Несмотря на все мое красноречие, мне не удалось убедить этого человека, что правительство даже тогда, когда оно падает, расплачивается со своими долгами. Он никак не соглашался подождать до следующего утра, тогда, возвратившись, я рассказал обо всем господину Граньону, который много смеялся и, вынув бумажник, заплатил по счету.
Господин Клеман, кроме обысков и уличных беспорядков, имел еще другую специальность, которая давала мне материал для интересных наблюдений над оборотной стороной парижской жизни, а также для некоторых философских размышлений о моральной миссии полиции.
В обязанности господина Клемана входило улаживать затруднения, могущие возникнуть между лицами, занимающими более или менее видное положение, и их любовницами.
В нашем бюро перебывало множество прехорошеньких женщин, и под диктовку моего начальника мне приходилось записывать весьма пикантные показания… Но это же касается профессиональной тайны в том смысле, как я ее понимаю.
Конечно, обязанность, принятая на себя моим начальником, была почтенна и похвальна, так как этим путем охранялись семейные интересы, а главное – он выполнял ее с безукоризненной честностью, однако я должен сказать, что если мне приходилось видеть беззастенчивых барышень, старавшихся эксплуатировать богатых юнцов из хороший фамилий, то еще чаще случалось присутствовать при допросах, рисовавших далеко не в выгодном свете некоторых людей с именем и положением, которые, однако, не церемонились пользоваться полицией, как средством шантажа, поступали по отношению к своим любовницам недостойным образом и даже злоупотребляли правами, которые дает нам закон.
Всего более в подобных случаях меня возмущала та легкость, с которой закон разрешает высылку простым административным порядком иностранцев, а в частности – иностранок. Сколько раз мне приходилось слышать диалоги вроде нижеследующего:
– Но, господин комиссар, ведь я имею от него ребенка, пусть он дает на его воспитание…
– Мадемуазель, это нас не касается, мы не желаем скандала. Вы иностранка, и, если будете продолжать устраивать сцены у дверей господина K., нам придется вас выслать.
А когда несчастные, опозоренные и брошенные девушки, пренебрегая опасностью, все-таки продолжали предъявлять свои требования, их просто-напросто отправляли за границу.
Признаюсь, это всегда казалось мне чудовищно жестоким и несправедливым! Когда граф X. или маркиз Z. делал матерью камеристку своей высокородной мамаши, он не справлялся о том, итальянка или швейцарка та женщина, которая ему нравилась, почему же он вспоминал об этом, когда нужно было давать на воспитание ребенка?
Когда господин X. или господин Z. подписывал векселя мадемуазель Y., которую страстно любил, ведь он не находил, что ее бельгийская или итальянская национальность охлаждает его любовный пыл, почему же после разрыва он вдруг замечал, что эта национальность мешает ему заплатить долг? Впрочем, хороши и те мужья, которые на следующий день после развода приходили просить о высылке жены…
По моему мнению, это опасные меры, и, когда полиции приходится вмешиваться в столь щекотливые частные дела, ей следует всячески ограждать себя от нареканий в произволе. Конечно, бывают случаи, и даже очень часто, когда полиция должна отстаивать семейные интересы, но для того со стороны магистрата требуется замечательный такт и много деликатности, господин Клеман же, при всем своем добром желании, казался не созданным для этой роли дипломата и часто действовал, как простой блюститель порядка.
Признаюсь, я был очень рад покинуть судебные делегации, когда спустя некоторое время после выборов 1885 года я первым выдержал испытание на должность полицейского комиссара и господин Граньон назначил меня комиссаром в Пантен.
Глава 3
В стране Тропмана
В тот день, когда я впервые вступил во вверенный мне комиссариат, а именно 1 октября 1885 года, то есть спустя четыре с половиной года после моего поступления на службу в полиции, моей первой заботой было разобрать архивы и разыскать в них все, касающееся дела Тропмана. Я так много читал об этой мрачной драме времен конца империи, так сильно ею заинтересовался, что признаюсь, мне очень хотелось открыть хоть какую-нибудь новую и неизвестную подробность в этом знаменитом процессе, сущность которого никогда не была разъяснена вполне, так как до сих пор мотивы преступления остаются неизвестными. А правосудию не удалось даже выяснить, действовал ли убийца один или с сообщниками. Последнее кажется весьма вероятным. В самом деле, трудно допустить, чтобы один человек мог убить в открытом поле целую семью – госпожу Кинк и ее пятерых детей.
Я припоминаю циркулировавшую тогда легенду, будто полиция сама выдумала это знаменитое преступление, как предлог для отвода глаз в те тревожные дни конца империи.
В архивах комиссариата мне не удалось добыть никаких новых данных. Должно быть, мой предшественник, служивший во времена империи, не обладал жилкой романиста: его донесение по делу Тропмана занимает не более полстранички и изложено сухо и сжато, точно рапорт полицейского агента. Однако эти бесплодные поиски косвенно привели к очень интересному результату. Они открыли мне одну истину, в которой с течением времени опыт окончательно заставил меня убедиться. Я говорю о бесполезности так называемых наружных примет. Все эти приметы, обыкновенно, до смешного неверны и неточны. Единственный убийца, задержанный по приметам, был Тропман, – но это были не его приметы…
Сначала полагали, что убийца всей семьи – старший сын, Жан Канк. Наружные приметы несчастного молодого человека, труп которого вскоре был найден, были разосланы по всем жандармским бригадам.
На Гаврской набережной некий бравый блюститель порядка, по имени Ферран, был занят чтением этого официального документа как раз в ту минуту, когда мимо него проходил робкой торопливой походкой какой-то молодой человек, направлявшийся к океанскому пароходу.
Жандарм посмотрел в листок с приметами, потом на подозрительного субъекта и сказал себе:
– Как знать, может быть, это тот самый и есть?
Затем, недолго думая, он подошел к незнакомцу и потребовал его бумаги. Испуганный Тропман не нашел ничего лучшего, как броситься в воду, откуда был благополучно извлечен.
Насколько мне известно, это единственный раз, когда приметы, хотя и случайно, на что-нибудь пригодились.
Есть масса основательных причин, в силу которых наружные приметы никогда не могут быть точны, за исключением, конечно, тех случаев, когда в распоряжении полиции имеются данные антропологических измерений.
Возьмем для примера такой заурядный случай: совершено преступление, личность убийцы неизвестна, но многие его видели и по их указаниям можно составить подробный перечень примет, по которому уже нетрудно будет задержать преступника.
Судебный следователь, комиссар и начальник сыскной полиции прежде всего вызывают привратницу, она видела убийцу и даже разговаривала с ним минут десять.
– Я, как сейчас, его вижу, – объявляет она, – это высокий брюнет, с большим толстым носом, с огромными усами и с такими черными глазами, что мне даже стало страшно.
Пристав все это тщательно записывает, привратницу благодарят и отпускают. Затем приглашают торговку фруктами, которая клянется, что «в десятитысячной толпе узнала бы негодяя, который приходил к ней за какой-то справкой». Затем она начинает описывать убийцу:
– Это невысокого роста шатен…
– Позвольте, – прерывает следователь, – привратница утверждает, что это высокий брюнет.
– Ну, нельзя сказать, чтобы он был высок, – заявляет торговка, – равно как нельзя назвать его брюнетом, это скорее темный шатен, с очень тонким носом.
– Нет-нет, – останавливает ее следователь, – привратница говорит, что у него большой и толстый нос.
– Никогда в жизни! – упрямо восклицает торговка. – Самое большее, что у него нос обыкновенных размеров.
– Но у него странные глаза, – замечает следователь в надежде получить полезное указание.
– Его глаза! – и торговка пожимает плечами. – Разве можно судить о его глазах, когда он носит синие очки!
Что прикажете делать правосудию? Следователь записывает во всех рубриках слово: умеренный и мысленно посылает к черту все приметы.
Теперь возьмем другой пример, именно случай с Артоном. Полиции отлично известна личность того, кого нужно задержать, но какие имеются указания о его наружности? Фотографическая карточка, снятая восемнадцать лет тому назад, и портрет, рисованный карандашом, но весьма отдаленного сходства.
Начинается та же церемония. Вызывают всех, кто знал беглеца, и их показания так же сбивчивы и неточны, как показания привратницы и торговки, которые видели анонимного убийцу. Дело в том, что точно обозначить приметы человека по памяти почти невозможно. Вот почему так называемая антропометрическая система Бертильона оказывает большие услуги полиции.
Когда мой предшественник, господин Фабр, который был моим товарищем и уже однажды уступил мне свое место при судебных делегациях, передал мне комиссарство в Пантене, я впервые почувствовал себя в известной мере самостоятельным, вздохнул с облегчением и ощутил искреннюю радость.
– Вам придется много работать в Пантене, – говорил мне господин Граньон, – эта местность изобилует всякого рода мошенниками, и я надеюсь, что вы восстановите там порядок.
Действительно, постороннему наблюдателю, направляющемуся из Парижа через Клиши в Пантен, попадается на глаза масса оборванцев, которые бродят или благодушествуют за столиками в грязных, подозрительного вида кабачках.
Незадолго перед тем, как я принял управление комиссариатом, население Пантена было напугано рядом вооруженных нападений и ночных грабежей. Я прежде всего направил свои усилия на борьбу с этим злом.
Я всегда был очень энергичен и для отдыха не нуждался в продолжительном сне. Первой моей заботой было организовать ночные патрули, которыми я сам руководил, так как мне нужно было наблюдать за двумя категориями субъектов, именно за сутенерами и карманниками, которыми в то время кишел квартал Пантен.
Впоследствии я посвящу специальную главу парижским сутенерам, быт которых основательно изучил, руководя делами сыскной полиции, а также парижским карманникам, операции которых во время бегов на ипподроме Отей и на железных дорогах причиняли мне немало хлопот.
Во втором часу ночи я и мои агенты, вооруженные прочными дубинами, отправлялись в обход. Мы направлялись от Обервилье к Пре-Сен-Жерве и поднимали дорогой всех бродяг, которых находили спящими в канавах. Скоро все эти ночные рыцари заметили, что для них уже не стало покоя в этой местности. Помню, как-то раз ночью мы были привлечены отчаянными криками. Оказалось, что грабители напали на одного пантенского мясника, избили его и обокрали. Мы подоспели как раз вовремя, чтобы помешать убийству, однако нам пришлось выдержать настоящую битву, так как разбойники отчаянно защищались, и нам удалось задержать только одного из них. Правда, на следующее утро, благодаря разоблачениям арестованного, я задержал всю шайку.
В то же время я организовал дневные облавы на карманников, так что через несколько недель число их значительно поредело.
Мои агенты и я нападали на них неожиданно, невзирая на сторожевых, расставленных повсюду и обязанных извещать о нашем приближении.
Тогда мошенники придумали другую уловку.
Целые дни сторожевой, стоявший на крепостном валу, наигрывал на кларнете известный мотив:
As-tu vu la casquette,
La casquette au père Bugeaud…
Но лишь только музыкант замечал издали меня или моих людей, он тотчас же менял мотив и играл другую шансонетку. Тогда можно было видеть, как мошенники бросались бежать врассыпную, направляясь кто в сторону Пантена, кто – в Обервилье.
Мне пришлось изобрести другую систему. С несколькими агентами я выезжал из Парижа в дилижансе, который следует от площади Республики в Обервилье.
Миновав укрепления, мы быстро выходили из дилижанса и внезапно нападали на мошенников, которые не имели времени разбежаться. Но в этом состязании по части изобретательности между ворами и полицией нам нелегко было перехитрить мошенников. Они начали ставить одного из своих на пути дилижанса, и, когда он замечал нас внутри кареты, преспокойно поднимался на империал, потом условленным жестом уведомлял кларнетиста, стоявшего на страже.
Тогда я был вынужден организовать настоящие облавы, приходилось оцеплять весь район, в котором орудовали карманники. Мало-помалу мошенники, видя мою строптивость, стали покидать Пантен.
Я пользовался среди этих господ заслуженной популярностью, все они знали и ненавидели меня от всей души, так как я был их ожесточенным преследователем, сутенеры и бродяги также не питали ко мне особенно нежных чувств. Так обстояли дела, когда неожиданно произошел казус, о котором я считаю нужным рассказать, так как в ту ночь только хитрость спасла меня.
Я отправился в театр, а своим агентам назначил по окончании спектакля свидание у Фландрских ворот, чтобы вместе совершить обычную ночную облаву.
Однако, подъехав к укреплениям, я не нашел никого из моих подчиненных, – теперь я уже не помню, что именно помешало им исполнить мое приказание, – между тем, высадившись из последнего дилижанса, я увидел, что мне предстоит совершить довольно далекий путь пешком в темную, глухую ночь в такой местности, где поголовно все бродяги меня ненавидели.
Я всегда имел дурную привычку не носить с собой никакого оружия, тем не менее довольно весело примирился со своей участью и решился, не робея, встретить опасность лицом к лицу.
При выходе из укреплений я заметил нечто вроде маленькой пивной, около которой совершенно ясно различил знакомые картузы, красные фуляровые платки и бледные лица моих обычных клиентов. Я понял опасность, так как не мог пройти незамеченным мимо этого пункта, и, признаюсь, почувствовал, что сердце мое немножко сжимается, точно перед битвой, когда над головой уже свистят пули.
Впрочем, я скоро овладел собой и твердым шагом направился в пивную. Мое появление среди ночных рыцарей произвело своего рода сенсацию, – они заволновались, точно собирались бежать.
– Ну, ребята, – крикнул я немного шутливым тоном, – что же вы не здороваетесь со своим комиссаром?
Все поднялись, даже те, которые дремали на лавках, сняли шапки, и я услышал: «Добрый вечер, господин комиссар».
Эти слова были сказаны с таким комизмом, что я невольно вспомнил фигурантов из театра «Амбигю».
– Ну, – продолжал я, – кто хочет проводить комиссара? Дорога длинна, и я соскучусь один.
– Гм, господин комиссар шутит! – сказал высокий парень, которого я уже видел два раза или три в комиссариате, известный под прозвищем Кудряш. – Господин комиссар не может соскучиться со своими агентами.
– Со мной нет агентов, я один, – по-прежнему шутливым тоном парировал я, – отправляйся со мной ты, Кудряш, еще вот ты и ты! – указал я на двух других молодцов.
Все трое последовали за мной.
– А все-таки господин комиссар шутит, – сказал Кудряш, – будто мы не понимаем, что за нами следуют агенты!
– Сам ты шутник… – ответил я, – ведь говорю же, что я один.
Кудряш пожал плечами.
– Полно, господин комиссар, мы не так просты, чтобы этому поверить. Потом он с тревогой добавил: – Но, по крайней мере, вы ведете нас не для того, чтобы арестовать?
– Как ты глуп! – воскликнул я. – Разве я могу тебя арестовать за то, что ты оказал мне услугу, проводив меня? За кого ты меня принимаешь?
Тем не менее мои спутники не успокоились и через каждые десять шагов оборачивались и боязливо озирались.
Видя их боязнь, я совершенно успокоился и, чтобы развлечься, заставлял их рассказывать маленькие истории. При мне была пачка папирос, и я угостил ими моих спутников, которые сначала долго отнекивались.
Потом я сделал им маленькое отеческое наставление о том, что выгоды их ремесла так ничтожны, что не стоят риска, с которым оно сопряжено. Спутники слушали меня очень почтительно, но внимание их было сосредоточено на другом. Они продолжали озираться по сторонам, ежеминутно ожидая появления агентов, а может быть, даже жандармов.
Не я, а они вздохнули с облегчением, когда мы завидели красный фонарь комиссариата.
– Вот вы и дома, господин комиссар, – воскликнул Кудряш, – теперь не позволите ли нам оставить вас?
– Нет, ребята, коль скоро вы проводили меня до сих пор, то уж зайдете ко мне… это недалеко. Там вы выпьете по стаканчику за мое здоровье.
Ими снова овладел страх, и они опять стали боязливо оглядываться. Только в моей столовой, когда я выставил перед ними бутылку коньяку, – которой, кстати сказать, они оказали должную честь, – парни окончательно успокоились.
– Так, значит, это правда! – воскликнул Кудряш. – Господин комиссар был один, за ним не следовали его агенты?
– Глупец, – воскликнул я, – но ведь я же говорил, что один!
– Ба! Если бы мы всегда верили полиции, то нас всех бы очень скоро переловили!
Меня всегда возмущали подобные предрассудки. По-моему, первая обязанность представителя правосудия никогда не лгать и свято исполнять свое слово даже по отношению к последним негодяям. Я всегда избегал давать такие обещания, которых не мог выполнить, даже в тех случаях, когда нужно было добиться признания от закоренелого преступника или вора.
– Эх, сударь, это приманка! – часто говорят наши клиенты, когда им обещают какую-нибудь льготу.
Нет, у правосудия не должно быть никаких приманок, никаких посулов. Если в былое время некоторые магистраты, в избытке усердия, унижались иногда до подобного рода компромиссов и торговались с преступниками, то мне достоверно известно, что большинство моих коллег неповинно в этой слабости. Впрочем, я еще намерен поговорить о том, как должен действовать начальник сыскной полиции, чтобы добиться признания.
Самым курьезным результатом моей ночной прогулки по Пантену было то, что с этого дня трое молодцов, сопровождавших меня, сделались для меня незаменимыми людьми. Лишь только в моем округе случались какой-нибудь грабеж или иное преступление, я был заранее уверен, что ко мне явится какой-нибудь из них и сообщит сведение, в большинстве случаев, очень существенное.
Но этот результат был бы ничтожен по сравнению с тем, что мне удалось достичь, хотя я вовсе не претендую на роль моралиста.
Из троих моих приятелей двое кончили тем, что попросили моего содействия сделаться честными людьми. Я отрекомендовал их на одну фабрику, и, когда уезжал из Пантена, их патрон был очень ими доволен и прекрасно о них отзывался. Третий не пожелал и не мог уже исправиться, насколько мне помнится, он был замешан в какой-то скверной истории и, кажется, еще до сих пор находится в Новой Каледонии.
Этот маленький инцидент имел еще одно, как мне представляется, благое последствие для обитателей квартала. Испытав на личном опыте, насколько небезопасна эта длинная и пустынная дорога, я стал просить мэра ходатайствовать перед муниципальным советом об ассигновании необходимых средств на устройство нового полицейского поста на этой дороге. Муниципальный совет оказался гораздо щедрее, нежели можно было рассчитывать, и увеличил с 18 до 24 число агентов, находившихся в моем распоряжении. Я воспользовался этим, чтобы усилить нашу бдительность. Когда ночные рыцари заметили, что вооруженный грабеж на большой дороге сделался очень опасен и не особенно прибылен, они приискали себе другое занятие.
Как-то раз ночью я был разбужен грохотом далеких выстрелов, доносившихся со стороны улицы Монтрель. Спустя несколько минут явился один из моих агентов с донесением, что шайка вооруженных грабителей напала на «усадьбу». Усадьбой назывался старинный барский дом, принадлежавший когда-то графам де Понплен.
Собрав всех свободных агентов, находившихся на центральном посту, я поспешил к усадьбе и прибыл в ту минуту, когда соседний фермер и его работники, вооруженные ружьями и револьверами, преследуя злоумышленников, уже загнали их в чащу темного, заросшего парка. Разбойники отчаянно защищались. Однако к рассвету мои агенты задержали тринадцать человек этих бандитов. Мы нашли остальных под железнодорожным мостом, где они устроили нечто вроде склада награбленного имущества. Там оказалось около сотни бутылок шампанского, так как разбойники предварительно ограбили погреб, и кое-что из вещей. Это была классическая шайка разбойников с атаманом во главе.
Едва эта шайка была препровождена в Мазас, как мне пришлось заняться другой, быть может, еще более курьезной, чем первая, потому что участники ее так и напрашивались в герои рассказов Евгения Сю и, казалось, разыгрывали в действительности сцены из «Парижских тайн».
Однажды странствующий торговец, по имени Буасьер, проходил поздно вечером по дороге из Пантена, как вдруг из чащи леса выскочили вооруженные люди, напали на него, избили до полусмерти и, бросив посреди дороги, завладели его тюком, наполненным товаром на довольно значительную сумму. Полчаса спустя Буасьер был найден фермером, который чуть было на него не наехал. Первой заботой несчастного ограбленного, как только он пришел в себя, было явиться в мое бюро и заявить о случившемся.
Я уже говорил, как мало придаю значения «наружным приметам». Буасьер только мельком видел своих обидчиков, и хотя утверждал, что узнает их среди тысячи, я плохо этому верил, зная по опыту, как это трудно. Нужно иметь очень опытный и привычный глаз, чтобы узнать субъекта, которого пришлось видеть всего несколько секунд, к тому же в полутьме. Я надеялся на другие способы открыть шайку.
К этому времени я уже довольно хорошо ознакомился с лицами, представлявшими в моем районе подозрительную часть населения. Вначале я приказывал агентам зорко наблюдать за теми местами, где собирались наиболее опасные сутенеры, и знал приблизительно все притоны, в которых укрывались мошенники.
На улице Монтрель был один меблированный дом, населенный, как мне было известно, весьма подозрительными личностями.
Около полуночи агенты донесли мне, что весь вечер там происходил большой кутеж после того, как туда явился человек с большим тюком за плечами. На рассвете я и несколько агентов неожиданно нагрянули в меблированные комнаты. Испуганный хозяин дал мне несколько полезных указаний и показал обширную комнату, в которой спало человек десять и в беспорядке были разбросаны различные товары.
– Главное, не входите, – говорил мне хозяин, – все они вооружены и будут отчаянно защищаться.
Я заглянул в щелку двери и увидел, что действительно около каждой койки лежит по ножу и по револьверу. Со мной было довольно незначительное число людей, но мои агенты уже начали закаляться в их трудном и опасном ремесле. Все мы ворвались в комнату с такой стремительной быстротой, что агенты успели схватить ножи и револьверы, прежде чем негодяи могли ими воспользоваться.
Только один, некто Эврар, по прозванию Грязный Нос, схватил свой нож, но один из агентов ловким ударом палки выбил из его рук оружие.
За время моей долголетней полицейской практики я хорошо узнал простую и спокойную храбрость агентов. Для них абсолютное пренебрежение к опасности становится делом привычки.
Год, проведенный в Пантене, был самой счастливой эпохой в моей жизни. Я горячо предался моему делу и в это время еще не знал соперничества и интриг, неизбежных на пути видного администратора.
Однако после всего того, что я говорил о ворах, мошенниках и разбойниках, не следует думать, будто все население Пантена поголовно состояло из негодяев. Наоборот, даже среди бедняков, живших в самых жалких лачужках, число воров было сравнительно ничтожно.
Когда идешь по дороге из Клиши в Пантен и видишь всю эту бедноту, эти лохмотья, вывешенные около покосившихся лачужек и грязных домишек, то невольно является опасение, что сейчас из-за угла выскочит какой-нибудь отчаянный головорез и, подступив с ножом к горлу, потребует жизнь или кошелек.
Но грабители и сутенеры составляют меньшинство, и я знал среди пантенских оборванцев людей с более чуткой совестью, чем у многих господ, с которыми приходится раскланиваться на бульваре. В особенности меня поражало то добродушное любопытство, без малейшей тени зависти и злобы, с которым все эти бедняки смотрели на великолепные экипажи и нарядных дам, возвращавшихся с бегов.
И странное дело, быть может, среди этих голодных бедняков, даже среди тех, которые попадаются в руки полиции, чувство семейного начала наиболее развито. Я видел падших девушек, которые еженедельно посылали деньги своим престарелым родителям, видел воров, которые немедленно сознавались из опасения, чтобы их родители не были замешаны в скверную историю.
Мой рассказ о пребывании в Пантене был бы не полон, если бы я умолчал об одной трагикомедии, где мне пришлось разыграть классическую роль комиссара. Один из обывателей моего квартала, человек очень зажиточный, с которым, встречаясь по пяти раз ежедневно, я в конце концов познакомился, пригласил меня на свадьбу своей дочери, которую он выдавал за местного фабриканта. Я отправился на эту свадьбу, так как бывают приглашения, от которых неудобно уклониться, и был поражен весьма странным поведением новобрачной, миловидной блондинки, светло-голубые глазки которой, как я заметил, имели какой-то стальной оттенок. В церкви она все время посматривала на дверь с видом затравленного зверька, который ищет выхода, чтобы улизнуть. Кажется, только я один это заметил, потому что новобрачный казался на верху блаженства, а вся остальная компания была шумно весела. Я покинул свадебный пир в то время, когда молодая кружилась в вихре вальса, и возвратился домой. Бальная музыка доносилась даже в мою квартиру, и я уснул под мелодическое пение скрипок.
На рассвете я был разбужен неожиданным визитом. Открыв глаза, я увидел у своей кровати новобрачного, в черном фраке и белом галстуке, бледного и расстроенного. Его сопровождали горько плакавший тесть и кузен новобрачной, молодой чиновник, имени которого я не желаю называть. Мне показалось, что этот молодой человек чувствует себя очень неловко и почему-то робеет.
Признаюсь, я едва мог побороть в себе сильнейшее желание расхохотаться, когда новобрачный рассказывал мне о постигшей его неудаче.
– Да, господин комиссар, – с сокрушением говорил он, – в четвертом часу утра мы отправились к себе. Она ничего не говорила, но улыбалась. Я думал, что она довольна. Придя в дом, она ласково мне сказала:
– Друг мой, оставьте меня на минуту с моей няней, она поможет мне раздеться.
– Вы понимаете, господин комиссар, что есть вещи, в которых нельзя отказать своей жене в день свадьбы. И вот, я остался у дверей спальной. Я стал курить. Однако, выкурив четыре папиросы, заметил, что моя жена слишком долго раздевается, и тихонько постучался. Ответа не было. Тогда я захотел открыть дверь, но она оказалась закрытой на задвижку. Зловещее предчувствие сжало мое сердце, – приналегши плечом, я выбил дверь. Комната была пуста, я нашел только венок из флёрдоранжа, небрежно брошенный на постель и который, без сомнения, она не пожелала унести с собой! Да, господин комиссар, вероломная бежала вместе со своей сообщницей, няней. Они выпрыгнули из окна в сад! Боже мой, можно ли найти человека несчастнее меня?
И бедняга зарыдал, как ребенок, на груди своего тестя.
Что же касается молодого кузена, за которым я все время исподтишка наблюдал, мне показалось, что по его губам раза два скользнула насмешливая и торжествующая улыбка. Это возбудило мое подозрение, и, когда обманутый муж вручил мне жалобу, составленную по всем правилам закона, я отпустил их и приказал одному из моих агентов следить за кузеном новобрачной. В тот же вечер сыщик доложил мне, что наш молодец превесело обедает в одном ресторане, близ Северной железной дороги, с той самой женщиной, которую он в эту ночь похитил.
Я немедленно отправился по указанному адресу и застал преступную парочку. Молодая женщина решительно отказалась возвратиться к мужу. Кузен-похититель, разумеется, получил должное возмездие, но он скоро утешился, сделавшись счастливым супругом своей кузины. К тому же теперь он занимает очень хорошее место.
Приблизительно около этого времени, префект полиции задумал назначить помощника господину Тайлору, начальнику сыскной полиции. Особенного внимания господина Граньона удостоились два комиссара из предместий: Кошефер, комиссар Булонского квартала, и я. Нам обоим предложили представить подробный отчет о различных следствиях, которые велись под нашим руководством. Господин Граньон был в большом затруднении, так как оба мы оказались одинаково достойны. Должно быть, ему пришлось бросить жребий, и этот жребий пал на меня: я был назначен на вновь открывшуюся должность.
Глава 4
Мои дебюты в сыскной полиции. Гильотина
Господин Тайлор, который был превосходным человеком, несмотря на свой несколько холодный тон, очень обрадовался молодому и энергичному помощнику и встретил меня чрезвычайно радушно 6 октября 1886 года, когда я явился в сыскное отделение занять назначенный мне пост.
– Милейший господин Горон, – сказал он мне, – для начала вам предстоит исполнить обязанность, которая, может быть, произведет на вас сильное впечатление. В нынешнюю ночь казнят Фрея и Ривьера, и вам придется отправиться будить Ривьера, а мне – Фрея.
Легкая дрожь пробежала по моему телу.
Правда, я видел, как расстреливают несчастных инсургентов в Аргентинской республике, и видел также в Буэнос-Айресе, как вешали на большой рее взбунтовавшихся американских матросов, и, признаюсь, эти воспоминания носили самый мрачный характер. В Ренне, в качестве резервного лейтенанта, я даже командовал отрядом солдат, расположенных около гильотины… Но мне никогда не случалось видеть движений ее страшного рычага и блеска опускающегося ножа.
И вот, мне предстояло теперь самому разыграть некоторую роль в мрачной драме. Я должен был разбудить одного из тех, кому вскоре придется навеки закрыть глаза. Мне представлялся случай проследить шаг за шагом психологию смертной казни, и я не без тревоги ожидал этого совершенно нового для меня впечатления.
Однако, по странному свойству моей натуры, я никак не мог отделаться от мысли, что капризная судьба, как говорится в простонародной поговорке, выдвигает передо мной телегу раньше, чем быков, то есть что, не задержав еще ни одного злодея, я буду участвовать в мрачной церемонии совершения смертной казни над двумя убийцами.
Господин Тайлор поехал со мной к генеральному прокурору, который дал нам последние инструкции и вручил повестки, которые мы должны были разослать всем лицам, обязанным присутствовать при казни: духовнику, полковникам республиканской гвардии и сенской жандармерии и пр.
Вслушиваясь с величайшим вниманием в распоряжения генерального прокурора, я заметил вдруг какого-то субъекта, съежившегося в слишком широком для его фигуры сюртуке. Он сидел неподвижно и как-то неуклюже держал в больших, толстых руках огромный дождевой зонтик. У него был такой жалкий, приниженный и печальный вид, что у меня невольно мелькнула мысль, уж не его ли завтра будут казнить. Он ежеминутно прерывал генерального прокурора, но таким тихим, робким голосом, что я мог уловить только беспрестанно повторявшееся слово: машина… Нужно охранять машину… Необходимо поставить барьеры вокруг машины!..
С вопросительным жестом я указал на него господину Тайл ору.
– Это палач, – шепнул он мне на ухо.
Палач! Неужели же этот смешной и жалкий человек был вершителем высших актов правосудия? Как он не похож на традиционного палача в красной одежде, который олицетворяет собой общественного мстителя и потрясает над замершей в ужасе толпой секирой, обагренной кровью преступников! Я, кажется, уже говорил выше, как иногда неудобно иметь слишком пылкое воображение, которое заранее рисует вам в грандиозном виде все проявления самозащиты общества и до некоторой степени поэтизирует принципы, на которых основывается эта самозащита. Увы, в административной карьере разочарования наступают очень быстро…
Едва мы вышли из здания суда, как господин Тайлор посвятил меня в некоторые служебные заботы, возникающие каждый раз, когда гильотину воздвигают на площади Рокет.
– Первым делом, – говорил мой начальник, – нужно помешать вечерним газетам напечатать известие о казни.
Да, в этом заключалась главная забота. Впоследствии раз двадцать или двадцать пять мне самому приходилось возиться с этого рода затруднениями, и если в таком мрачном деле, как казнь, возможна комичная сторона, то, бесспорно, ее можно наблюдать в тех уловках и ухищрениях, которые приходится пускать в ход, чтобы обмануть пронырливых репортеров, которые по одному слову или жесту умеют угадывать то, чего им вовсе не желают сказать.
Эти мелочи, сопряженные с наиболее торжественными событиями, всего сильнее поражают воображение людей, склонных повсюду искать философский смысл в жизни. Этот случай и все впечатления, которые я испытал в первый день поступления на службу в сыскную полицию, так живо сохранились в моей памяти, как будто все это случилось вчера. Ночь перед тем, как мне предстояло идти будить двух несчастных, обреченных на смерть, я провел в банальной обстановке ужина в ресторане, куда меня пригласили товарищи, но чтобы как-нибудь убить время до ужина, мы отправились в театр.
Сколько раз впоследствии мне приходилось выполнять йота в йоту ту же самую программу!
Раз вечером я отправился в Театр водевиля смотреть «Семью Пон-Бике» вместе с судебным следователем, который на рассвете должен был сопровождать меня в камеру осужденного на смерть, и помню, я очень смеялся, когда почтенный магистрат рассказал мне, что фабулой этой пьесы послужил один эпизод из его жизни, которым воспользовался автор, чтобы состряпать комедию.
– Да, – говорил он, – мне пришлось однажды прервать следствие, так как я был приглашен на охоту…
И я смеялся с профессиональной беззаботностью, которой невольно поддаешься в известные моменты, в прологе кровавой драмы, где нам приходится играть роль режиссеров.
Но, помню, в первый раз я испытал странное впечатление, когда после ужина в ресторане мы закурили сигары и, по заведенному обычаю, каждый по очереди стал рассказывать какую-нибудь мрачную историю. Передо мной потянулась вереница преступлений, от которых волосы становятся дыбом, и кровавых анекдотов гильотины. Кто-то рассказал мне даже, что прежде, во времена империи, директор тюрьмы имел привычку давать большой званый ужин в ночь перед казнью, но по поводу Тропмана произошел такой скандал, что от этого обычая пришлось отказаться. Потом разговор перешел на тех двух убийц, которые наутро должны были искупить свои преступления. Эти Фрей и Ривьер были заурядными мошенниками и сутенерами на улице Шарон. Они убили вдову Деге, содержательницу меблированных комнат, с целью грабежа. Как видите, самое простое, самое классическое и самое банальное убийство. Зачинщиком преступления и главным действующим лицом был Фрей, который жил в меблированных комнатах вдовы Деге и хорошо знал ее привычки. Ривьер ограничился только тем, что держал ноги жертвы в то время, когда Фрей душил ее. Тем не менее оба были приговорены к одинаковой каре. Фрей, носивший в том милом обществе, в котором он вращался, прозвище Неудачник и даже нататуировавший его у себя на лбу, казалось, действительно его заслуживал. Единственной интересной особенностью этого преступления был тот мелодраматический способ, которым оно было открыто. Утром трое маленьких итальянцев-музыкантов, которым вдова Деге часто давала мелкие монеты, проходя мимо ворот и видя их полуоткрытыми, задумали войти во двор и спеть серенаду доброй женщине. Они настроили арфу и скрипки и сыграли несколько романсов, но госпожа Деге не выходила.
– Уж не больна ли мадам Деге? – сказал старший из музыкантов, шестнадцатилетний Бальдони. – Я схожу посмотреть.
Он поднялся в контору отеля, служившую одновременно комнатой хозяйки. На его стук в дверь никто не отзывался, в то же время Бальдони услышал, что с внутренней стороны кто-то запирает задвижку. Тогда он нагнулся и заглянул в замочную скважину. Его глазам представилась следующая картина: на полу лежал труп госпожи Деге, а в зеркале он увидел отражение человека, рывшегося в комодах. Маленький итальянец проявил редкую находчивость и присутствие духа. Дверь конторы открывалась внутрь, и он крепко привязал ее за ручку к перилам лестницы веревкой, случайно оказавшейся поблизости, затем бегом спустился вниз.
– Продолжайте играть, – сказал он товарищам, – а я сбегаю за полицией.
Спустя несколько минут он вернулся с двумя полисменами, которые накрыли Фрея и Ривьера как раз в ту минуту, когда они выворачивали карманы своей жертвы.
В деле Ривьера была одна курьезная особенность, он всегда боялся совершить убийство, так как принадлежал к той категории негодяев, которые заранее взвешивают последствия преступления и решаются идти только до известного предела. В этом несчастном приключении, – как он сам говорил на суде, – в которое его вовлек Фрей, он заранее рассчитал, что не станет убивать, а только будет держать жертву. Но именно этот холодный предательский расчет так возмутил присяжных, что они признали его – и вполне основательно – одинаково виновным с его сообщником Фреем…
В третьем часу утра я встретил господина Тайлора у дверей сыскного отделения, и мы сели в традиционное ландо, в котором с незапамятных времен начальник сыскной полиции ездит на совершение смертной казни. Почему начальник сыскной полиции, которому в обыкновенное время предоставляется полная свобода брать фиакр, должен пользоваться этим ландо, отправляясь на печальную церемонию, мне никогда не удалось узнать, хотя мне самому раз двадцать приходилось ездить в том же самом ландо и с тем же кучером. Достигнув улицы Рокет, мы увидели несколько любопытных, сдерживаемых жандармами. Экипаж миновал заставы, и мы въехали на площадь, слабо освещенную мерцающим светом газовых рожков. Кое-где мелькали группы журналистов, а посредине площади какие-то блузники, с фонарями в руках, устанавливали «машину», как выражался господин Дейблер.
Палач был уже на своем посту. Испытывая прочность подмостков, он разговорился со мной. Он уже знал, кто я, и из моей биографии, печатавшейся тогда в газетах, он узнал, что я родом из Ренна.
– Я долго жил в Ренне, – говорил он мне, – во времена империи я там служил.
– Как! – воскликнул я. – Значит, это вы были палачом в Бертани до тех пор, пока эта должность не была упразднена в провинциях?
– Да, сударь.
Целый рой воспоминаний детства сразу нахлынул на меня. Реннский палач жил в маленьком уединенном домике на улице Пре-Перше. И каждый день, отправляясь в коллеж и возвращаясь назад, мы должны были проходить по этой улице, но предпочитали делать большой крюк, лишь бы не видеть домика палача, в особенности в сумерки, так как нам казалось, что это проклятое жилище переполнено призраками, держащими в руках свои оторванные головы. Мы никогда не видели палача, но в одной книге, полученной мной в награду, была раскрашенная гравюра, представлявшая казнь графа Сен-Поля при Людовике XI. На ней палач был изображен мужчиной колоссального роста, в красной одежде и с огромным топором в руках. Таким я представлял себе палача, – и вдруг этот жалкий господин Дейблер оказывается палачом!
Мне показалось, что и машина также не имеет ничего величественного. Я заметил, что вокруг нас смеялись, говорили о всяких пустяках, о вчерашнем первом представлении и завтрашней новой пьесе, и сердце мое сжималось перед банальностью смерти.
Вплоть до последней смертной казни, при которой мне пришлось присутствовать, я неизменно испытывал одно и то же впечатление, каждый раз, когда я переступал порог тюрьмы Рокет, мной овладевало такое же сильное волнение, как и впервые.
Нас встретил господин Бокен. Это был суровый и строптивый человек, вежливость которого напоминала отчасти бульдога. Он смотрел на начальников сыскной полиции, как на своих заклятых врагов, и всегда возмущался, когда те приезжали за одним из его заключенных. Можно было подумать, что он хотел собственноручно гильотинировать преступников. Впрочем, я еще поговорю подробнее о нем…
Господин Тайлор представил меня господину Вендлингу, судебному следователю, и комиссару квартала Рокет, господину Барону. Это был добрейший человек, которого, к сожалению, погубили политические интриги. Ему предложили выйти в отставку, так как при обыске у генерала Буланже была найдена его визитная карточка. Я познакомился также с его секретарем господином Оскаром Метенье, который уже собирал материалы для своих будущих романов. На рассвете господин Бокен предупредил нас, что уже время идти, и мы отправились к камере Ривьера. Несчастный, не спавший всю ночь, был уже на ногах.
– Ривьер, – сказал ему Бокен, – ваша просьба о помиловании отвергнута. Пробил час искупить преступление.
Бледный, с бритым лицом, он с минуту казался ошеломленным, потом опустился на постель, и я услышал, как он сказал протяжным голосом парижского головореза:
– Я так и думал, что это будет сегодня утром… Весь этот шум! Но, Боже, это невозможно! Ведь я не убивал… Нет, я не убивал…
Господа Тайлор, Бокен и судебный следователь отправились будить Фрея. Около Ривьера остались я и аббат Колон, на которого была возложена миссия напутствовать осужденного на эшафот. Но как только священник начал говорить, Ривьер резко его прервал:
– Оставьте меня, господин духовник. Разве я могу раскаяться после того, что со мной случилось. Ведь я не убивал, ей-богу, не убивал!
Гнев вызвал на его щеках небольшой румянец, и бледность исчезла. Тем временем как тюремные сторожа начали его одевать, он продолжал говорить с прежним возбуждением:
– Все-таки старик Греви нелогичен… Он помиловал Миеля, который искрошил человека в куски, а я, который только придержал ноги женщины, должен быть казнен. Нет-нет, это несправедливо…
Наконец мы могли отправиться в канцелярию. Ривьер шел очень твердо. Можно было подумать, что гнев придает ему силы.
– Не держите меня, – сказал он сторожам, – я не буду буянить!
Ривьера усадили на табурет, и господин Дейблер занялся его туалетом, но шум в соседней комнате, куда привели Фрея, заставил его повернуть голову. До этих пор он думал, что только один будет казнен. Узнав сообщника, он, видимо, обрадовался.
– А, не худо, что эту свинью поведут на убой! – воскликнул он. – Подлая свинья! Негодяй Неудачник!
Тогда через двери между двумя осужденными на смерть начался возмутительный диалог.
– Гм! Гм! – говорил Фрей хриплым голосом. – Вот так история!
– Да, – отвечал Ривьер, – это ты меня подвел. Я не убийца, это ты, свинья, стал причиной моего несчастья.
– Молчи! – возражал Фрей. – Ты был не добрее меня к вдове!
Эта отвратительная перебранка продолжалась несколько минут, пока Дейблер занимался туалетом Фрея.
– Зачем вы меня томите, ведь я готов!.. – говорил Ривьер.
Потом он снова возвращался к своей idee fixe.
– Нет, людское правосудие несправедливо… старик Греви нелогичен в своих поступках.
Туалет Фрея был окончен. Тогда к Фрею подошел аббат Фор, и я услышал, как осужденный резко сказал ему:
– Оставьте меня в покое, господин аббат, я дойду и один.
Мрачный кортеж двинулся в путь. Мы миновали двор, где на деревьях пели птицы. Затем перед нами со зловещим скрипом раскрылись большие ворота тюрьмы, и мы увидели на бледном фоне утренней зари гильотину.
Я не знаю ощущения более жуткого и отвратительного, чем это. Оба осужденных шли твердой походкой. Ривьер был впереди. В нескольких шагах от эшафота он остановился и поцеловал аббата Колона, но в ту минуту, когда помощники палача схватили его, чтобы положить на плаху, он громко воскликнул:
– Вы можете сказать старику Греви, что это он убийца!
Фрей безучастно присутствовал при казни товарища.
Аббат Фор, желая скрыть от его глаз гильотину, поднял распятие, но Фрей оттолкнул его и с раздражением воскликнул:
– Оставьте меня в покое! Кажется, я заплатил за право на это зрелище!
Наконец наступил его черед. Когда его клали на плаху, он довольно внятно крикнул:
– До свидания, все «люди»!
Слово «люди» на жаргоне означает – негодяи, способные на преступление.
Господин Тайлор быстро увлек меня на угол улицы Вакери, где ожидало наше ландо, и мы отправились крупной рысью, в сопровождении конных жандармов. Мы должны следовать за фургоном, в который была брошена корзина с двумя обезглавленными трупами.
Скучная и нелепая прогулка! Утренние прохожие, встречая нас, должно быть, невольно задавали вопрос, что это за фургон паяцев, за которым следуют свадебное ландо и фиакры! Действительно, позади нас всегда следовали журналисты.
Это были до того скучные, до того банальные поездки, что каждый раз, – а на моей практике таких случаев было двадцать или двадцать пять, – мне казалось, будто постоянно одни и те же инциденты происходят на тех же самых местах, например, на Госпитальном бульваре с лошади непременно упадет жандарм, а перед мэрией 13-го округа обязательно будут разбиты базарные бараки.
Бросив беглый взгляд на мертвые головы, вынутые из корзины, мы спешили передать тела казненных чиновникам медицинской школы и уезжали, испытывая некоторую неприятную дрожь, точно после ночи, проведенной над покойником.
Раз двадцать или двадцать пять на обратном пути я неизменно заезжал на железнодорожный вокзал и спрашивал в буфете легкий утренний завтрак. Кажется, эта программа ни разу не была мной нарушена, и монотонность этих поездок, банальность всех деталей, в том числе завтрак на вокзале и плоские шутки агентов, сопровождавших меня, еще более увеличивали, если только это возможно, мое отвращение к гильотине.
Помню, вечером после всех этих треволнений, когда я, усталый и измученный, лег спать, долго не мог заснуть.
Конечно, это была не первая и не последняя из моих рассеявшихся социальных иллюзий, но, бесспорно, это была именно та, в которую человек, занимающий ответственный пост в сыскной полиции, должен твердо верить. Я спрашивал себя, к чему может служить эта бойня, лишенная всякого величия, и после того, как я видел всю кровавую процедуру так близко, я начал сомневаться, что наглядный пример может оказать какое-нибудь влияние.
Признаюсь, за восемь лет, проведенных мной на службе сыскной полиции, совсем немногие вопросы интересовали меня так, как этот, на изучение которого я потратил немало трудов и времени.
Вот почему теперь, после многолетнего опыта, я считаю своим долгом сказать прямо и категорически: нет, пример смертной казни ни к чему не ведет, и боязнь высшей кары не остановила ни одного преступника. Зато циничное остроумие и отвага тех, которые умеют без страха умереть на эшафоте, действуют иногда соблазнительно на некоторых негодяев, подстрекая их к обезьянству.
В сущности, гильотина страшна только для осужденных на казнь. Другие же над ней смеются. Когда убийца подымает свой нож, то, будьте уверены, его мысли далеки не только от гильотины, но даже от перспективы каторжных работ. Преступник всегда надеется избежать наказания, о нем он начинает думать только тогда, когда попадется и ему приходится расплачиваться.
В доказательство я приведу один случай, о котором мне не раз приходилось слышать в сыскном отделении, а именно, как знаменитый злодей Майло, по прозванию Желтый, прямехонько с площади Рокет, где присутствовал при казни одного своего приятеля, отправился совершать убийство. О другом таком же случае я слышал в детстве, это был знаменитый в начале нынешнего века процесс Дюрана, лавальского палача, который убил своего соседа, за что ему лично пришлось обновить гильотину, только что им построенную. Итак, по-моему, гильотина приучает только к презрению к человеческой жизни и к кровопролитию. Некоторые философы утверждают, что мании заразительны. Я этого не знаю, как не берусь решить вопрос, имеет ли общество право истреблять преступников, как бешеных собак. Все это не входит в область моей компетенции. Я намерен говорить только о том, что видел и что хорошо мне известно.
Ривьер, которого мне пришлось будить в день первого моего дебюта в сыскной полиции, до некоторой степени олицетворял единственную категорию преступников, которые, комбинируя преступления, заранее рассчитывают не идти до конца. В сущности, это самые опасные и самые трусливые негодяи. Они с замечательной осторожностью подстраивают самые дерзкие преступления. Если они сами не убивают, то помогают убивать. Они придерживают ноги жертвы, как Ривьер. Мне кажется, они еще более преступны, чем другие, так как не имеют в свое оправдание даже увлечения.
А между тем, когда случай неожиданно приведет их на гильотину, они вправе говорить: «Старик Греви нелогичен в своих поступках!» Да, это каприз общественного мнения, нерасположение духа господина президента республики, наконец, сенсационная статейка журналиста отправили Ривьера на гильотину…
Как-то в театре я смотрел драму из времен первой революции, и когда на сцене газетчики хриплым голосом выкликали: «Тиражный листок в лотерее madame Гильотины!» – слова первого осужденного, которого я препроводил к палачу, пришли мне на память.
Да, в наш век, когда все – случай, удача или неудача, гильотина такая же лотерея, как и все остальное, я никогда не видел, чтобы строгая логичность руководила выбором ее жертвы. Конечно, магистраты и члены комитета, рассматривающие просьбы о помиловании, исполняют свой долг и делают все, что от них зависит… Но они такие же люди, как и другие, и иногда перед смертной казнью интригуют столько же, как перед выборами президента республики. Потом я расскажу, как мне удалось спасти от гильотины убийцу Корню, потому что он имел старуху-мать, которая меня заинтересовала…
Лотерея! Таков был неизменный характер смертной казни в 1793 году, таким он остался поныне. Я считаю своим долгом открыто это утверждать.
Всего более меня удивляет и огорчает то, что в стране, где Жюль Симон написал свою превосходную книгу о смертной казни, где Виктор Гюго написал романы «Отверженные» и «Клод Гё», не находится никого, кто потребовал бы отмены смертной казни. Можно подумать, что каждая партия приберегает это орудие, чтобы воспользоваться им в благоприятный момент против своих противников. Нынче ратуют только за отмену публичности смертной казни.
Но не хотят подумать, что этим дадут только пищу грубым и возмутительным легендам.
