Богатырь, накинув на плечи плащ и выразительным жестом указав на дверь, шагнул наружу. А я замерла, едва дыша, даже коленки подрагивали: как меня примут в этом чужом мире? Неизвестность пугала…
Тихое жалобное блеяние вернуло из тисков страха в реальность.
Козочка! Я зашла за печь и отвязала верёвку, ведя животинку в поводу. Бросать её здесь никак нельзя, помрёт ведь от голода, выгони в лес, задерут волки.
Так, втроём, и отправились в путь по еле различимым тропам.
Лес был густой и труднопроходимый, нередко встречались заваленные буреломом прогалины, как мужчине удавалось здесь отыскивать дорогу, непонятно. Часто попадались просто исполинские деревья, наверное, в три обхвата, а может, и больше, их ветви терялись где-то в небе. Палая листва стелилась мягким ковром под ноги, приглушая наши шаги. По веткам скакали юркие белки, с любопытством поглядывая на нас. Могучие разлапистые сосны зелёными мазками виднелись среди голых стволов. Под ветвями эдаких великанов можно устроиться не хуже, чем в шатре. Всё вокруг готовилось к зимнему сну, чтобы пробудиться с первым звоном капели к новой жизни. Краски потускнели, жухлая трава была бурой, лишь в вышине, среди ветвей виднелось ярко-голубое небо. Мы брели уже достаточно долго, а чаща и не думала заканчиваться. Сколько же ещё топать до дома? Ноги гудели, упиралась коза, чуя запах хищников – её приходилось буквально волочить за собой. Воин, погрузившись в свои мысли, казалось, не замечал ничего вокруг. От усталости притупился страх, мне уже было всё равно, куда приведут и к кому, только бы поскорее закончилось это изнурительное путешествие.
***
Интерлюдия
Могута Мстиславович
Воевода неспешно двигался по лесу, подстраиваясь под шаг Настасьи. Тяжёлые думы одолевали старого воина. Странная была княжна, притихшая, не разговаривала совсем, а в глазах страх. Будто не домой он вёл её, а в полон. Богатырь надеялся, что рядом с матерью ей станет легче, приласкает, приголубит княгинюшка дочь, да и забудутся кошмары девичьи.
Скоро уже покажется широкий луг, что отделяет Вежу от леса, завиднеются высокие стены родного города, то-то радости будет родителям, когда вернёт им дочь живой и невредимой. И всё же странное беспокойство томило Могуту, словно и не Настю вёл он, а чужого человека. Встряхнув головой, отогнал нелёгкие мысли от себя. Поутру, осмотрев избушку и поляну, нашёл останки старой ведуньи и Аксиньи, волки растерзав тела почти не тронули головы и конечности убитых, видел воин изрезанную руку, знал, зачем ведьмы кровь свою проливают. Заметил и полустёртые руны на полу хижины, знаки кровной мести и воздаяния. Случайно ли попали они с Настей в ту ночь к ведьме? Или по воле богов пришли в час, когда вершилось их предназначение? Могута не был хорошо знаком с ведовством, но от деда слышал, что способны сильные ворожеи в свой смертный час призвать богов, моля о справедливости или мести и изменить судьбу. А уж Желя была ведьмой старой и опытной, страшная кара ожидала обидчиков, особливо, ежели просила она не за себя, а за других…
Что напали на хозяек степняки, не было сомнения: земля вокруг избушки изрыта копытами, да и сами женщины избиты в кровь. Видно, снасильничали Аксютку, а старуха не смогла защитить свою воспитанницу. Плохо это, печенеги не любили лесов и боялись, стараясь обходить стороной, не забредая в чащу. Да и передвигались они верхом, где уж коню по буреломам непролазным разогнаться. Лес полон ловушек, оступись скакун, шагни в нору или запнись о корень, сломает ногу. Зримо, новую хитрость придумали ордынцы, что решились идти по ненавистному лесу. Потому и не сразу заметили их дозорные, не ждали, что придёт беда из родных чащ, где хоронились деревенские от набегов.
Сильна дружина вежинская, добротны укрепления, могучи стены, а вот не устояли перед печенегами. Надо думать, как теперь оборонять город, хитры степняки, да в родном доме и стены помогают. Справятся русичи, не впервой.
Вилась тропка под ногами, вот уже и показалось чистое приволье полей, что встречали на подступах к городу. Присмотревшись, заметил Могута, что недалеко от вала, что отделял город от степи, возвышается небольшой холм, не виданный здесь доселе. К нему подвозили на телегах крупные поленья.
Да это же краду (прим. автора – высокий деревянный помост, на котором сжигали усопшего, погребальный костёр), собирают, княжичей хоронить! Не пошёл воевода к кургану, надо отвести сначала Настеньку к родным, увидеться с князем. После вместе будут они провожать в последний путь княжеских сыновей.
Люди, толпившиеся у ворот, скоро заметили двух путников.
– Это же Могута! – раздавалось со всех сторон, – глядите, и княжна с ним!
Воевода пошёл к старому воину Войко, с которым вместе наставляли молодых дружинников. Тот спешил навстречу Могуте, сняв шапку.
– Поздорову тебе, воевода вяжинский. Да где ты пропадал? Уже и не чаяли мы отыскать тебя живым. И княжну сберёг, смилостивились боги над нами, не дали умереть всему роду княжескому.
Старый воин в недоумении остановился, глядя на Войко:
– В своём ли ты уме, друже? Какому всему роду? Где князь? – воевода словно скала надвигался на старика.
– Не гневайся, Могута, сначала выслушай, что стряслось в Веже. Да толком расскажи, когда ты покинул город? – поклонился воеводе Войко.
– Знамо когда, – нахмурился воевода, – как начал гореть детинец, поспешил я на защиту княжичей, да поздно было, одну только Настасью и уберёг, свёз её в лес к Желе, слаба была княжна, едва богам душу не отдала. Поступил так, поскольку услышал горн княжеский – подъехал Братислав с дружиной к городу, не мог я ошибиться!
Печально вздохнул старый Войко:
– Так-то оно так, отбил князь печенегов, погнали басурман по степи, в город к палатам своим поспешил Братислав, да только на одной из улиц притаился степняк, не приметили сразу пса печенежского. Пустил он стрелу в князя, видно, прогневили мы богов, аккурат под бармицу попала она, умер кормилец наш так и не узнав, что нет в живых ни детей. Уже и не чаяли мы узреть Настасью Братиславовну живой, думали в полон княжну угнали. А видишь как, удалось тебе её уберечь, – в глазах воина показались слёзы, он всё кланялся девочке, стараясь прикоснуться хоть к её одежде, не веря, что жива дочь князя.
Нахмурился Могута, новость подкосила старого воина, опустились могучие плечи, да делать нечего. Взяв княжну за руку, отправился воевода к княжеским палатам, возле которых уже стояла ладья с почившим князем и сыновьями, ожидали мёртвые своего последнего часа, когда взметнётся к небу костёр и Карна (прим. автора – славянская богиня скорби и грусти, которая встречает умерших в Нави, загробном мире) встретит умерших, чтобы проводить их в последний путь.
Увидала дворня воеводу с юной княжной, с плачем и оханьем бросились к Настасье девки да мамки. Не чаяли уж увидеть её живой. Повели дочь князя в палаты, где предстоит ей готовиться к страве (прим. автора – пир-поминки).
Глава 6
Остальная часть пути прошла словно в тумане. Вот мы подошли к городу, где воин, долго разговаривал со стариком. А потом отвёл меня к высокому терему, наполовину разрушенному огнём. В городе тоже то и дело встречались сожжённые избы, слышался бабий плач. Перед теремом ко мне подбежали женщины, рыдая и причитая, обнимали, отведя затем в роскошные комнаты, которые не тронул огонь.
Я молчала, боясь выдать себя. Но меня сильно и не расспрашивали, лица служанок были заплаканы. Ко мне подошла старая женщина, наряд её был богаче, чем у других. Кликнув девушек, старуха повела меня в баню, где меня долго мыли, оттирая от сажи.
Затем она же провела меня в богато украшенную спальню, где уже готовили платье.
Всё, что мне удалось понять из обрывков подслушанных разговоров, что умер князь и вся его семья. Девушки жалели меня, обращались ласково и бережно, точно с фарфоровой куклой.
Так, выходит, я дочь князя?!
В голове, словно мошкара, метались мысли. Ведь княжескую семью знает каждый, скоро поймут, что я не та, за кого себя выдаю. Как мне вести себя?
Пока сильно притворяться и не потребовалось, скорее всего, служанки решили, что я страшно горюю и слова сказать не могу.
Просушив волосы и заплетя косу, девушки принесли мне одежду, старая женщина, которую все называли Даной, поторапливала служанок, ежеминутно прикрикивая на них.
Меня обрядили сначала в длинную, до пят рубаху из тончайшего льна, мягкого, словно вторая кожа. Поверх надели белое свободное платье, крупный воротник, рукава и подол были украшены золотым шитьём и жемчугом, завершил наряд богатый широкий пояс, также в золоте и жемчугах. Голову украсил золотой обруч, с которого у висков спускались подвески. Поднесли кожаные сапожки, все унизанные украшениями. Сверху накинули белый плащ, богато расшитый и подбитый мехом. На руках застегнули золотые же браслеты, пальцы украсили перстнями. Одобрительно оглядев мой наряд, Дана повела меня вниз, где уже ждал воевода. Увидев знакомое лицо, я приободрилась. Со старым воином мне было как-то спокойней. Он подошёл ко мне и взял за руки:
– Крепись Настасьюшка, время пришло, – и, не говоря более ни слова, вывел наружу, где стояла большая ладья.
Во дворе толпился народ. Замерли солдаты в кольчугах и плащах, местная знать в богатых одеждах, виднелся и люд попроще.
Нас проводили к сходням, спускавшимся из ладьи. Воевода помог мне подняться. На широком судне лежали на богато убранном низком ложе тела четырёх человек. Так вот вы какие, мои родственники!
Я внимательно рассматривала убитых. Первым лежал мужчина с волевым ликом, русые волосы и аккуратную бородку слегка тронула седина, лицо его было спокойным, даже умиротворённым. Высокий, плечистый, он был хорош собой при жизни. Рядом с ним трое юношей, родство сразу бросалось в глаза, все как один русые, высокие, со статными фигурами. Самому молодому едва ли исполнилось восемнадцать. Не знаю, положено ли мне плакать на похоронах, но сейчас от волнения не могла выдавить из себя и слезинки.
И отчего-то не было видно тела княгини – матери Настасьи, получается, либо женщина сгорела в пламени пожара, либо её увели в полон. И я даже не знаю, что из этих двух вариантов хуже.
Воевода разложил принесённые слугами богато изукрашенные мечи и пояса, отделанные самоцветами, кольчуги и шлемы, какие-то украшения. После тела погибших накрыли белым холстом, а мы спустились на землю.
Солнце было в зените, освещая яркими лучами двор. К ладье подошли воины и подняв её на плечи медленно тронулись к воротам. За городом был собран большой деревянный помост из поленьев, куда и водрузили ладью.
Воевода разделся до пояса и принялся читать какие-то молитвы, рядом с ним стояли старцы, наверное, волхвы. Их белые одежды были тронуты лишь вышивкой, отличаясь от окружающих аскетичной простотой.
Вот окончились молитвы и воеводе поднесли разожжённый факел, с которым он пошёл к помосту. Вскоре ввысь взметнулись первые языки огня, который тут же принялся яростно пожирать принесённую ему дань, столб дыма взвился к самому небу. Курган окружило, наверное, всё население города. Я стояла рядом с Даной среди бояр и слуг. Пламя ревело, в его раскалённом зеве исчезла ладья с почившими. Не было слышно плача, в тишине раздавался лишь треск горевших поленьев. Вежа провожала в последний путь своего князя.
Не дожидаясь, когда полностью прогорит костёр, меня повели в город. У кургана остались слуги, им, наверное, и надо следить за огнём.
В просторном зале, куда меня привели, стояли накрытые столы. Дана проводила к богато украшенному креслу, в которое и усадила. Начал собираться народ, рассаживаясь и тихонько переговариваясь друг с другом. Всё внимание пришедших было сосредоточено на мне. Руки мои дрожали от страха и волнения, кусок не лез в горло. Может, мне нужно сказать поминальную речь? Что делать? Не придумав ничего лучше, изобразила обморок и шлёпнулась с кресла на руки подбежавшим слугам. Запричитав, ко мне бросилась Дана, вскоре я уже лежала на кровати в спальне. Рядом суетились девушки, приводя меня в чувство. Я открыла глаза, тихонько кивнула, давая понять, что со мной всё в порядке и указала им на дверь. Вскоре, сняв с меня верхнее платье, девицы удалились, осталась лишь девочка, которой поручили приглядывать за мной.
Впечатлений на сегодня было предостаточно, отвернувшись к стене, я забылась беспокойным сном.
***
Интерлюдия
Могута Мстиславович
Воевода сидел в дружинной избе, в большой трапезной, где по вечерам собирались гридни поужинать, обсудить последние новости, да и просто посудачить о своём. Сейчас комната была пуста – все уже отправились на боковую, но не спалось Могуте.
Наконец-то разобрали последние завалы после пожара. От огня сильно пострадали клети (прим. автора – хозяйственная постройка) на княжеском подворье. Там же схоронились сенные девушки, там же пытались отыскать и княгиню, решив, что спрятали её чернавки среди многочисленных построек.
Многих нашли убитыми, ещё больше задохнулись от дыма и чада, да только Милавы Радимировны среди них не было. Не стал говорить он Настасье, но это значило лишь одно – княгиню взяли в полон.
Нахмурился воевода: если бы хотел Илдей получить выкуп за жену Братислава, уже бы прислал гонца. Хан молчит, стало быть, взял он Милаву своей наложницей или отправил кагану. Вряд ли княгиню убьют, пусть печенеги и не церемонились с пленными, но княжеский род уважали по-своему. Зазря мучить её не будут, хотя жизнь в наложницах тоже не мёд.
***
Ставка хана Илдея
В своей роскошной юрте на мягкой постели возлежал хан. Он рассматривал дары, что принесли ему верные воины после вчерашнего набега. Нападение на Вежу прошло удачно, Илдей довольно ухмыльнулся. Скоро окажется древний город у его ног, радостную весть он пошлёт своему кагану. Илдей был ещё не стар, невысокий, но кряжистый с объёмным брюшком. Он довольно разглядывал свои короткие толстые пальцы, унизанные драгоценными перстнями, добытыми в последнем набеге.
Байрак-баши (прим. автора – сотник) докладывали, что убит князь и вся его семья, не стало и проклятого Могуты. Пока дойдёт весть до Чернигова, успеет Илдей занять город. Много хороших рабов и богатых даров отправит он кагану, велика будет милость правителя. Лишь одну жемчужину оставит себе хан – жену убитого Братислава.
Вдоволь потешились над ним русичи, гоняя его воинов по степи точно шелудивых псов, настал его черёд.
Илдей негромко окликнул слугу, в юрту, робко кланяясь, вошёл мальчик.
– Пусть приведут ко мне Милаву, – коротко бросил хан слуге, даже не глядя на него.
Низко поклонившись, прислужник исчез за пологом. Скоро, кланяясь, в юрту вошла старуха, что смотрела за его жёнами и наложницами.
– Княгиня здесь, великий хан, – она подобострастно заглядывала в глаза Илдею.
За ней воин вёл высокую, статную женщину, скрутив её руки за спиной.
– Подведи ко мне, – негромко бросил хан.
Воин в три шага преодолел разделявшее их расстояние и, оставив женщину перед хозяином, снова поклонился и вышел вон.
Илдей рассматривал свою добычу. Княгиня была немолода, но всё ещё хороша собой. Красивое лицо, где нет и следа морщин, густые косы, что спадали по спине, широкие бёдра, бархатная кожа.
Пленница замерла в одной длиннополой рубахе. Илдей знал, что не тронули её воины. Слишком драгоценный трофей, такой полагался только ему.
Милава смотрела прямо в глаза мужчине, в её взоре читалось лишь презрение и ненависть, и никакого страха.
Старуха подошла к княгине и, схватив за косу, попыталась склонить её голову:
– Не смотри в глаза хану, – прошипела она.
Княгиня же, оттолкнув ведьму рукой, точно надоедливую мошку, всё так же стояла, не желая кланяться захватчику.
Илдей ухмыльнулся:
– Оставь нас, – велел старухе.
Склонив голову, та поспешила выйти из юрты.
Хан обошёл Милаву, любуясь красавицей. Горда, непокорна. Тем слаще будет поставить её на колени, как объезженную кобылицу.
Взяв нож, разрезал рубаху, любуясь женским телом, ощупал высокую грудь и крутые бёдра. Лицо Милавы исказилось от ненависти, повернувшись к Илдею, она плюнула ему в лицо.
Хан отступил на шаг от пленницы, утёрся, а потом со всей силы, наотмашь ударил её по щеке, отчего голова Милавы запрокинулась, и женщина с трудом удержалась на ногах. Утерев кровь, выступившую на губе, она также гордо выпрямилась, взгляд стал отрешённым, понимала княгиня, какую участь готовит для неё кочевник. Что быть ей одной из его наложниц и умереть не дадут – строго стерегли слуги полонянок.
Илдей злобно оскалился, схватил Милаву за косы и с силой швырнул на своё ложе. Княгиня извернулась и пнула хана в живот, тот побагровел от злости. С силой ударил пленницу под рёбра, отчего она скорчилась, хватая ртом воздух.
– Ты станешь у меня послушной, – негромко сказал хан, развязывая пояс халата.
Стремительно подойдя к распростёртой женщине, снова и снова бил её в живот, пока она не обмякла и не перестала сопротивляться. Трогать красивое лицо не стал, кто же уродует такую добычу?
Лишь под утро истерзанную, еле переставлявшую ноги, отпустил Милаву Илдей, долго ещё довольно скалясь вслед княгине.
Глава 7
Интерлюдия
Могута Мстиславович
Воевода в одиночестве сидел в дружинной избе, в большой трапезной, задумчиво глядя перед собой и хмуря кустистые брови, нет-нет, поджимая губы. Его размышления прервал неожиданный посетитель – Мокша. В его ведении была забота об оружии дружины, также он договаривался с кузнецами о починке и новых мечах, и кольчугах, заказывал у мастеров луки и стрелы. Неприятный человек, себе на уме, но сметливый, потому и держался столько лет на службе у князя.
Невысокий, худой, с жиденькой бородкой, что клочками торчала на его скулах и подбородке. Редкие волосы едва прикрывали розовую кожу затылка. Держался он всегда подобострастно, ходил, наклонившись, точно в поклоне. Маленькие глазки невнятного цвета постоянно бегали, создавая неприятное впечатление. Недолюбливал его Могута, вот уж у человека не дознаешься ничего толком, всё норовит юлить, ровно уж на сковородке.
Крадучись подошёл Мокша к воеводе.
– Здрав будь, Могута Мстиславович, – молвил он, и, прижав шапку к груди, низко поклонился.
– И тебе поздорову, Мокша, говори, зачем пришёл.
– Не гневайся, воевода, а только ропщет дружина, что княжну решили к посажению готовить. Бояре тоже недовольны. Куда уж слабосильной девице городом владеть? Надо бы послать весть в Чернигов, чтобы отправил Гостомысл Велирадович посадника (прим. автора – глава города, назначенный князем), не сдюжит Настасья Братиславовна, одолеют нас степняки при первом же набеге.
Нахмурился Могута, грозно глянул на собеседника:
– Уж не хочешь ли ты смуту в городе поднять, Мокша? Али забыл, как правила Вежей княгиня Предслава, пока сын малолетний Олег в силу не вошёл? Разве не выстоял тогда город супротив врага, разве гнали тогда в полон степняки народ наш? Опечалена княжна смертью родителя и братьев, да только разумна она, как и её мать, не допустит Настасья разорения Вежи. Пустое все твои разговоры. А коли услышу, что народ мутишь, да бояр подговариваешь, сам твой поганый язык и вырву, чтобы знал своё место! – голос воеводы стал низким, рокочущим, как далёкие громовые раскаты. И тона он не поднимал, но оттого его речь стала внушительнее – до дрожи в поджилках.
Мокша съёжился под гневным взглядом Могуты, затряс бородёнкой:
– Смилуйся, воевода, разве я супротив княжны? Только о городе и пекусь!
– Без тебя найдётся кому позаботиться. Да и послали уже гонца к Гостомыслу, как решит князь черниговский, так и будет.
Могута поднялся из-за стола, давая понять, что разговор окончен, Мокша склонился перед воеводой и бочком убрался восвояси.
Тревожно было на душе у старого воина, и впрямь мог народ воспротивиться княжению юной девицы. Отошлют тогда Настасью в Чернигов, пришлёт князь своего человека или кого из меньших братьев посадит владеть Вежей. Не знают они, какова жизнь на тревожной приграничной территории, мнят себя великими воинами, а раз приехав, да повидав орды степняков, что, точно оголодавшие волки зимой, нападают раз за разом на город, бегут под крыло Гостомысла, подальше от беспокойной границы. Плохо тогда жителям, нельзя Веже без заступника. Настенька, хоть и молода, да отец учил её наравне с братьями, как при осаде город удержать да оборонить от врага. И сегодня, беседуя с княжной, убедился воевода, что не сломило её горе, здравы речи, правильны. Сумеет Настасья позаботиться о люде Вежинском, не даст в обиду степнякам!
Завтра обойдут они с княжной город, там и поглядит воевода, что предложит Настасья, сдюжит или нет?
***
Настасья
Проснулась я, едва за окном заголосили петухи, приветствуя новый день. Солнце только показалось на небосводе, стыдливо выглядывая из-за края земли. Губы сами собой изогнулись в лёгкую улыбку и вдруг неожиданно подумалось, а почему княжне дали имя Настасья? И пусть в моём времени оно было однозначно русским, но сейчас же десятый век и язычество. Весьма любопытный вопрос, надо будет потом уточнить у воеводы.
Тряхнув головой, разбудила Алёнку, та тут же подскочила с лавки, сонно потирая глаза.
– Готовь мне платье, Алёнушка, пойду я в город с Могутой, погляжу, что там натворили печенеги.
Чернавка засуетилась, готовя нижнюю рубаху и выбирая наряд. Вот ведь напасть, а на стену-то, как я в платье полезу, перед солдатнёй? Стыду не оберёшься потом!
– Алёнка, а принеси ты мне одежду братьев, примерю.
Глаза девчушки округлились:
– Помилуй, княжна, да где это видано, чтобы девица в мужских портках ходила! Срам-то какой! – тихо лепетала напуганная девочка.
– Так ты сама посуди, мне на стену подняться надо, разве ж пристало княжне перед дружиной подолом мести?
Алёнка лишь глазами захлопала, уставившись на меня, как на заморское чудище.
– Да мне же Дана все косы вырвет, коли узнает, что нарядила я княжну в мужскую одёжу!
– Скажи, я так велела. Вот что, неси штаны, а сверху наденем сарафан, только выбери какой попроще, не время красоваться.
Алёнка ещё помялась, но покорно отправилась выполнять приказ.
Платья я никогда не любила, предпочитая удобные джинсы, а здесь мне было совсем тяжело, длинная рубаха путалась в ногах, юбка цеплялась при ходьбе так, что приходилось следить за каждым шагом. Но привыкать, приспосабливаться к новому всё же придётся.
Вскоре вернулась чернавка, неся несколько штанов и рубах, руки девочки дрожали, выдавая волнение.
– Не бойся, Алёнушка, наденем сверху сарафан никто и не заметит, – я старалась успокоить напуганного ребёнка.
Длинную нижнюю рубаху в штаны не заправишь, она топорщилась, собираясь вокруг ног и бёдер. Надела короткую рубашку одного из братьев, выбрала штаны по размеру и натянула сарафан, глянула в зерцало (коей тут была начищенная медная пластина). И пусть отражение было не таким чётким, к какому я привыкла, но вполне приемлемым: и выглядела я, прямо сказать, ужасно! Штаны, стянутые на поясе, топорщились под сарафаном, я стала похожа на мешок с картошкой, просто кошмар! Так только народ на улице пугать: увидят меня люди и впрямь решат, что умом тронулась. Улыбка сама собой тронула губы.
Вдруг Алёнка встрепенулась:
– Погоди, княжна! Я что придумала! – и унеслась из комнаты, махнув подолом.
Вернувшись, она разложила передо мной широкую нижнюю рубаху и плотную шерстяную юбку.
– Вот, понёва (прим. автора – домотканая шерстяная юбка) твоей матушки.
Алёнка сняла с меня мужскую сорочку, затянула штаны потуже на талии, сверху надела просторную рубаху, затем расшитую сорочку и подвязала длинную понёву. Толстая ткань юбки скрывала штаны, со стороны и незаметно, что под низом мужская одежда.
Довольно кивнув, отправилась во двор. Могута уже ждал меня, беседуя с одним из гридней. Стоило мне показаться, как они сняли шапки и почтительно поклонились.
Так, с воеводой и с одним из дружинников мы и направились к главным воротам города, я решила дойти пешком, чтобы получше разглядеть поселение.
Вскоре вышли к выезду из города и поднялись на стену. Вежа стояла на естественном холме у излучины Снов-реки, куда выходили вторые ворота.
Перед городскими стенами был первый невысокий земляной вал, на втором уже возвышалось само укрепление, сделанное из дерева в два ряда. Простенок засыпали землёй и камнями. Над воротами высилась башня, откуда вёлся обстрел по неприятелю. Изнутри вдоль стены шёл заборол – помост, где дружинники обозревали окрестности и отстреливались от степняков через узкие щели – скважни.
Я забралась на стену и оглянулась. Привольно раскинулась Вежа среди раздолья полей. Широкая дорога вела от ворот к детинцу, где и расположились княжеские палаты, стена, что шла от ворот внутреннего укрепления, была сплошной, деля город на две части, за ней виднелся прямоугольник стен, что окружали детинец за второй линией защиты, далее город змеился небольшими улочками, ведущими ко вторым воротам. Там, по словам Могуты, жили в основном ремесленники: кузнецы, ткачи, древоделы, кожевники, гончары.
Дома все были деревянными, где совсем маленькие чёрные избы с узкими небольшими окошками почти под самой крышей, а где и просторные хоромы с надворными клетями, огороженные плетнем. Многие строения украшены затейливой резьбой.
Перед воротами детинца расположилась небольшая городская площадь в окружении высоких деревьев, коих было много и по улицам, по весне, должно быть, город утопал в зелени.
По улицам словно муравьи, сновали люди, катились телеги со скарбом, город жил своей жизнью. Только чёрными шрамами тут и там выглядывали останки пожарищ.
За вторыми воротами по берегу реки расположился большой посад (прим. автора – неукреплённый пригород, расположенный за стенами города). Дома там были обнесены частоколом, эдакие маленькие крепости. Оно и понятно, люди жили в постоянном страхе перед печенегами.
Я расспрашивала Могуту обо всех укреплениях, пусть лучше считает меня глупой, чем проворонить слабое место в обороне города. Узнала, как несут службу дружинники на стенах, когда меняются караулы. Осмотрели мы и ворота, массивные, укреплённые железом – такие с наскока не возьмёшь.
Показали мне и оружие печенегов, отвоёванное в набегах: луки, сабли, дротики, метательные копья. Но вот что стало неожиданностью и для меня, и для воеводы: в последнем набеге кочевники использовали железные крючья, к которым привязали верёвку, на равных расстояниях разделённую узлами. По такой можно подняться и на стену. Теперь стало понятно, как прорвали оборону степняки и смогли в таком количестве проникнуть в город. Каждый метр стены не защитить. Вызнали кочевники, где слабые места крепости. Руками такие крючья не закинуть, по всей видимости, использовали луки. Только как гридни проглядели их уловки?
Вернувшись в детинец, воевода позвал одного из служивых. Скоро во двор вышел высокий воин, курчавый, синеглазый с курносым носом.
– Скажи мне, – повернулся к нему Могута, – как не углядели, что лезут на стену печенеги?
– Не гневайся, батюшка-воевода, да только не было раньше такой напасти, пока отгоняли врага от ворот Вежи, пробрались степняки со стороны Снов-реки, там, где делит стена город пополам. Никогда раньше не совались туда степняки, оплошали мы, не заметили.
– Да, – Могута запустил пятерню в волосы, – сам я тоже хорош. Дружину увёл к воротам, в детинце только ближних гридней и оставил. Видишь, Настенька, не могут наскоком нас печенеги взять, выдумывают хитрости. Ко всему надо быть готовыми.
Я стояла, покусывая сорванную сухую травинку, думая, как поступить дальше. Наши сборища реконструкторов не прошли даром, я хорошо помнила рассказы об обороне городов и укреплении стен. Пришла пора применить знания на практике.
– Скажи, дядька, – кликнула Могуту, – почему так мало людей было на стенах?
– Что ты, Настенька, так князь же на охоту с дружиной уехал, разве не помнишь?
Вот ведь оплошность. Таких деталей я и в самом деле не знала.
– Позабылось мне, всё как в тумане до сих пор, – надеюсь, Могута поверит такому откровенному вранью. А что делать?
Воевода внимательно поглядел в мои честные глаза и чуть слышно вздохнул:
– Твоя правда, сам до сих пор хожу как в воду опущенный, где уж тут девице всё упомнить.
Сдаётся мне, не поверил Могута ни одному моему слову. Только делать нечего, слово, как говорится, не воробей. Впредь надо быть осторожней.
Я поднялась в свою светлицу, кликнула Алёнку.
– Принеси мне всё для письма, – девчонка кивнула и убежала прочь. Минут через пять принесла она деревянную дощечку покрытую воском и большой лист, светлый и тонкий, но явно небумажный.
– Вот, княжна, ваша цера (прим. автора – дощечка для письма, покрытая воском) и кожа (прим. автора – листы из телячьей кожи, выделанной особым способом). Сложила всё на стол, туда же отправились гусиные перья и чернильница.
Я с любопытством разглядывала письменные принадлежности. И как же всем этим пользоваться?
К цере прилагалось писало – деревянная палочка с заострённым концом. Дощечка была покрыта толстым слоем воска, так что рисунок просто выцарапывался на нём. Не став тратить на свои художественные потуги кожу, взяла церу и принялась наносить план крепости, пока ещё свежа память.
Позже вместе с Могутой подумаем, как укрепить городские стены, не ровён час будет ещё набег и тогда всем нам придётся очень туго.
Глава 8
А ночью завьюжило. Мороз давно подкрадывался на мягких лапах в полуночи, одевая лужи первым хрустким ледком, расписывая окна узорами, но зима до этого дня не спешила вступать в свои права, напоминая о себе лишь ночными заморозками.
В эту ночь начался снегопад, поутру город оделся в новую белую шубку. Намело так, что нижний этаж княжеского терема скрылся в сугробах.
Алёнка принесла мне платье. Я, пока одевалась, смотрела из окна, как расчищают слуги двор от белых завалов, звонко смеясь, играют девушки с гриднями в снежки.
– Позови мне Могуту, – обернулась к чернавке.
– Так вас к трапезе ожидают, – растерялась девушка.
– Ничего, это важнее. Скажи, пусть на крыльце меня ждёт, я сама спущусь к нему.
Алёнка стремглав убежала. Я, накинув на себя длинную шубу, отправилась вслед за ней. Люди, веселившиеся во дворе, увидев меня, притихли. А мне так хотелось самой побегать, кидая снежками в озорных девушек и дружинников, плюхнуться в мягкий, словно перина, сугроб, прокатиться на санках с горки. Эх!
Прервав мои мечтания, подошёл Могута в одной телогрейке поверх рубахи.
– Давай с тобой, дядька, прогуляемся до ворот, – после приветствия огорошила я воеводу. Тот удивлённо глянул, но перечить не стал.
– Погоди, княжна, велю сани запрячь.
– Не нужно, пройдёмся пешком, дорогой поговорить с тобой хочу, да не бери никого с собой в попутчики, не нужны нам сейчас чужие уши.
Могута насторожился, нахмурился, но потом кивнул:
– Как скажешь, Настасья, погоди только кожух (прим. автора – зимняя верхняя одежда) надену.
Много ли надо бывалому воину на сборы? Уже через пару минут воевода показался на пороге дружинной избы. На нём был тулуп, который здесь звали кожухом, длиною до колен, сшитый из шкур, мехом вовнутрь, подвязанный широким поясом – кушаком. Голову согревала шапка, также на меху.
Выйдя со двора, мы неспешно шли по дороге к главным воротам. Путь уже был расчищен, народ здесь просыпался с первыми лучами солнца, зимний день короток, а работы много.
– Скажи мне, дядька, где сейчас живут погорельцы, чьи избы спалили дотла? – мне хотелось позаботиться о людях, тяжело пережить суровую зиму простым крестьянам.
– Знамо где, у родни, до весны, пока сами отстроить свой дом не смогут.
– А есть ли у нас лес для постройки?
– Как же не быть, Настасья. Что ты задумала? – воевода пристально посмотрел мне в глаза.
– Сейчас избы поднять можно?
Могута задумался, помедлив с ответом:
– Можно курные избы срубить, да только семье это не всегда под силу, да и земля сейчас уже мёрзлая.
– Распорядись дать погорельцам дерева и пусть дружинники твои помогут, сам назначь, кого считаешь нужным. Не дело людям по чужим углам мыкаться.
– Воля твоя, княжна, – богатырь недоверчиво смотрел на меня, словно ожидая подвоха. Сразу за несколько изб не беритесь, пусть лучше всей ватагой одну потом другую поднимут и так сколько понадобится.
Воевода молча кивнул, явно прикидывая в уме, кого можно отрядить для постройки. День воинов тоже расписан по минутам, не только дозор, но и ежедневные тренировки, забота об оружии и дружинной избе. Слуг у них не было, гридни вели хозяйство сами: готовили, чинили одежду и кольчуги, топили печи. Моё поручение удивило Могуту и он не стал скрывать своих эмоций: князья заботились о народе и нередко помогали отстроить разрушенные после набегов дома, но лишь выделяя лес, чтобы поднять избу, а семья уже справлялась дальше своими силами.
Показались городские ворота, на заборолах тут и там виднелись дозорные, дежурила охрана у въезда.
Выйдя за город, я внимательно оглядела всё кругом. Первый земляной вал, за ним второй, на котором и соорудили стены. От времени почва осела и утрамбовалась, получилась эдакая небольшая площадка перед деревянным укреплением, с неё-то, вероятнее всего, и были запущены стрелы с крючьями, полёт утяжелённой верёвкой стрелы не может быть долгим.
– Скажи, дядька, как скоро нам ожидать набега степняков? Удержат ли их сугробы?
Могута почесал голову, оглядев поля.
– Удержит, как не удержать. Куда тут на коне проехать, если снега, почитай, по грудь доброму скакуну.
– Как долго можем мы не опасаться нападения?
Воевода на мгновение задумался.
– Не любят печенеги воевать зимой, да только Илдей не просто так под Вежей сколько лет сидит, а значит, и весны дожидаться не будет. Скоро начнётся бескормица, лошадям не отыскать себе пропитания под снегом, пойдут степняки по окрестным деревням, зерно и сено для коней добывать. Не обойдут и Вежу. Почитай, треть дружины перебита в последнем бою, хан это тоже знает. Решит, что сейчас, когда помощи от Чернигова ждать ещё долго, момент подходящий, чтобы захватить город. Хитрить стали ордынцы, что ещё придумают, только богам известно, да кто им подсказывает, крючья не сами они сладили, советник появился у Илдея, не иначе.
– Вот как, значит, и мы поспешим. Созывай народ, станем укреплять стены. Да не медли, пусть сегодня же приступают.
– Что ты задумала, Настасьюшка?
– А вот что: сгребайте весь снег от первого вала к стенам, делайте горки, такие покатые, чтобы человеку на них невозможно было подняться. Везите воду из реки, заливайте вокруг всей крепости. На вале вбейте колья, скажи мастеровым, пусть побольше наделают. Потом там тоже всё водой зальёте. Не будем медлить, возвращаемся в палаты, кликни, дядька, люд, пусть весь город выходит.
Мы повернули обратно, Могута подозвал какого-то боярина, который ехал по своим делам на санях, он нас вмиг домчал до терема. Ушёл воевода отдавать распоряжения.
Я тоже не собиралась сидеть сложа руки. Переодевшись в мужское и подвязавшись понёвой, велела подать мне душегрейку (прим. автора – короткая шубка), в долгополой тяжёлой одежде много не набегаешь.
Народ уже стал собираться под стенами города, когда на санях приехали мы с воеводой. Пришли и все свободные от караула дружинники. Могута, бросая короткие приказы, прошёлся промеж людей, и работа закипела.
Таскали снег, везли воду из Снов-реки, на помощь вышли даже дети, каждый понимал, что если захватят город печенеги, никому не поздоровится.
К вечеру на втором вале соорудили высокую снежную гору, окаймлявшую город, поливали её водой и снова засыпали снегом. Перед стенами залили настоящий каток, валы не давали воде растечься, на морозе она быстро замерзала, закрывая все подходы к городу.
Справились и мастеровые, сами вызвавшись вбивать колья в мёрзлую землю. Скоро вал ощетинился, заграждая путь врагам. Пока оградили только перед главными воротами, мастеровые обещали в ближайшее время вбить колья вокруг всей Вежи. Обнесённые участки заливали водой, если и удастся подняться коннику, то тут его будет поджидать ледяная ловушка.
Стены также обработали снаружи, наледь не позволит крючьям зацепиться. Дело это было нелёгким, следовало так пролить только внешнюю стену, чтобы вода не попала на заборола и не стала помехой гридням. Дружинники никому не доверили это дело, сами занявшись укреплением.
Я вместе со всеми таскала снег и воду в деревянных вёдрах, рядом плечом к плечу, трудился и Могута. Он с ободрением то и дело поглядывал на меня.
Когда высыпали на небосклоне первые звёзды, работы были отложены до утра. Взобравшись в сани, мы поспешили в терем, голод давал о себе знать.
В течение дня добрые хозяюшки приносили нам пироги и блины, прибегали и сенные девки с едой для работников, вот только рассиживаться было недосуг, и, перехватив по пирогу, так и трудились, жуя на ходу.
