внезапная смерть отца сделала его уари, когда ему было примерно столько же лет, сколько Ренехбет. А потом…
– Пусть Сокол прославит твою булаву в этот день, как и следующие! Я искал тебя! – нельзя задумываться, позволяя подходить к себе незамеченным.
– Пусть Сокол даст силу твоей руке, Перен! – ответил Гор-Кха на приветствие, повернувшись к выходившему из-за хижины человеку, – зачем ты меня искал?
– Я сегодня видел на холмах людей из Уиши. Они спрашивали, вернулся ли ты с охоты, и, когда я сказал, что да, просили передать слова их старейшин.
Перен помолчал немного и тронул колючую бороду.
– Старейшины Уиши хотят созыва совета.
Гор-Кха скривился.
– Они сказали, что хотят? Они всегда что-то хотят.
Перен пожал плечами.
– Торжища не проводились с прошлой весны. Да и тогда мы давали совсем немного. Люди с другого берега Реки не приплывали уже очень давно. В Уиши немало тех, которые работают с камнем и даже медью. Конечно, они недовольны.
Гор-Кха давно ждал подобного разговора. Селения Уиши и Пе-Хеп, заключили союз с Нехе еще при его отце, признав уари Нехе и своим главой. Они приходили на торжища к берегу, выменивали камень, медь и ячменную воду, взамен приносили мясо, молоко и кость. То есть, так было раньше, когда Нехе было, что предложить.
– Они не станут довольны после совета, – Гор-Кха продолжал хмуриться, пощипывая подравненную утром бороду, – сам знаешь, Аха не присылал нам ни меди, ни камня с прошлого разлива.
– Дольше, – Перен тоже хмурился, – но что же нам делать, уари? Себех думает, что Хети просто не хочет торговать с нами. Что у Аха всё есть, но он…
