Голос был настолько хорошо знаком, что не пришлось даже поворачивать голову, чтобы выяснить, кто это. Вепрю оставалось только усмехнуться, однако Сосунок, который знал Ливерганта по фотографиям, дёрнулся, но был тут же оглушён и брошен на пол.
– Глупенький, – Ливергант мыльным пузырьком выплыл на передний план. – Сосунок – он и есть сосунок. Но вы-то, Сергей Алексеевич, как вы-то могли подумать, что я вдруг окажусь глупее вас? Вы же меня хорошо знаете. Или всё-таки не настолько хорошо? А, Сергей Алексеевич? Может, вы предпочитаете, чтобы я называл вас Вепрем?
– Целиком на ваше усмотрение, Аркадий Данилович, – вежливо ответил тот.
– Вот и прекрасно, я рад за вас, очень рад. Можно, я задам вам один нескромный вопрос?
– Ради Бога.
– Объясните, зачем все-таки вы забрались в каюту моей дочери? Дело ведь не в деньгах?.
– Конечно, нет, Аркадий Данилыч. Не в деньгах. В чемодане.
– Замочить его, падлу, – раздался из-за спины чей-то грубый голос. Видимо, один из охранников, да еще новенький, иначе он предпочёл бы помолчать.
Вепрь не спеша повернулся. Точно, охранник. Незнакомый. Землистый цвет лица, черные кучерявые волосы, длинные черные усы. Глаза навыкате с мутными, желтоватыми белками. Автомат на боевом взводе. Горец, надо полагать, горячий. В общем-то, симпатичный человек, досадно будет, если придется его убить.
– Помолчи, Ахмет, – взмахнул Ливергант рукой и снова обратился к Вепрю:
– Вы считаете, что я вас боюсь, Сергей Алексеевич?
– Что вы, как можно. Почему вы должны меня бояться?
– Ну-ну, не скромничайте, вас многие боятся. Потому-то Магистр вас и нанял, ибо понял, что вас лучше иметь в друзьях. Говорят, он вас убил, когда поймал со своими деньгами… Вернее, теперь уже с моими деньгами.
Вепрь поправил его:
– Он пытался меня убить. Но вы же знаете, как сложно это сделать.
– Да, знаю, Сергей Алексеевич. Поэтому даже и пытаться не буду. Я даже ничего не сделаю этому мальчику, – Ливергант кивнул на лежавшего на полу Сосунка. – Я просто скажу вам пару дружеских слов…
Он подошел к стоящему в углу холодильнику, открыл его и извлек оттуда бутылку настоящего шотландского виски, уже наполовину пустую.
– По рюмочке, Сергей Алексеевич?
– Знаете, не откажусь.
– Вот и правильно. Вот это по-нашему.
Ливергант наполнил рюмки. Они выпили.
– Вы собирались сказать мне пару дружеских слов, – напомнил Вепрь.
– Да, хотел. Вы давно знакомы с Лизой?
– Да как вам сказать… собственно, мы с ней незнакомы вовсе. Она меня сегодня видела впервые. Что касается меня, то недели три назад мне показал её на пляже один мой знакомый. А я со своей стороны навёл справки.
– Хм-да. Я понимаю. Хотя справки ваши – сущее барахло по сравнению с той правдой, которую вам надлежит знать. В любом случае вы очень рисковали, Сергей Алексеевич, когда подарили ей свой перстень.
Они одновременно повернулись к кровати, на которой в вечернем платье и туфлях, уткнув голову в подушки, лежала мертвецки пьяная Лизанька Ливергант. Она отчаянно сопела. Отец помог повернуться на бок и, взбив подушки, накрыл голые ноги измятым покрывалом. Наклонившись, чмокнул дочь в обиженно надутую щёчку.
Это не было игрой на публику, Ливергант в самом деле, судя по слухам, безумно любил свою дочь и жену. Вепрь верил этим слухам – иначе зачем бы тот повсюду таскал за собой обеих?
– К делу, – Ливергант резко отвернулся от дочери. – Ахмет, проводи товарища, – он кивнул на Сосунка, – в какое-нибудь надёжное место. Мне с Сергеем Алексеевичем надо поговорить на серьёзную тему.
Горец «кивнул» стволом автомата и звонким шлепком выпроводил Сосунка из каюты. Второй охранник, уперев автомат прикладом в бедро, вопросительно уставился на Ливерганта преданными глазами и, получив одобрение, оставил своего хозяина один на один с его закадычным врагом.
Ливергант достал из коробки сигару, откусил кончик и шумно её раскурил.
– Я хочу познакомить вас со своей супругой, Сергей Алексеевич, – заявил он, покончив с этой процедурой.
Вепрь искренне удивился, но вида не подал.
– Между нами, девочками, Аркадий Данилович… Зачем вам это?
– Не мне. Вам, Сергей Алексеевич, вам. Уверяю вас, вы ещё останетесь мне благодарны. А уж после этого мы сможем спокойно поговорить о том, стоит ли вам продолжать работать на нашего жалкого старичка Магистра. С вами вместе, Сергей Алексеевич, мы сможем ой какие великие дела вершить!
И он дружески подмигнул Вепрю. Тот насторожился – это у Ливерганта получилось вполне правдоподобно. Он сиял, как начищенный пятак. Похоже было, что он чертовски доволен собой.
Они вышли из каюты, оставляя у себя в кильватере дорожку табачного дыма, прошли немного вперед по узкому коридорчику и вскоре остановились у дверей другой каюты.
– Здесь, Сергей Алексеевич. Одну секунду…
Ливергант костяшками пальцев трижды стукнул. Глянув на Вепря, заговорщицки ему улыбнулся.
– Входите, открыто, – отозвался женский голос.
Ливергант распахнул дверь;
– Прошу вас, Сергей Алексеевич:
Чувствуя себя не совсем уверенно, Вепрь шагнул через порог.
У высокого трюмо подле иллюминатора, на квадратном, обтянутом велюром пуфике сидела разодетая женщина с белым холодным лицом. В ушах её блистали бриллианты. Держа перед глазами зеркало, она осторожно водила кисточкой по чёрным дугам ресниц. Не отрываясь от своего дела, она покосилась на вошедших и улыбнулась:
– Проходите, Сергей Алексеевич, не стойте в дверях, это надолго.
В глаза бросилось сходство женщины с дочерью. Хотя что здесь премудрого? Но… она чертовски напоминала…
Вепрь встал как вкопанный. Кого она напоминала, он понял, когда увидел в зеркале своё растерянное отражение.
– Думаю, вопросов нет, – довольным голосом произнес за спиной Ливергант. – Вернее, их появилась масса, но все они не ко мне.
Он бесшумно покинул каюту.
Женщина закрыла баночку с тушью и, поставив её на трюмо, часто моргая, уставилась на Вепря. Тот почувствовал, как по виску скатилась капелька пота.
Он медленно подошёл к ней, придвинув стул, сел рядом. Растерянность уже прошла, мысли снова стали ясными. Он поймал себя на том, что широко улыбается.
– Ну, здравствуй, – сказал он, хлопнув себя по коленям. – Можно сказать, доброй ночи… Нет, как ловко он это провернул! – Вепрь покачал головой. – Ну, как у тебя дела, мама?..
***
На улице было морозно и темно, ветер завывал, поднимая с твердого наста колючую снежную пыль, и, свивая ее в мутный смерч, настойчиво стучался в заиндевелые стёкла.
Под толстым пуховым одеялом было тепло и уютно, вылезать не хотелось дьявольски, хотя радио на кухне пропикало восемь утра уже минут десять назад.
В комнату снова заглянула мама.
– Сергей, поднимайся немедленно, – сказала она раздраженно. – Я из-за тебя на работу опоздаю, а ты опоздаешь в школу. Давай вставай скорее, завтрак остывает.
Не «Сереженька» и даже не «Сережка», а «Сергей». Значит, мама в самом деле опаздывает. Через минуту она зайдет в комнату, сдернет одеяло и поставит на ноги как миленького. А снаружи холод собачий, стоит только откинуть одеяло, как вмиг покроешься гусиной кожей и начнешь трястись, клацая зубами.
И в школу так не хочется! На улице минус сорок, да ещё ветер, кидающий в лицо жгучий снег. Он забирается в шубу, просачивается в валенки, а до школы идти минут десять…
"А может быть, у меня болит зуб?" – вдруг подумал он. Но сразу же отогнал эту мысль прочь: до больницы еще ближе, чем до школы, и у мамы там знакомый стоматолог, дядя Ваня Филипьев из десятой квартиры. Угодить к нему в кресло совсем не улыбается.
"У меня болит голова, – внушил он себе. – Болит горло, и я охрип. У меня температура".
– Сергей, ты что, ещё не встал?! – это опять мама. – Я предупреждала тебя… Ну-ка быстренько вставай, пока я ремень не взяла.
– Ма, я, кажется, заболел, – хрипло произнёс он. И напрягся, ожидая маминой реакции. Серёжка учился в первом классе и подобных финтов ещё не выкидывал.
Мамина реакция была неожиданной. Что-то прошептав, она вышла из комнаты. Сережка прислушался. Мама в прихожей разговаривала с отцом. Вернее, говорила только мама.
– Иди разбирайся сам со своим сыном, – зло говорила она. – У меня уже нет времени с вами возиться. Один на больничный ушел, второй тоже срочно заболел… Займись ребенком, хватит в книгу пялиться. Целыми днями читаешь, не надоело ещё?
Послышался скрежет застегиваемой на сапогах «молнии», открылась и снова захлопнулась входная дверь. На секунду стало совершенно тихо, даже ветер за окном перестал завывать. Потом скрипнули половицы, дверь в комнату приоткрылась, на полу появилась полоска света из прихожей. Папа спросил:
– Ты не спишь?
– Нет, не сплю, – ответил Серёжка. Нормально ответил, не хрипя и не скуля.
– Ты правда заболел?
– Не-а… Просто в школу неохота.
Серёжка вытащил голову из-под одеяла и посмотрел на отца. Он прошел в комнату, прикрыл за собой дверь и сел на кровать.
– А я вот правда заболел, – сказал он грустно.
– Я знаю, – вздохнул Серёжка.
У отца был бронхит, и он уже вторую неделю сидел дома. Сначала его хотели положить в больницу, потом выяснилось, что мест нет, и тогда знакомая докторша, тетя Рая Филипьева, вызвалась колоть ему уколы на дому.
– У вас сегодня контрольная? – поинтересовался папа.
– Нет. Просто не хочется идти и всё.
– А я не ходил только на контрольные. Принципиально. Не на все, конечно, а выборочно, когда считал, что данная работа недостойна внимания такого великого математика, каким я себя считал.
Серёжка хихикнул:
– Ты был великим математиком?
– Я считал себя великим математиком, – поправил папа. – Это не одно и то же. Но вообще-то в точных науках я был весьма подкован… А может, мы с тобой чайку попьем, как ты к этому относишься?
– С вареньем?
– С клубничным… Если ты, конечно, напечешь блинов.
– Я бы напёк, – сказал Серёжка, – да у нас нет масла, а в магазин я не пойду.
– Почему?
– Я ведь болею, ты что, забыл?
– Ах да… А мы у соседей займем. Много надо?
– Да нет, не очень. Совсем маленечко.
– Тогда я сбегаю к Серосовиным, а ты заправляй постель и одевайся.
Он снял со спинки стула Серёжкину одежду и бросил её на кровать.
Через полчаса они уже сидели на кухне и пили горячий чай из огромных кружек. На тарелке ароматно дымилась в два пальца толщиной стопка блинов, а в вазочку было налито клубничное варенье, в которое они поочередно макали блины. На столе перед ними стоял маленький сторублевый телевизор с крошечным экранчиком, на котором суетились и что-то там пищали миниатюрные чёрно-белые фигурки.
Потом они затеяли генеральную уборку квартиры. Перемыли полы и посуду, папа пропылесосил, а Серёжка надраил хрусталь и поставил кипятиться шприцы, потому что скоро должна была прийти тетя Рая Филипьева делать уколы. Потом, с чувством выполненного долга усевшись на диван, решили перекинуться в карты.
Когда пришла тетя Рая, битва в покер была в разгаре.
– Быстренько, миленькие мои, быстренько! – шумела тетя Рая. – Мне надо ещё успеть разогреть плов и пообедать!
От неё пахло морозом, мокрым снегом и больницей. Под усыпанной снегом шубой у неё был белый халат и два свитера.
– Давай, Алексей, готовься. Серёжка, неси шприцы. А ты, кстати, почему не в школе? Филонишь? Мой дуралей тоже сегодня не пошёл. Горло, кричит, болит, ухо стреляет и температура высокая. Я ему поставила градусник, потом захожу, а он его об одеяло натирает. Ах ты, балбес, говорю, ну-ка сейчас же вставай и шуруй в школу! А потом подумала и махнула рукой – чёрт с тобой, сиди дома. На улице мороз страшенный, ветрище, не дай Бог и вправду прихватит.
Сделав укол, тетя Рая ушла домой обедать. Наигравшись в карты, они тоже пообедали вчерашним борщом, дружно выпили по кружке молока и решили вздремнуть.
– Надо позвонить маме на работу, – вспомнил Сережка, забираясь под одеяло. – Пусть на обратном пути купит масла. Надо же отдать Серосовиным…
Папа провёл рукой по его волосам.
– Мама сказала, что сегодня задержится, – сообщил он. – У неё много работы.
– Всё равно надо позвонить…
– Позвонишь. Спи.
Проснувшись, он первым делом подбежал к окну и раздвинул шторы. Термометр за стеклом показывал тридцать пять градусов мороза. Ветер стих, и все на улице было белым и застывшим, только искры плясали на снегу, отражая лучи низкого дремлющего солнца, замершего в безоблачном небе. Где-то похоронно загудел невидимый реактивный самолёт, разом поглотив все остальные звуки, и стало словно бы даже темнее. Как всегда, от самолётного гула у Серёжки неприятно сдавило грудь. Задернув шторы, он быстро отошёл от окна.
– Я тоже не люблю этот звук, – услышал он и повернулся. За спиной стоял папа с книгой в руке: он, видимо, услышал шуршание раздвигаемых штор и заглянул сюда.
– Действительно мерзкий звук, правда? – подойдя к окну, папа опёрся о подоконник рукой. – От него всё внутри леденеет, а когда он стихает, словно из глубины выныриваешь и начинаешь удивленно озираться, как будто ищешь кого-то… Не знаю, может, это только у меня такое ощущение?
– У меня тоже, – отозвался Серёжка. Растёр пальцами слипающиеся глаза. – Пойду позвоню маме, – сказал он. – Пусть купит масла, надо же Серосовиным отдать.
Трубку на том конце провода сначала долго не брали, а потом подняли, но говорили куда-то в сторону. Наконец женский голос сказал:
– Да, слушаю…
Это была не мама. Серёжка знал ту женщину – он не однажды был в маминой конторе и знал многих.
– Здравствуйте, тетя Вера. А маму можно?
– Это ты, Серёженька? Здравствуй-здравствуй. А она уже ушла, мутер твоя, отпросилась сегодня пораньше. А ты что хотел, Серёжа?
– Да нет, тёть Вер, ничего. Мне мама была нужна.
– Ушла-ушла, уже минут сорок как ушла. Должна уже быть дома…
– Ничего не понимаю. – Сережка недоуменно посмотрел на отца. – Тетя Вера Ложкина сказала, что мама уже давно ушла, а тебе мама сказала, что сегодня задержится…
– Да, в самом деле странно, – опустил почему-то глаза папа. – Наверное, обстоятельства изменились и у мамы какие-то срочные дела. Ты ведь знаешь нашу маму. Вот, помнишь, и в прошлый раз… – начал он и осёкся, закусив губу.
Про какой "прошлый раз" он хотел сказать, Сережка так и не понял.
– Там по телевизору какое-то кино детское идёт, – замялся отец. – Интересное, про браконьеров. Пошли посмотрим?
В его голосе чувствовалась напряженность, но Сережка не обратил внимания. Услышав про фильм, сын кинулся в комнату и упал на диван перед телевизором. Он не видел, как отец рукавом рубашки вытирает пот со лба.
…Мама пришла около восьми вечера. Остановившись на лестничной площадке поболтать с соседкой, она смеялась и что-то громко рассказывала. Сережка понял, что у неё сегодня хорошее настроение. Войдя в квартиру, она в сапогах прошла на кухню и водрузила на стол сумку с продуктами. Сережка моментально подбежал и засунул в сумку нос. Там лежал пакет картошки и обмороженная курица.
– Ох, замаялась я сегодня, – сняв шапку, мама встряхнула ее над раковиной. Крупицы снега посыпались, как песок. Мама расстегнула дубленку, размотала шарф и устало опустилась на табурет. С сапог на пол падали подтаявшие кусочки снега, на глазах превращаясь в маленькие лужицы.
– Устала как собака. – Облокотившись о стол, мама прикрыла глаза. Вид у нее и в самом деле был очень усталый.
– Что, работы было много? – поинтересовался незаметно появившийся в дверях папа. Он встал, оперевшись плечом о косяк, и скрестил на груди руки. Вид у него почему-то тоже был усталый.
– Много, – ответила мама, не открывая глаз. – А что ты хотел, в самом деле, – всё-таки конец года. Целый день не разгибалась.
– Угу, – кивнул папа, а мама вдруг открыла глаза.
Серёжке стало неуютно, будто родители в одну секунду стали для него чужими людьми.
– Ой, мамуля, – обняв маму, он прижался к пушистому свитеру. – А я ведь днём звонил к тебе на работу. Хотел сказать, чтобы ты купила масла. Мы с папой пекли блины и заняли не много масла у Серосовиных.
– И что? – как-то сипло спросила мама.
– Ничего… Тетя Вера Ложкина сказала, что ты минут сорок как ушла и уже должна прийти домой… Где ты так долго была, мама?
В следующую секунду он, испуганно зажмурившись, лежал на полу, и ушибленное о стол плечо с каждым мгновением болело всё сильнее. Мама стояла над ним большая и грозная.
– Вы что – слежку за мной устроили?! – визгливо закричала она. – Может, вы уже и шпиона за мной приставили?! – она повернулась к папе. – Сам придурок, так ещё и ребёнка обучаешь!
– Мамочка, не надо, – захныкал Серёжка.
– Что не надо?! – еще громче и визгливее закричала та. – А за родной матерью следить надо?! Я тебя научу свободу любить, мерзавец такой!
Мама несколько раз сложила свой шарф и с размаху ударила Сережку по спине. Потом еще и еще раз, потом по лицу. Шарф был мокрый от снега и очень холодный. Больно не было, просто стало нестерпимо обидно, и слезы хлынули из глаз сами собой.
– Мерзавец, маленький мерзавец!
Мама замахнулась ещё раз, но опустить руку не успела. Папа схватил её за запястье.
– Прекрати немедленно! – гаркнул он. – Нечего на ребёнке свою злость вымещать… Серёжка, иди в свою комнату, успокойся.
Сын, всхлипывая, вышел из кухни. Мама рванулась было за ним, но папа руки её не выпустил, и она остановилась как вкопанная.
– Задержись, – сказал папа. – Мне надо с тобой поговорить…
В комнате Сережка сел возле кровати на колени и, уронив голову на одеяло, продолжал тихо плакать. "За что она со мной так? – думал он, всхлипывая. – За что? Ведь я ничего не сделал. Я даже не сказал ничего плохого, а она… шарфом по лицу".
О чём родители говорили на кухне, он не знал, слышно было только, что разговор идёт на повышенных тонах и говорит в основном папа. Потом голоса перенеслись в прихожую, сделались еще громче. Потом неожиданно наступила тишина. Всего на секунду. Вслед за этим мама отчетливо выкрикнула:
– Ну и чёрт с тобой! Плевать я на вас хотела!
Оглушительно хлопнула дверь. Удаляясь, зацокали по лестнице каблуки сапог.
Папа вошёл в комнату, сел на пол рядом с Серёжкой и потрепал его по волосам.
– Ты уже не плачешь?
– Мама ушла совсем?
– Нет, – ответил папа. – Она вернётся.
***
За окном слышалось гудение автомобильных сигналов и ворчание моторов. В загадочной последовательности мигали огни фар и стоп-сигналов, шурша и сыпя искрами, проносились по площади Ленина полупустые троллейбусы. Гостиница «Сибирь» уже начинала забывать про дневную тишину и приступала к своей вечерней жизни с гомоном и шумом – её самый большой в городе ресторан стремительно наполнялся, люди много пили, ели и смеялись, однако в номере люкс на третьем этаже царила тишина, только ложечка тихо звенела по стенкам чашечки, размешивая в крепком кофе сахар.
Наконец Светлана устала от молчания.
– Мне жалко их, – сказала она, сделав крошечный глоток. – Поначалу убить была готова, а теперь вот стало жалко. Причём не столько Серёжку, сколько его самого. А вообще-то я сама сглупила, не надо было мне срываться, кричать, шарфом махать этим дурацким. Можно было соврать что-нибудь, дескать, так, мол, и так – он бы поверил. Он всему верит. Мало ли где я могла быть, правда? По магазинам ходила, а потом подругу встретила – тысячу лет не виделись, зашли к ней, поболтали. Не заметила, как время пролетело… А впрочем… Я и не хотела врать. Я и Серёжку-то ударила, чтобы Алексей разозлился, вытряс из меня наконец всю правду…
– А он, значит, не вытряс, – сжав в карманах кулаки, заметил Аркадий. – Значит, он не мужчина. Я бы вытряс. А вот сына ты зря ударила, детей вообще бить нельзя.
– Да я и не била его! – вскинулась Светлана. – Подумаешь – пару раз шарфиком шлёпнула!
– Шарфиком? – задумчиво переспросил Аркадий. – Он колючий, мокрый, тяжелый от воды… И в лицо… Нет, и шарфиком тоже нельзя. Нехорошо это. Серега у тебя хороший парень.
Она махнула рукой:
– Ты же его совсем не знаешь, как ты можешь судить?
– Ребёнок есть ребёнок. А вообще-то меня это мало интересует. Я хотел бы знать, что ты всё-таки решила?
Она надолго замолчала. Отпила кофе, поморщилась, добавила еще ложечку сахара и вновь стала размешивать. Аркадий терпеливо ждал, пожевывая фильтр сигареты.
– Не знаю, – наконец проговорила она. – Ещё ничего не знаю. Это только кажется, что так легко всё бросить, обо всем забыть, уехать чёрт знает куда. А как сказать им, что я решила их бросить? Как объяснить Серёжке? Или, может быть, ты хочешь взять его с собой?
Аркадий нахмурился.
– Ты должна сделать выбор сама, – ответил он. – Ни на что подталкивать я тебя не буду. Ты только пойми, я беру тебя не на время, не для того, чтобы отдохнуть в Сочи. Я беру тебя навсегда. Решать тебе. Учти, времени у тебя осталось мало. Через две недели я уезжаю к родне в Астрахань, а потом – Сочи, Прага, Берлин и вся Европа. Выбор за тобой.
Он подошел к ней, присев у ее ног, поцеловал сложенные на коленях руки.
– Я нанижу бриллианты на эти пальчики, – прошептал он, по очереди целуя каждый палец.
– Мне не нужны бриллианты, – ответила Светлана. Она видела, что Аркадий начинает возбуждаться, и ей захотелось немного пококетничать.
– Зато мне нужна ты, – судорожно задышал он. – Я всегда мечтал усыпать свою жену алмазами.
– Я ещё не твоя жена…
– Ты будешь ею!
Он вдруг вскочил, подбросил её, как куклу, легко поймал на руки и швырнул на постель.
– Здесь тепло, – он рывками развязывал галстук. – Тебе не нужна кофта и эти идиотские джинсы. Я вообще не переношу на женщинах штаны. Я люблю платье.
– Посмотрела бы я, как бы ты заговорил, если бы на тебя в сорокаградусный мороз напялили платье. Здесь тебе не Сочи, это Сибирь…
Разговор происходил шепотом, Светлана медленно раздевалась. Потом Аркадий упал на постель рядом с ней, сгреб в объятия и, уткнувшись в ее шею, замер. Она почувствовала, как он покусывает ей горло. Запустив пальцы в его шевелюру, она закрыла глаза. Постепенно он сползал все ниже, не оставляя на шее и груди нецелованного места. Тогда она принялась расстегивать пуговицы на его рубашке…
***
Он отвёз её домой, когда была глубокая ночь. Чёрная дорога петляла между черными домами, а с темного неба валил черный снег. Мороз к ночи заметно отпустил, видимо, устал за пять дней, да и ветра уже не было, так что снег падал медленно и важно, большими ленивыми хлопьями.
Аркадий проводил её до подъезда и поцеловал на прощание. Она отстранилась и посмотрела на возвышающуюся над ней громаду дома. Было очень тихо.
– Никто не видит, – успокоил он. – Все уже давно спят. Нет освещённых окон, кроме одного на третьем этаже.
– Это моё окно.
Его глаза расширились. Он посмотрел на нее удивленно, перевёл взгляд на окно, потом снова на неё. Светлана со вздохом развела руками:
– Он ждет меня. Я пойду.
Она повернулась и зашла в подъезд, но не успела за ней захлопнуться дверь, как он крикнул:
– Ты подумай! Хорошенько подумай! У тебя осталось две недели!
Светлана не ответила. Открыв своим ключом дверь квартиры, она молча разделась и прошла на кухню. Алексей мирно дремал за обеденным столом, уперевшись лбом в кулак. Она села рядом. Несколько минут сидела не двигаясь, затем осторожно дотронулась до его плеча. Муж моментально проснулся, поднял голову и уставился на нее сонными глазами. Светлана схватила его руку и прижала к груди.
– Лёшенька, прости, – всхлипнула она. – Миленький мой, прости, это я во всем виновата, я просто дура у тебя… Извини меня, ладно?
Алексей тяжело вздохнул. Ни слова не говоря, включил самовар, а когда тот подогрелся, налил чай. Две чашки.
Молча они выпили чай. Глядя перед собой, Алексей вымыл чашки и ушел в спальню. Светлана приняла душ, тщательно осмотрела себя и только затем последовала за ним.
Положив подушку под спину, Алексей полусидел в постели. Над головой горел ночник, источая мягкий жёлтый свет. Держа перед собой книгу, Алексей делал вид, что читает, но было заметно, что взгляд его рассеянно скользит по самой кромке страниц.
Светлана присела рядом, на край кровати. Пятернёй разлохматила его и без того растрёпанные волосы.
– Лёшенька, не молчи, – попросила она. – Если хочешь, ударь меня.
– Очень хочу, – ответил Алексей с каким-то равнодушием. – Жаль только, что это не в моих принципах.
– Не надо никаких принципов, – Светлана погладила его по волосатой мускулистой руке. – Накричи на-меня, обзови как-нибудь, надавай по щекам…
– Ты где была? – глухо спросил Алексей.
– У Люды Строговой, – ответила Светлана. – Я хотела остаться у нее ночевать, но потом не смогла, передумала… Если ты не веришь, позвони, спроси у нее, – она подала ему телефон с гулко заколотившимся сердцем. – Позвони, проверь. Номер я тебе сейчас скажу…
– Не надо, – остановил ее Алексей. – Я тебе верю.
Она с облегчением поставила телефон на место. Выдернула у него из рук книгу, бросила её на тумбочку и, погасив светильник, скользнула к нему под одеяло. Прижалась щекой к его плечу.
– Ты правда мне веришь? – спросила она.
– Нет, – ответил он. – Просто я тебя люблю.
***
