Страница 2 из 2
– Мы не того убили, – бормотал он. – Убили вестника, его посланника… а должны были убить Бога и сами стать богами! Он не простит, не простит, не простит… Замолчи! – кричал старик и колотил себя по голове палкой, о которую опирался во время ходьбы. – Молю тебя, замолчи! Или я убью тебя!
Когда старик заснул, Нахем собрался и покинул казавшийся таким уютным очередной городок. Неужели его ждет та же судьба? Лишиться ума, пропахнув собственными выделениями?
Он перестал планировать свой путь. Расстояние ночного перехода, все, что требовал от него голос. Куда, зачем, почему? Эти вопросы теперь не беспокоили Нахема. Он шел, механически перебирая ногами, работал, временами что–то ел. Шел–работал–ел. Снова и снова, по кругу. Пока ему не повстречался проповедник. Тот тоже был стар, но не казался безумным. Напротив, проповедник благоухал, а одет был в довольно новую шерстяную хламиду, в которую кутался, хотя осеннее солнце согревало еще неплохо. А то, что он говорил… Заинтересованный Нахем примкнул к небольшой группе, что столпилась вокруг него, позабыв о своем обещании. Жизнь неожиданно обрела смысл.
Он не уверовал, нет. Еще один Машиах? Чушь, глупость, бред! Иное дело Кацер18. Жатва. Нахема увлекла идея искупительной жертвы крови, здесь он мог быть полезен.
Синеет небо сквозь зыбкие листики…
Простор… суета… голоса…
А я опутан лианами мистики,
Чужда мне дневная краса…
В сверкающем солнце страшное чудится,
Мне выжжет глаза синева,
И в злом просторе утонут, заблудятся
Рожденные смертью слова.
Бенедикт Лившиц.
– Беда, беда мой король! – за дверьми слышался крик, смешивавшийся с шарканьем и шорохом, словно там возилась большая крыса. Временами что–то с грохотом рушилось и тогда раздавались приглушенные проклятия. Неприязненно взглянув на проникнувший в опочивальню одинокий солнечный отсвет, Бодуэн потянулся. Да, наступало лето… Со своими неизменными спутниками. Изнуряющим пеклом, не ослабевающим даже ночью, жгучим солнцем, норовящим проникнуть под накидку и испепелить единственный его оставшийся глаз. Второй перестал что–то различать прошлой осенью. Теперь мир, и без того обесцвеченный и тусклый, стал еще ограниченнее. Уже промчалась череда разделяющих времена года жутких ветров, предшествовавшая пеклу. Говорят, что за морем, на бывшей родине их семьи, летом только окончательно оживала природа. Здесь, на Святой земле, лето ее убивало. Прекращался незатихаемый весной гомон птиц, которые уносились огромными стаями, вероятно, туда, где есть шанс не высохнуть заживо. Уныло бродили в стремлении найти спасительную тень животные. Растительность, не имевшая такой возможности, к концу лета высыхала на корню, успев закончить свои растительные дела очень теплой, но в меру дождливой, а от того животворящей, весной.
Нет такого дела, такой беды, что не может быть разрешена без его участия. Какая польза от разваливающегося наполовину слепого калеки? Будь его воля, он так и продолжал бы прятаться в своей темной опочивальне, более всего походившей на монашескую келью. Он любил сумрак и прохладу. Прохлада была на исходе – в свои права вступало лето. Тяжелое, удушливое, жаркое… Гораздо жарче пролетевшей весны. Лето Бодуэн не любил, впрочем, сейчас он не любил и все прочие времена года.
Хандра… Внезапно нахлынувшая и в одночасье заполнившая его. Густая, тягучая, всеобъемлющая, подавившая в Бодуэне даже крошечные проростки борьбы с нею. Существовать в состоянии перманентной хандры – становиться соучастником в собственном медленном убийстве. В предвкушении скорого конца волны уныния накатывали на него все чаще. Ранее он не позволял себе отдаваться течению, полагая, что с умерщвлением тела прекрасно справится его недуг и помогать ему в этом не следует. Напротив, Бодуэн всячески отдалял неизбежное, стараясь усложнить проказе задачу. Здоровый дух лечит тело. Теперь же и дух его был болен.
Мертвая рыба, плывущая по течению.
Неважным стало все. Чистота, еда, удобство сна… он огрызался на слуг, когда они с особым усердием поправляли подушки и валики. Какая разница, как умирать – в пролежнях или без?
Скоро… дотянет ли он до зимы? Вряд ли. Бодуэн очень хорошо познал врага и ему известно, что тот наносит решающий удар летом – именно летом лекарня лазаритов теряет больше всего своих вынужденных постояльцев. Словно выходит она из спячки и пожирает их, пока не насытится.
Как скоро она захватит тело? Как скоро он будет выхаркивать распадающиеся легкие? Даже встреча с убийцей может закончиться победой. Его можно одолеть, испугать, купить. Но как испугать смертельную болезнь? И сердце срывается в непривычный двойной такт – это ее торжественная поступь. Поступь победительницы короля.
Бодуэн окинул взглядом свое скромное убежище. Он позволил бы себе небрежность или даже неопрятность. Если бы не слуги. Слугами в его доме заведовал Гийом. Бодуэн предпочел бы, чтоб они приходили, выполняли свои дела и удалялись, но Гийом, обычно соглашавшийся со всеми соображениями короля, оказал неожиданный отпор.
– Как служитель церкви я вовсе не против того, чтоб мой подопечный обрел славу отшельника, а после смерти и возможного святого, но нет… король занимается делами королевства, а не прячется в монашеской келье. Вы должны производить хотя бы минимальное впечатление на подданных.
И Бодуэн сдался под этим напором.
– Мой король! – крыса, казалось, в исступлении принялась грызть дверь. Прогрызет дыру, ей Богу прогрызет…
Бодуэн выбрался из бессчетного числа подушек, валиков, подкладок, которые прислужники подсовывали под истерзанное болезнью тело. Распахнул тяжелые занавеси и в помещение, приняв приглашение, ввалились жара и близкое к полуденному солнце. Наступившее лето станет для него последним. Бодуэн был в этом уверен. Лето, так и не ставшее для него родным. Будучи чужаком на Святой земле, пусть даже и рожденным здесь, вскорости таким же чужаком он ее и оставит. Какая ирония! Столько слышать о природе заморья от еще живых баронов, когда–то перебравшихся сюда по велению деда, а потом отца, но не увидеть ее даже оставшимся глазом. Пекло, будь оно неладно…
Накинув любимый – подарок Салах ад-Дина! – шелковый халат, он позвал пришедшего. Тот был мелковат ростом, суетлив и подобострастно изгибался.
Гийом варит их в одном котле и потом разливает по формам? Король, которому все придворные казались близнецами, внезапно коротко хихикнул – ему живо представился учитель в роли зловещего алхимика, правящего миром колб, чанов и перегонных кубов. Но даже нынешний, бестелесный Гийом без восторга воспринял сравнение – он бросил укоризненный взгляд на Бодуэна, и картинка в голове рассеялась.
– Что случилось? – он даже не пытался добавить в голос заинтересованности. Несмотря на старания с подушками, болело все и везде. Да, тускло и как–то отдаленно, но болело.
– Яду мне, яду19, – прошептал король, но первые же слова пришедшего заставили боль и жалость к себе отступить.
– Вольные во главе с Рено де Шатильоном вместе с двумя десятками рыцарей Храма на рассвете покинули город! Цель неизвестна, ушли тайком. – выпалил слуга, еще более изгибаясь.
Ах ты, рыжая крыса… Знаю я твои цели. Воспользоваться случаем, когда Страж Востока при смерти и взяться за старое. Считающий договоренности о мирном сожитии требующими исполнения не более, чем детские обещания, он был костью в горле для всех сторон. Плененный в одном из военных походов, Рено на целых три года избавил Святую землю от своего присутствия, чтобы затем, возвратившись, снова стать причиной не прекращающейся головной боли. Вернуться, потеряв свои земли и прежние заслуги, но удивительным образом приобретя больший вес, породнившись с семьей константинопольского властителя. Став сверх меры заносчивым и на порядок более безумным. Чрезмерно удачливым в своих безумствах, ведь все затеянное с завидным постоянством сходило ему с рук. Де Шатильон словно бы поймал и пленил саму Удачу, а, пленив, пользовал ее. Как пользует попавшую к нему девицу полуразумный дикарь. Пока, наконец, та, выждав случай, не сбежит. Или не погибнет, замученная.
Что движет человеком, который пускается во все тяжкие и игнорирует либо просто рушит, порой нарочито демонстративно, выстроенное другими? Что заставляет его поступать подобно ребенку, еще не отличающему хорошее от дурного, когда он вторгается в чужую игру и портит, крушит все, до чего способен дотянуться? Связано ли это с его внутренним инфантилизмом или годы заточения пагубно повлияли на него? Так или иначе, надо успеть. Рено не станет церемониться с местными, возлагая на них вину за годы пленения.
На самом деле, несмотря на довольно нелестный эпитет, которым король наградил де Шатильона, ни на какого грызуна тот не походил. Широкий костьми и лицом, волосы свои, от природы светлые и непослушные, приобретшие в Святой земле и вовсе оттенок выбеленного солнцем сена, он окрашивал в ярчайший шафрановый. Та же участь постигла его пышные нелепые усы. И его неухоженная прическа, и ее цвет порождали массу шутеек, но мало кто решался сам рассказать Рено хоть одну из них – редко появляющаяся на лице кривая улыбка не сулила ничего хорошего. Бойцом он слыл отменным.
– Направление? – Бодуэн и сам знал его, но решил уточнить.
– Восток.
– Оповестите моих, боевой поход! – халат уже летел в сторону, а в двери прошмыгнули еще две подобострастно изгибающиеся тени. Король хмыкнул. Одно у них не отнять – работу свою они выполняли отменно.
Спустя некоторое время из Сирийских ворот вылетела небольшая группа, не более трех десятков, конных рыцарей. Развевались черные плащи, блестели шлемы, оскаленный череп улыбался на серебряной расшивке – всадники скакали в полном орденском облачении20. На свидание со Смертью нельзя явиться неподобающе одетым. Впереди скакал сам король, озабоченный и разозленный, позабыв все положения о местонахождении монарха в боевом походе. Успеть, нужно успеть!
Подозрения неотвратимо перерастали в уверенность. Отряд Рено де Шатильона идет на перехват каравана, передвигающегося по торговому пути. Не по старинной via maris. По тому, что проложен мимо густонаселенных прибрежных районов, мимо столицы с ее храмами, рынками и пятидесятитысячным населением. Мимо цитаделей храмовых рыцарей. Каравана, что движется в Медину, а, возможно, и в Мекку. Что могло так заинтересовать любителя поживиться де Шатильона настолько, что он сумел привлечь на свою сторону даже храмовников? Добыча должна быть очень нескромной.
Позади, чуть левее, осталась каменная громада Иерихонской крепости. Далее только сторожевые дорожные башни и два оплота Заиорданья: замок Королевского холма и еще достраивающийся Каракмора. Замки храмовников, что призваны блюсти безопасность купцов и паломников, идущих караванами по древней via regia.
Король был вне себя от гнева. О какой безопасности может идти речь, если сторожить отару поручили волкам? Quis custodiet ipsos custodes21?
Вот и Заиорданье. И пусть тысячу лет нет никакой священной реки – память о ней хранит высохшее поросшее колючками русло.
Вдалеке уже виднелись горы Гнева, относительно невысокие, но совершенно неприступные и непроходимые, протянувшиеся от древнего Элата до самой Геенны, всегда окутанной дымом. Успеть!
Не успели. Слишком много времени потрачено на бесполезную хандру. Не меньше потратили его на преследование. Здесь и до самых гор Гнева дорог не было. Лишь тропы, теряющиеся в колючем кустарнике или высокой траве. Опасная местность, где нельзя спешить, как бы ни была необходима эта спешка. То, что казалось совершенно безопасным, таило множество ловушек: ям, расщелин, скальных уступов, что в один момент способны оставить всадника без коня. Помогал острый глаз и относительно неплохое знание местности. Хуже, чем у людей из отряда де Шатильона. Не один раз преследователи теряли след, не единожды спешивались, чтобы дать передышку Бодуэну.
– Лошади должны отдохнуть… – отговаривались рыцари, видя, как он проклинает себя за эту слабость тела. Они же, несмотря на общую с королем болезнь, казалось, не теряли бодрости. Так или иначе, они не успели.
Даже первый взгляд с холма, с которого еще предстояло спуститься, заставлял содрогнуться. В небольшой долине произошло побоище. Похожие на разбросанные по комнате поломанные куклы, вокруг стреноженных верблюдов, лошадей и стоящих кучкой крытых телег, повсюду лежали тела. Кровь, везде кровь… шип снова вонзился в ладонь и показался с другой ее стороны. Рыцари рыскали среди тюков добычи, деловито обшаривали повозки, а предводители погрома стояли поодаль и смеялись. Рыжие патлы одного и почти лысый череп второго. Бодуэн узнал в нем Готье дю Меснеля, некогда не допущенного до справедливого суда своим магистром. Теперь–то де Сент Аман не посмеет заступаться.
Обычный караван, из тех десятков, что двигаются из Дамаска в сторону Айлы, где формируется один, состоящий из многих сотен животных и людей. Уже без телег и повозок, уповающий только на верблюдов. Единственных, кому под силу победить пустыню.
–
Нас заметили… – проговорил Раймонд, приблизившись к королю. Действительно, несколько рыцарей повернулись к ним, а де Шатильон спрыгнул со скакуна и, дурачась, присел в каком–то бабском приветствии. Да он издевается! За спиной Бодуэна послышались неодобрительные голоса, а у него самого во рту появился вкус крови – стиснутые челюсти скользнули и он непроизвольно укусил себя за внутреннюю сторону здоровой щеки. А в голове проносились вихри мыслей. Тяжелые дни ждут его. За временным недееспособием Салах ад-Дина (он заставлял себя думать именно так, отвергая тот итог, что может закончиться его смертью) договариваться предстоит с кади, человеком жестким и неспособным на принятие устраивающего оба лагеря решения. Легче, наверное, договориться с голодным львом, чтобы тот отдал свою добычу. А значит, придется льстить и пресмыкаться, чего Бодуэн делать не умел и не любил.
Он выполнит все, что понадобится. Mea culpa22… Внизу продолжала кривляться и паясничать Рыжая крыса.
Знаком Бодуэн дал команду спускаться. Невероятно, но они снова опоздали! Совсем близко, всего в нескольких десятках метров, мимо пронеслись какие–то фигуры. Подбадриваемые размеренным уханием, они направлялись к месту недавней бойни. Коричневые плащи, босые ноги, сияющая в лучах солнца сталь необычных кривых мечей. Каноники! Сердце короля забилось чаще – он понимал, что сейчас увидит. Если сначала скорость бега можно было оправдать спуском с холма, то теперь в долине творилось что–то неподвластное разуму. Нашедшие в себе смелость занять боевой строй рыцари проигрывали. Никто бы не посмел назвать храмовников неумехами, но сейчас их избивали. Коричневые тени кружили вокруг, выхватывая и расчленяя одного за другим. Длинные кривые мечи со странными узловатыми рукоятями, как косы, уносили жизни. Расчетливые движения, в которых было больше механического, чем живого, не оставляли ни единого шанса соперникам. Разве есть шанс на спасение у животного, если над ним уже занесен нож мясника? Но даже в нем больше сочувствия к жертве. Понимали это и рыцари. Они еще пробовали что–то противопоставить, перегруппировываясь и прижимаясь к повозкам, но лишь пытаясь отбивать удары, а затем и вовсе опустили оружие. Не помогло – пощады не было.
Никогда ранее король не видел такого хладнокровного убийства. Он чувствовал подступившую к горлу горечь. Да, каноники выполняют свой долг, но к чему такая показная жестокость. В глазах застыла картина разлетающихся в стороны конечностей. Ужасная, нечеловеческая картина. Платок, где чертов платок…
Остались лишь двое предводителей. Теперь им было не смешно. Обычно полное крови пухлое лицо де Шатильона побелело, он даже не пытался взяться за оружие. Их стащили с коней и поставили на колени. Подошел мастер–каноник, один из коричневых, но с небольшой вышивкой в виде весов с двумя чашами (отчего членов ордена называли еще и весовщиками23).
– Каким мерилом меряете, так будет отмерено вам… из книги жизни… – доносились до короля обрывки слов. Остальное похитили песок и ветер.
Вот и все, Рено… нашелся предел возможностей твоей удачи. Не стоило проверять ее на прочность, ох не стоило. Из одеяний под плащом появились те самые весы, что были на вышивке. Мастер приблизил их к лицу храмовника. Тот что–то хотел произнести, но получил в зубы рукоятью меча от оказавшегося рядом каноника. Де Шатильон и правда, не в себе. Его безрассудная авантюра стоила множества жизней и, возможно, унесет еще больше. Такое пренебрежение к единственной земной человеческой ценности лишает преступника даже крохотного шанса на милосердие. И попытка воззвать к нему сейчас?
Чаши весов вздрогнули и одна опустилась вниз. Все повторилось второй раз с другим стоящим на коленях. И вновь весы, в чашах которых было пусто, опустились под тяжестью греха.
– По Слову Твоему, – сказал мастер. Сверкнули мечи, полетели в разные стороны головы, а тела с небольшой задержкой завалились в песок.
Каноники не задержались. Небрежный кивок головы мастера и коричневые фигуры пустились в обратный путь. Они уже никуда не торопились, поэтому шли спокойным шагом. Братство никого не потеряло в схватке, более того, не было и легко раненных. Даже плащи на первый взгляд не пострадали.
– Нужно доставить поклажу, – король вздохнул – и тела.
– Что с этими? – находившийся всегда рядом брат Раймонд, бывший некогда Раймондом Триполийским, махнул рукой в сторону разбросанных по песку частей тел в доспехах. Ближайший его сподвижник, тот, кто выучил его всем военным премудростям, один из двух наставников, находившихся всегда подле короля. Раймонд скакал без шлема, предпочитая, подобно местным, обматывать голову длинным, но узким куском ткани, захватывая уши и шею. Он оставлял открытым только лицо, единственное, что пощадила проказа, отлично осознавая, какие чувства вызывает вид его обезображенной кожи. Что говорить, сам Бодуэн, взглянув впервые на его непокрытую голову, слегка опешил. Шея, сразу ниже подбородка, напоминала кожу какой–то рептилии, раздувшуюся до размеров небольшого кувшина. А на голове, испещренной глубокими бороздами, росли единичными оазисами клочки соломенного цвета волос.
– Тоже собрать, отвезем мясо в Город.
Разговор с кади уже не казался ему серьезным испытанием. Его ждало нечто большее.
Вернулись они лишь через несколько дней. У рыцарей, привыкших перемещаться верхом и быстро, оказалось мало опыта в караванном деле. Они с недоверием смотрели на верблюдов, те, в свою очередь, отказывались подчиняться незнакомым людям. Пока был найден консенсус, пока процессия нашла людей, которым можно передать свой скорбный груз. Целый день Бодуэн приносил извинения, выслушивал брань и женские вопли. Повозку, на которой были свалены трупы нападавших, удалось отстоять. Хотели забрать и ее, выбросив останки куда–нибудь подальше, но появившийся важный тип, целиком, кроме длинного крючковатого носа, закутавшийся в одежды, великодушно «подарил» ее королю. Не в последнюю очередь этому поспособствовала вонь разложения, идущая из- под внахлест накинутых сверху плащей. «Нос» – он так и не представился – приподнял угол одного из них, закашлялся и велел убираться. Да, воняло действительно невыносимо.
Повстречавшись с капелланом ордена и перепоручив доставить останки храмовников пред очи магистра Раймонду, Бодуэн отправился в лекарню.
– Плох, плох, совсем плох, – всю дорогу бормотал служка, то нервно теребя пальцы, то потирая подслеповатые глаза.
Плох… плох бывает раненный в живот стрелой. Салах ад-Дин доживал, казалось, последние мгновения. Он больше не вел пространных разговоров об обнаженных женщинах и действиях с ними, перестав даже стонать. Осунувшееся, покрытое каплями пота лицо походило скорее на маску из какого–то коричневатого дерева. Почти такую, что когда–то подарил отец. А нога… буро–черная, в кроваво–фиолетовых разводах. Бодуэн присел, коснулся руки Стража Востока, которая тоже уже была не рукой, а какой–то птичьей лапкой.
– Прости, верный союзник, которого я когда–нибудь хотел бы называть другом. Я не уберег твоих людей, хоть и обещал. – в горле встал комок. Посидев возле умирающего еще немного, король поспешно вышел.
В эту ночь он почти не спал. Едва закрывались глаза, он видел то, что нельзя было назвать просто сном. Сон был ярким и цветным. Чужие, снующие всюду люди, чужие одежды, чужой большой город. Светлые дома, сочная зелень деревьев, благоухающие цветы. К их ароматам примешивался запах свежего хлеба и, едва уловимый, рыбы, что тянулся с небольшого рынка, находящегося в паре улочек вниз… он знал, как пройти к нему! Откуда? Звуки, запахи – все было настоящим и живым, возбуждающим его давно затушенные чувства. Люди, говорящие на чужом языке, казавшемся таким знакомым. Плачущая женщина и юноша, которого везет похоронная процессия. И голос. Его собственный голос. Голос, сказавший; «Тебе говорю я! Встань!»
Тщетно драхму во рту твоем ищет угрюмый Харон,
тщетно некто трубит наверху в свою дудку протяжно.
Иосиф Бродский.
– Мой король!!! – на этот раз за дверьми скреблась уже не одна большая крыса.
Нужно сказать, чтобы не смели подобным образом его будить… Бодуэн лежал в раскиданных подушках и, несмотря на крысиную возню, подниматься традиционно не собирался.
– Он очнулся!!! – снова донеслось из–за дверей.
Теперь его не нужно было уговаривать. Подавив мимолетное желание отправиться как есть в исподнем, Бодуэн допустил до тела слуг. И хоть они не медлили и работа их, как и прежде, была быстра и точна, он не переставал рычать и браниться. Едва они закончили, король выскочил за дверь. Быстрым шагом, временами срываясь на бег, устремился король в лекарню. Подгоняемый странным смешанным чувством. В нем была радость принесенной вести, ведь она дарила надежду. Когда нет иных поводов, остается полагаться только на нее. А также на судьбу и случай. Лазариты не давали султану шанса на выздоровление, но он пришел в себя. Как знать, не расщедрится ли Фортуна еще немного?
Но был и стыд от невыполненного им прилюдно заверенного обещания хранить мир на своих землях. Сказать. Сказать позже, когда… Как ниточка за ниточкой прядется ковер, так и Салах ад-Дин справится с недугом. Да, справится! Должен. И простит. В этом несколько эгоистичном желании короля личное господствовало над государственным – в его жизни так ничтожно мало тех, кто с ним искренен. Сегодня он точно успеет.
Король… он не чувствовал себя сейчас королем. В присутствии султана Бодуэн становился простым мальчишкой, случайно попавшим в компанию взрослых. Впервые повстречавшись незадолго до коронации, они стали неожиданно близки.
Салах ад-Дин вошел, едва слуга успел представить гостя. Вошел резко, порывисто. Невероятно жилистый. Одетый в простой толстый стеганый халат, он даже в нем казался худым. Быстро оценивающе оглядел темными глазами небольшой зал приемов, не просто лишенный помпезной роскоши, но и кажущийся вовсе бедным. Все посетители делают так, но украдкой, чтобы не оскорбить хозяина. Гость же осматривался открыто, ничуть не таясь. По лицу пробежала легкая улыбка.
– Я много слышал разного о вашей скромности быта, но, боюсь, разговоры преуменьшают ее. – и, видя замешательство Бодуэна, он добавил:
– Юсуф, сын Айюба. Это все, с чем я вошел в мир. И с чем уйду. Мой мальчик, жизнь слишком коротка, не следует растрачивать ее на ничего не стоящие слова. Они уместны в траурной речи, но до нее, смею надеяться, еще далеко.
Вот так, без сопровождающих слуг, без лишних приветствий, без прочих наростов из бессмысленных "ритуальных танцев" началось их знакомство.
– Достойная вещица. Память? – Салах ад-Дин потянулся и взял в руку небольшую резную шкатулку. Рука у султана была тонкая, изящная, с длинными цепкими пальцами. Их украшали два массивных узорчатых перстня, а на тыльной стороне ладони красовался большой черный ажурный рисунок. – Кость слона. Очень крепкая и очень старая. Никакого сравнения с безделушками, что режут из верблюжьей.
– Пустая… – он вновь повертел диковинку в изящных руках.
Откуда знать ему, что шкатулка вовсе не пуста? Что может быть более достойным для хранения, чем память? Все ценности умирающего – его прошлое. Воспоминания, к которым то и дело ты мысленно обращаешься, трогательные моменты, что ценишь превыше любых драгоценностей. Только ступив за край, понимаешь – самые дорогие сердцу вещи вовсе не вещи.
Так продолжилась их встреча. Салах ад-Дин… Юсуф о чем–то расспрашивал, чаще о незначительном или совсем малозначимом, Бодуэн отвечал, чувствуя себя неловко. Словно его экзаменует Гийом, а он не уверен в правильности ответа. Наконец, халиф поднялся.
– Избегай бросаться словами. Только поступки имеют цену.
Они встречались многократно – Салах ад-Дин избрал Город в качестве своей резиденции. И встречи эти приносили обоюдную пользу. Бодуэн с нескрываемым интересом слушал различные истории арабского мира, поучался у султана монаршему поведению – тот удивительным образом сочетал величественность и открытость с подданными, чем не славились соотечественники короля. Не единожды наблюдал он Салах ад-Дина за непринужденной беседой с тем, кто был значительно ниже его по положению и всегда это был разговор равных мужчин. Показное величие ему было чуждо.
Собеседник короля живо интересовался языкознанием. Бодуэн, владеющий шестью, включавшими римскую и северную латынь, греческий и обе разновидности языка франков, оказался для него прекрасным подспорьем. С каждым разом его и без того неплохое произношение становилось все более правильным. А Бодуэн сетовал, что Гийом не обучил его арабскому, посчитав свои знания в нем недостаточными для преподавания.
Еще короля притягивали шахматы. Игра, совершенно незнакомая в христианской среде. Здесь в ходу была табула, еще чаще кости, но не эти изукрашенные резные фигурки. У него, только знакомящегося с ними, не было шансов на победу и внимание короля прежде всего притягивали именно они. Вырезанные из желтоватой кости, исполненные с поразительным мастерством, фигурки тем не менее имели довольно потрепанный вид. Многочисленные сколы, отсутствующие элементы, отчего утративший передние ноги и хвост один из скакунов казался каким–то мифическим животным, но не конем. А другие и вовсе имели отметины, похожие на следы зубов. Впрочем, при встречах с ним Салах ад-Дин не допускал никаких вольностей.
– У меня довольно резкий нрав, – произнес он, заметив, что Бодуэн разглядывает искалеченного коня. – Именно по этой причине я и принял решение поселиться здесь. Пусть даже и временно. Близость святынь лечит, успокаивает. Увы, буйством крови я пошел не в отца. Чем взрастил вокруг множество врагов. Часто заслуженно. Когда они напоминают о своем существовании, я стараюсь смягчить себя и тогда страдают безвинные лошади.
– Но почему…
– Не наказываю? Это только наша ссора. Почему я из–за личной несдержанности буду терять полезного для государства человека? Более того, я ценю тех, кто не боится противиться мне. Ценю, но по возможности не отвожу с них взгляда. Кому–то, вероятно, удастся со временем закончить мои дни. Но и это станет лишь свидетельством того, что султан ослаб и потерял бдительность. В этом случае так ли необходим он для своих людей или, как у животных, следует поменять старого льва на нового, молодого и сильного?
Возле лекарни лазаритов, вернее, той части, что принимала больных без «особенной» болезни, уже собралась целая толпа. «Король, король, король…» – пробежал шепоток. Несколько его рыцарей стояли на страже и не допускали к воротам посторонних. Раймонд предусмотрительно взял самых колоритных. Бодуэн заметил среди них Горация, чья улыбка на лице с выгнившими губами устрашала даже опытных неприятелей, готовых встретиться в бою с кем угодно.
В отличие от собратьев по ордену, Гораций не потерял губы в результате болезни. Вольный рыцарь, он, тяжело раненный, почти мертвый, был оставлен на поле боя. Последний из рода, унесенного лихорадкой, он не помнил ничего до того часа, когда очнулся у лазаритов. Кто подобрал его, доставил к ним… Возможно, он не желал возвращения к прежней жизни, ведь даже имя было не настоящим. Горацием рыцарь стал волей случая – король заявился тогда в лекарню с книгой любимого поэта, хоть и вполне мог захватить с собой что–то иное. К примеру, Энеиду. Братья–целители залатали и излечили раны, но оказались не способны вернуть ему губы, выеденные пустынным зверьем. Разумеется, не в силах они были справиться и с проказой.
И если он одним только своим видом повергал вооруженного врага, то что уж говорить о простых горожанах – самые храбрые не подходили ближе расстояния удара копьем. Завидя Бодуэна, рыцари отсалютовали и расступились. Внутри тоже было шумно – здесь собрались решительно все. Братья–лазариты, кто–то из свиты понтифика, неофиты, служки, пеленальщики, вольные, что помогают обмывать лежачих и выносить дерьмо. В общем гомоне невозможно было разобрать ни слова. Больше всего людей было в зале, приспособленном под прием пищи. Здесь они теснились вдоль стен, не решаясь приблизиться к тому, кто сидел в центре.
– Мальчик мой, ты пришел! – заорал Салах ад-Дин и вскочил. В руке он держал слегка обугленную тушку какой–то птицы, скорее всего, фазана.
– Будь прокляты эти деланные верблюдом недоумки! Таращатся на меня, словно шайтан им кучу в штаны подложил. А я всего лишь проголодался. Эта и вовсе разум потеряла, – тушкой он указал в угол, где пускала пузыри молоденькая девица. Под ней растекалась дурно пахнущая лужа. Явное нервное помрачение. Признаться, Бодуэн и сам оказался шокирован увиденным, ожидая обнаружить Салах ад-Дина по–прежнему лежащим в постели. Слабым, едва живым, окруженным вечно приседающими от раболепия слугами. И в случае с султаном раболепие было искренним – город полнился множеством слухов о постигшей очередного нерадивого слугу каре. По восточному обычаю достаточно жесткой. Однако же, Страж Востока был полон сил и, на первый взгляд, весьма здоров. Ушла, словно ее и не было, мертвенность лица, что так встревожила короля накануне, да и болезненная худоба, казалось, также исчезла. Салах ад-Дин был чрезвычайно подвижен и громкоголосен.
– Я проснулся в этом сарае, – вновь взмах фазаном, – голодный, как… как.. да откуда я знаю как кто! – зубы вонзились в отвратительно приготовленную птицу. – Пришлось самому ею заниматься. Аллах, как же хорошо… Присядь со мной, подай этим детям верблюда пример.
– Но как?
– Что? – челюсти отхватывали куски плохо прожаренного мяса. – Меня заботит, какого рожна дурак Ги приволок меня сюда. Подумаешь, ногу зашиб! Но ведь не сломал! – Салах ад-Дин снова вскочил, демонстрируя вполне здоровую конечность. – Но как подлец вчера въехал в меня своим драным скакуном… Дух вышиб. Я уж было подумал – конец мой пришел.
Он обвел глазами зал, выхватывая взглядом совершенно безумные лица окружающих. А в выражении лица его собственного проявилась тревожность.
– Скажи мне, мальчик, я ведь…
– Нет, но был очень близок к этому. Больше недели. Твои родичи, наверное, уже грызутся между собой. – Бодуэн перехватил грозящего грохнуться на пол фазана. – А еще ты вел совершенно непристойные разговоры об обнаженных женщинах.
Короля разбирал смех. Истерический смех, что рождается в момент, когда ситуация, казавшаяся неразрешимой, схлапывается в один миг, как разрывается трухлявый бурдюк с вином. Салах ад-Дин сидел с совершенно комичным видом. Зная характер его жены, разговоры о женщинах, даже вполне одетых, могли привести к непоправимым последствиям.
– Мы опустим эту часть истории?
В голосе собеседника было столько страдания – притворного, как у дрянного актера, что Бодуэн, наконец, засмеялся. И, освободившись от всего того, что копилось последними днями, король сказал:
– У нас есть тема для серьезного и большого разговора.
Такой реакции Бодуэн уж точно не ожидал. Зал мгновенно опустел после дикого горлового рыка, да и сам король готов был исчезнуть, просочиться сквозь щели между каменных плит пола. Теперь он понимал, что за сокровище вез караван. Салах ад-Дин был в ярости, мгновенно сменившей недавнюю веселость. Глаза его сверкали и готовы были сжечь, испепелить…
Сестра24! Единственный по–настоящему близкий султану Египта, Стражу Востока, Благочестию Веры человек должен был быть главнейшим сокровищем этого каравана. Все прочие нанесенные оскорбления он бы стерпел, хотя нападение и убийство на via regis в любом случае карались позорной и мучительной смертью. Сейчас же оказалось, что карать было некого, но…
Сестра!
– Мы не нашли женских тел… – метавшийся перед королем дикий зверь замер и, упершись ладонями в стол, устремил в него взгляд своих темных, почти черных глаз. Взгляд этот смягчился. Мгновенное испепеление больше ему не грозило. Лишь медленное поджаривание на вертеле. Перед глазами возник обугленный фазан, приветственно взмахнул обгорелыми крыльями…
– Мы. Не нашли. Женских. Тел, – медленно повторил Бодуэн. – И караван не похож на тот, что мог бы сопровождать твою сестру. Обычные люди с небогатой поклажей и, вероятно, торговцы. Мы нашли ткани. Без охранения. Безоружные… – последние слова он добавил почти шепотом.
– И тем не менее, Ваше Величество, – Салах ад-Дин редко использовал официальный титул, – ситуация более, чем серьезна. Ваши… – он заметил, что король хочет его перебить и предостерегающе выставил ладонь, – ваши люди являются угрозой нашему соглашению. Вы должны приструнить храмовников. Это последняя капля и я говорю вам, Ваше Величество, довольно! Casus belli, если изволите. Мне необходимо знать, что мои люди здесь в безопасности! Какая мерзость эта птица… – когда в руки Салах ад-Дина снова попал фазан Бодуэн не заметил.
– Да, помню, сам… Никогда не предполагал, что приготовление пищи – такое непростое занятие. Надо найти, наконец, что–то более подходящее, – и, бросив на птицу оценивающий взгляд, он отшвырнул ее и направился в сторону кухни, откуда уже доносились пробуждающие аппетит ароматы. Она в лекарне лазаритов всегда была на высоте. Ибо что еще может побудить больного скорее встать на ноги?
А Бодуэн задумался. Да уж, ну и выбор ему предстоит сделать. С одной стороны, Салах ад-Дин, обычно спокойный и уравновешенный, никогда не дававший повода усомниться в себе. Его недолюбливали – смугловатый чужак для соплеменников Бодуэна так и не стал хоть чуточку своим. Такой иной. В поведении, в культуре, в вере. Еще он в мгновение мог призвать под свои знамена бесчисленные полчища. Этого уже и вовсе боялись. Боялись, что в какой–то момент этому сытому коту наскучит игра с мышкой и он прихлопнет ее. Об этом не говорили открыто, но думали–то точно.
С другой стороны, храмовники. С их деньгами, замками… Главная сила Святой земли.
Бодуэн поймал себя на том, что неприязненно морщится. «Слово храмовника», так говорят в народе о сделке, условия которой никто не собирается выполнять. Но оставить Святую землю без них? От нападения Нур ад-Дина25 ее уберегает только гарнизон неприступных Капернаума, их замка. Врата Капернаума и крепость Газа, два величайших оборонительных сооружения. И если Газа сейчас потеряла свое значение и являет собой скорее торговый центр Ордена, то Врата… Что может противопоставить Бодуэн неприятелю, если из этого уравнения вычеркнуть храмовников? Десять, пятнадцать тысяч воинов, неплохо вооруженных, но совершенно непригодных для ведения боевых действий? И это даже в том случае, если он насухо выжмет гарнизоны Яффы и Акко, оставив лишь заведомо не способных воевать инвалидов.
Оказавшись сейчас перед сложным выбором, король чувствовал себя тем самым ослом, растерянно глядящим на два привлекательных стожка сена. Разве что у него это были две кучи смердящего дерьма. Измазаться придется в обоих случаях.
Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей…
Александр Блок.
Этот мир погибал. Дивный Белый город, блистательнейший из великих городов, доживал последние мгновения своего, казалось, бесконечного существования. Совсем недавно пал Гааниш'ма, его величайший полководец и разрозненные защитники остались предоставлены сами себе. Они готовы были капитулировать, но врагу не нужны были пленные. Это было истребление. Боевые птицы, кричащие резкими неприятными голосами, заполонили небо и заливали огнем то, что не было еще сожжено. Плавились храмы и дворцы, горели каменные стены. Вспыхивали факелами и мгновенно рассыпались в пыль люди и животные. Море огня до самого горизонта освещало и согревало то, что не могло уже согреться лучами затухающего солнца. Этот мир погибал.
Утро принесло с собой новые неприятности. Первая, визгливая, как морская птица, давно разменявшая седьмой десяток, отказывалась считать семнадцатилетнего короля достойным хоть какого–то уважения. Одо де Сент–Аман. Великий магистр ордена храмовников. Принимающий посетителей в излюбленной позе – человеческая часть лица обращена к ним, серебряная влечет укрыться в сени апельсиновых деревьев и послать все эти аудиенции подальше – король уже услышал о привилегиях, данных ордену римским престолом и прочих правах бедных христовых рыцарей. Магистр в любой спорной ситуации первым делом апеллировал к имени того, кто даровал ордену те самые привилегии, поэтому вступительную часть можно было пропустить. Сегодня Бодуэн был далек от желания вникать в пространные речи магистра. Тот пришел с требованием наказать каноников, все остальное лишь никому не интересное сотрясание воздуха.
Сон. Снова такой живой и настоящий. Лицо еще помнило тот жар, а губы… губы, казалось, высохли и потрескались. Крики боевых птиц преследовали его, а перед глазами вновь умирал последний полководец. Огромный, в доспехе цвета розового золота, великан заживо горел. Тело пронзили массивные, словно стволы деревьев, копья, он поднимал свою слоновью голову и кричал от мучительной боли. Не боли тела, хотя она и приносила страдания. Его терзала боль утраты. Утраты мира, который Гааниш'ма любил больше себя самого. Потери друзей, близких, всех, кто пришел сюда по его велению.
Горел Двуглавый. Он более не мог возжигать небо и, обессиленный, запылал сам. С простертыми в выси руками, с лицами, исполненными решимости умер он. Сгорели его одежды, а кожа, ранее светившаяся тускло–багряным, наливалась угольно–черным…
Заснул вечным сном Златоликий. Трижды трубил он в рог и никто не явился на зов, лишь рухнула в океан луна, меньшая из двух, а твердь лихорадочно тряслась.
И когда оставшиеся, едва стоя на ногах, обменялись прощальными взглядами, появились нирримы. Небо заполонили их птицы, небольшие хищные ястребы, а затем и гигантские золотые орлы, с грохотом крыльев возникавшие один за одним.
Последними пришли Близнецы. Стройные и поджарые, с бледными осунувшимися лицами, они не были бойцами. Добраться до стрелы и погасить ею солнце, вот их удел. Увидеть солнце так близко…
Наконец, пал последний защитник.
Так было предначертано множество столетий назад. Он вглядывался в рушащийся город, стараясь запомнить каждый дом, каждый камень. Там, в океане межрождений, очень важно помнить.
Помнить… Помнить что? Он вновь закричал. От боли и утраты.
Бодуэн обмер. Это был его крик боли.
– Папа Александр26… – визгливый магистр возвратил его назад. Рука непроизвольно коснулась того места груди, где переставало биться сердце, пробитое копьем. Ничего. Ни копья, ни следа раны, ни… жжение, такое сильное, что прожигало до затылка и висков, ударило его, сжало горло, сдавило и сломало гортань. Вновь взметнулась рука, но теперь в каком–то защитном жесте, с широко раскрытой ладонью. Замолчал опешивший магистр.
– В Риме, – король решил перехватить инициативу, едва смог заговорить. – И я даже боюсь представить, насколько он далек от ваших проблем. Едва покончивший с Фридрихом и сейчас, празднуя победу, наказывающий бывших противников. И да, у него появилась новая игрушка. Еще один зеленый крест. Я дам вам совет, магистр. Похороните погибших и умерьте свои амбиции. Иначе они могут умерить вас.
Доселе просто неприятный, сейчас де Сент–Аман вызывал у него омерзение. Бодуэн не скрывал его.
– Настала пора определиться с выбором, магистр. Жажда наживы не может сосуществовать в одном теле со служением Богу. Прикрываться данными вам привилегиями больше не удастся. Этот фиговый листок, увы, сгнил. И да, здесь далеко не Рим, – король поморщился, на языке вертелись совсем не королевские слова. «Хочешь кричать на пса – стань на четвереньки. Но всегда помни: король может стать собакой, но собака королем никогда» – вспомнил он отцовские слова. Как ему сейчас не хватало его поучений. Он заставил себя замолчать.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
