В дебрях одиночества

И народ разгулялся под вечер по пирсу.

Я ищу тебя в каждом лице, но нигде

Не найду, оттого и запил монастырский

Хмелящий напиток – забыть обо всем,

И смотреть с сожаленьем на прочее счастье:

Не измерить, как в физике, массу, объем,

То б купил на развес впопыхах в одночасье.

Башмаками стучу по древесным полам,

А сверчки обнадежено селят надежды,

Что любовь и гармония напополам

Не поделят тела, как поделят одежды.

Холодок подобрался к воротам души,

О согрей хоть по мыслям, прекрасная дама.

Показалось, что шепчутся здесь камыши

От ветров, как пропойца, напившись «Агдама».

А толпа все идет и идет у воды,

Вдруг и ты мимо озера тихо пройдешься.

Но не вижу, к несчастью, родные черты.

Потерялась… Возможно, когда-то найдешься.

По Маяковскому

По Маяковскому, есть Бог,

И все хотят, чтоб он помог,

Какой-то странник в облаках.

Но я на совесть и на страх

Не верю в этаких людей,

Влюбляясь всячески в бл*дей.

И от разлуки вверх кричу,

Мол жить, любить я не хочу.

Кому кричу, не знаю сам:

То ль бороде, то ли усам.

Уверовал иль просто так,

Как многие на риск и страх

Я обращаюсь вот туда,

Где синь плывет, как и вода,

И облака, как корабли,

Плывут, плывут, вдруг на мели

К каким-то N-ым берегам

Стремятся в дали по следам.

А может есть на небе Бог,

Который просто не помог?

Через стройные березы

Проходя чрез стройные березы,
Обходя аллейные кусты,
С разных трав я вытираю слезы,
Что под ночь выплакиваешь ты.

Небеса, как водку из графина,
Я бы выпил нервно, впопыхах.
Снова вспыхнет гроздьями рябина,
Как меня ты грела в закромах.

Ни на что не жалуюсь. Я возле
Тех дорог, что вдоль и поперек
Истоптали, и расстались после,
И предвидеть было невдомек.

Между сном и вычерною явью,
Между улиц и разбитых фонарей
Безразлично сигу обслюнявлю,
Закурю в потемках новых дней.

Поселилось радужное фото
Средь моих несчастнейших картин,
В голове – одна вторая, нота,
Разыгрался траурный мотив.

Там вдали колышутся березы,
Еще и мандражируют кусты.
С разных трав я вытираю слезы,
Что под ночь выплакиваешь ты.

Какой-то половинчатый

Недавним летом я погиб,
И нет меня, вам кажется.
Гитары старенькой изгиб
Рука обнять отважится
И наиграть любую песнь.
Послушайте внимательно:
Исчез не полностью. Я есть,
Живой всем телом, мать его.
Но улетучилась душа,
Как будто бы состарилась.
Я жил спокойно, не спеша,
Пока уж не ударилась
О бело-чистую любовь
И отмерла с бесчувствия.
Бежит все также алым кровь —
Я не ищу сочувствия,
Посколько каменная мреть
Легла внутри, и нечему
Принять сочувствие, глазеть
И слушать люд по вечеру.
Сижу я, голову клоня,
Какой-то половинчатый
И понимаю – нет меня,
Душа давно отвинчена.

Лапы одиночества

Немногим лучше лапы одиночества

Многострадальной недонежности любви.

Я – человек без имени и отчества,

Точнее стал таким от встречи визави.

Пусть охают и ахают различные любовницы,

С любовниками ходят в сладостные сны.

А обо мне в кошмарах и не вспомнится,

А я твоей повспоминаю грацию спины.

Пусть никакого нету осязания:

Ты улетела. Ты ушла. Мой ангелок.

И что же это: бред иль наркомания,

Когда в агонии на шее узелок

Хочу потуже затянуть, уважиться?

А к черту галстуки и прочее у шей.

Мне надо бы пропойчески расслабиться,

Представить – есть такие, кто тебя милей.

Не представляется, не представляется.

По пустоте в чертогах разума брожу.

И фото на кровати все валяется:

Ты вроде рядом, но нигде не нахожу.

За окнами прохладно, вроде ветреность,

И холод мучает и мучается сам.

Меж нами было что-то как посредственность,

Как скидки на проходе в тот универсам.

Теперь закаты кажутся недостижимыми,

Смотреть на их огонь к несчастью не хочу,

И чувства, как пространство, были мнимыми,

И потому в душе бесшумно я кричу.

Легла уж ты, как вечное проклятие

На сердце и слегка промотанную жизнь.

Я понял, что не ощучу объятие,

Такое теплое, как земли у Отчизн.

Расстались мы предельно незнакомыми,

Как горожане всеобъемлющей Москвы.

Обзаведемся, может, быстро новыми

Амурными дельцами. Будем таковы.

Вокруг темно. Я в лапах одиночества,

А был в многострадальной нежности любви.

Я – человек без имени и отчества,

Я – просто органы, круговорот крови.

Через десяток лет

А.Г.

Через десяток лет, а может больше,
А может меньше, сердце погубя,
Я одиночество в тяжелой ноше
Так полюблю, как полюбил тебя.

Сажусь за руль, и нету пассажира:
Попутчица развеялась как дым.
С тобой еще рассеялось полмира,
И сердце обернулось ледяным.

Не так становится. Не те закаты:
Ничем не веют, не было надежд.
Но небеса всегда голубоваты
И так мягки, как бархатная нежь.

Прошло немного, около недели,
Как будто бы десяток хмурых лет.
Подкралось одиночество, пропели
Любви мотивы и сошли на нет.

Мир без тебя

Мне стал противен календарь
И числа, чертовы недели.
Я все же влюбчивая тварь,
Чью душу мерзостно раздели.

Мне стал противен циферблат
И ожидание кого-то.
Кому я вру? Я твой фанат.
И жду тебя в лучах восхода.

Мне стал противен этот мир
И город наш многоэтажек.
Хочу забраться на Памир,
Чтобы забыть аром ромашек.

Мне стал противен зов дорог,
Гудок и грохот электричек.
Тебя любил, как только мог,
Но прогорел как пачка спичек.

Мне стал противен новый я,
Что без тебя в судьбе кочую.
Сожгу листы календаря
И на часы взгляну вслепую…

В промозглую осень

В промозглую и ранящую осень

Сирень и розы – жалко – не цветут.

И я завял, как зелень, в эту просинь,

Не дарит холод счастье и уют.

Как будто опоздал на электричку,

Оставшись на перроне ожидать

Другую бесконечно. Мне привычно

Влюбляться, от того же умирать.

И чувство опадающих деревьев

Не покидает улицы души.

Я – птица, что без голоса и крыльев,

Что по ночам скитается в тиши.

Рыдаю так бесшумно, безобразно,

Хотя любовь – зараза и чума,

Себя давно обманывать напрасно,

Со школы зная – горе от ума.

А впрочем, как обычные поэты,

Теперь я жизнь обыденно живу,

Висок не охлаждая пистолетом.

Я все равно ж когда-нибудь умру.

Осенняя немилость

Сквозь окна пыльного вагона
Ловлю последние лучи.
О солнце, не разгорячи
Свободу теплого перрона.
Мне так легко, и мимолетно
Слегка проскакивает мысль,
Что ты сама взлетела в высь,
Волос касаясь расторопно,
Моих каштановых колосьев,
Лаская тело впопыхах.
Я жить хочу на синевах,
Забросив жизнь и всех забросив.
А все же ты не испарилась,
Как капля утренней росы,
Утикали счастливые часы,
Теперь амурная немилость.
А за окном смешали краски:
Багрянец, желть, голубизна,
Я, сытый осенью сполна,
Дремлю под солнышком при тряске.
И если вдруг мне мимоходом
Беда узнается про мир,
Что луч – не мой ориентир,
Ты мне останешься восходом.

По бульвару

Иду вразвалку по бульвару,
Проходят мимо господа.
Я путь держу в свою хибару,
Чтоб их не видеть никогда.

Кругом магазы и витрины —
Поди купи, что захотел,
А я желаю георгины
Для там, одной, но опустел

Прилавок с этими цветами,
И нет похожих нихрена.
Иду, иду между домами:
Стена, стена, стена, стена.

Потом наверх глазами зыря,
Невольно думаешь о том
Как у тебя, студента – шныря,
Вся жизнь размешана с дерьмом.

Потом в подъезд, в родные двери,
И снова, снова горевать.
Я б умер в этом интерьере —
Без таинств, чтобы не соврать…

Книга дней прошедших

Открою книгу дней прошедших,
С тоской и грустью вспоминая
Ряды цветов уже отцветших
И гром с грозой в начале мая.

Тебя, мой ангел ненаглядный,
Мой нежный хрупкий херувимчик,
Я поселил на лист тетрадный
(Как небосвод, он бел и дымчат).

Лежат на памяти раздольно
Года ребячества шальные,
И доживать предельно больно
Во времена уж непростые.

Прости меня, родное пламя,
Мой огонек, моя стихия.
Душа колышется, как знамя,
Но ты моя анестезия.

И в дни печальные, глухие,
Когда скорблю о днях прошедших,
Ты сердце лечишь хирургией,
Хоть нет цветов по маю цветших.

Таких как ты

Все временно, изрядно безобразно,
А я тебе за чувства да в стихах
Плету слова смешно и несуразно,
Зато какой порыв, какой размах!

А ты всегда подкрашиваешь губки,
С ухмылкой смотришь на парней,
Красуясь в белоснежной мини-юбке.
Меж нами пропасть в несколько морей.

Меж нами пропасть в Бали и Мальдивы
И всех витрин из местных бутиков.
Я все тебе про жизнь да про мотивы
Любви многострадальный без мозгов.

Хотя и так понятно без разбора:
Ты – царство, я – обычный городок.
Мне не видать имперского фавора,
А ты другим рисуешь свой видок.

Как жаль, что жизнь отверженностью губит,
Разрушив недосозданный уют.
Таких как я ни капельки не любят,
Таких как ты бесчувственно еб*т.

Лиловый румянец

Лиловый румянец на бархате кожи,

За окнами пасмурно, властвует дождь,

Любое касание к космосу может

Доставить сквозь нежность и легкую дрожь.

Немного раздумий в холодную осень,

А впрочем и думать не надо совсем.

Есть что-то, что в сердце мы носим и носим,

Оно вырывается, правда, не всем.

Сегодня под звуки небесного ливня

Звучит наслаждение томных телес

Слегка грубовато, возможно, наивно,

Но в нас будто Бог возродился, воскрес.

Ветра завывают с неистовой силой.

Даю разрешение: можно гудеть

На этой квартире, уютной и милой.

От холода можем друг друга согреть.

Мы в эту сентябрьскую чахлую осень

На теплой кровати вернули июль

В квартире немалой на Энгельса восемь,

Без всяких, замечу, «чудесных» пилюль.

После выпускного

А помнишь после выпускного
Рассвет с чарующей тоской,
Который теплел много, много,
Лучом касаясь, как рукой.

А мы смотрели, понимая,
Что так не будет никогда,
Что нет мечтам конца и края,
Нет ничего и навсегда.

Мой ангел, я в тебя поверил,
Коль танцевали нежный вальс,
И до секунд я жизнь измерил,
По счастью думая о нас.

А небо было чистым, чистым
Без облаков и без седин,
Мы грелись сладким и игристым,
Как в сентябре костром рябин.

Я тебя целовал

Ах как я судьбу полюбил,
Ах как я тебя целовал,
Но дождик без устали лил,
И он ничего не скрывал.

Шумел беспокойно, шумел.
По крыше стучал и стучал.
Я ливнем уже отревел,
Теперь возникаю: «Скучал».

А ты притаилась в тиши,
В глубинах прошедших минут.
Прошу, уходить не спеши,
Ведь ангелы сердцем не лгут.

Лирический герой

Вот ножки, ручки, голова —
Мой персонаж почти готов.
Я назову его сперва
Ну, скажем, Петя Иванов.
Такой и эдакий прохвост,
Меланхоличный он поэт,
С обычным телом, средний рост,
Чей друг хваленый Интернет.
Положим, я дорисовал
Его детально, не соврав.
Затем пустил на карнавал,
Он честен был и не слащав.
И вот ходил, и все ходил,
В мечтах любовных утопал,
И оттого безбожно пил
И что-то в рифму все шептал.
Вокруг не те, ответы «нет».
Все ближе, ближе черный лист,
Хотя ему ну двадцать лет,
Он в эти годы реалист.
А дорисую-ка я дождь,
Ведь мало ливневых картин.
Меня бросает снова в дрожь,
Что я героя обделил.
Но что поделать, если так.
И как помочь, мой персонаж?
Умрешь – так скажут что дурак.
Еще б назад тебе пейзаж
Какой-нибудь, где сверху синь
А снизу пусто, только смерть
Без всяких там богов, богинь,
Лишь чернозем и дуба твердь.
Прости, лирический герой,
Я виноват, но так хочу
Забыть и разорвать долой
Рисунок. В рифму прошепчу,
Как ты обычно, как поэт,
Как меланхолик, но мертвец,
Стерев печальный силуэт,
Отправив в пустошь наконец.

Таинственное имя

А.Г.

Таинственное имя с буквы «А»,
Которому я посвящал поэмы,
Рассеялось, как дымка, навсегда,
Не доказав любовной теоремы.

Трепещущее гнездится в душе,
Нет больше сил тому сопротивляться.
Я чувства заключил в карандаше,
Им на листе придется извиваться.

Опять незримо в будущее зрел
И обожал лирическую слабость.
Не сочинял, не спал, не пил, не ел,
Затем пришла незваная усталость.

Какой масштабный был апофеоз
Прекраснейший, излюбленный до боли.
Теперь в душе осенний коматоз,
Где имя с «А» не в главной роли.

Без тебя

А.Г.

Жизнь, безлюдство, унынье, тоска.
Помнишь улицу N-ую нашу?
Ты осталась вот здесь, у виска.
Эту осень я сам разукрашу.

Многоцветные древа аллей,
Кареглазые в парке каштаны
Заполняют глаза, но пустей
Остаются на сердце карманы.

Что положено было на дно,
То предательски нагло изъято.
Много «да», многовато и «но».
Понимаю. Спасибо. Не надо.

И какими цветами уют
Выражается в этом обличьи?
Листья падают – это салют
В твою честь твоего безразличья.